Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Неприметная серая горлица опустилась на ветку дерева, осмотрелась по сторонам. Город пробуждался в холодной рассветной дымке, люди выходили из своих домов на улицы. На стене городской крепости прогуливались дозорные, к реке направлялись несколько бедно одетых женщин с корзинами — полоскать выстиранные вещи. То были прачки с натруженными, загрубевшими и изуродованными стиркой руками, получавшие за свой тяжёлый труд сущие гроши.       Чумазый и большеротый мальчишка-оборванец лет десяти прицеливался, чтобы попасть камушком в птичку на заборе, как вдруг за его плечом раздался скрипучий, старческий голос:       — Эй, малец! Бездельничаешь с утра пораньше?       Птица упорхнула, раздосадованный паренёк обернулся и увидел уродливую старуху — низкорослую, горбатую, с большим крючковатым носом и впалым ртом. Самыми отталкивающими выглядели её глаза — мутные и блёклые, точно выцветшие, а одета она была в потёртый и заплатанный, мешковатый, видавший виды чёрный балахон, подпоясанный простой верёвкой вместо кушака. Голову старухи покрывали вязаная шапочка и старый платок, а за плечами у неё висела холщовая котомка.       — А тебе что за дело, бабка? — хмыкнул мальчишка, неприветливо скривив пухлые потрескавшиеся губы. — Что хочу, то и делаю.       — Так я ж, милок, не в укор тебе сказала, а ты сразу грубить принялся, — проговорила старая горбунья, морщинисто улыбаясь. — Дела мне до твоих занятий нет никакого, ты соколик вольный, молодой, ноженьки резвые — отчего ж им не бегать, дороженьки не топтать? Хоть по деловым надобностям, хоть по отдыху досужему. А поскольку вижу я, что ты не занят — значит, время у тебя имеется словечком со мной перемолвиться. Вот и скажи-ка мне, друг любезный, как сей город называется?       — Гудок это, — ответил мальчик, заворожённый певуче-ласковыми оборотами речи старой женщины. И в свою очередь полюбопытствовал: — А ты, бабка, пришлая?       — Пришлая, милок, пришлая, — закивала старуха. — Знахарка я, людей от хворей лечить умею. Хочу тут у вас поселиться; может, и пользу народу здешнему принесу. Не знаешь ли ты, нет ли тут какого-нибудь домика пустого, бесхозного?       — Знаю, пожалуй, — подумав, кивнул паренёк. И, лукаво склонив голову набок, прищурился: — А что мне дашь, коли покажу?       — Деловой какой, — усмехнулась старуха. — Отблагодарю, не обижу, коли покажешь жилище. Мне и лачуга ветхая сгодится.       — Ну, пошли за мной, бабуся, — кивнул мальчик.       Старая женщина шагала медленно, постукивая своей клюкой и шаркая ногами в войлочных чунях на кожаной подошве, и парню приходилось то и дело останавливаться и поджидать её. Наконец они пришли в бедную часть города, застроенную скромными деревянными домиками; в самом конце улицы стояла старенькая, вросшая в землю избушка с дырявой крышей и заколоченными наглухо окнами.       — Ну вот, — показал рукой на это убогое жилище мальчик. — Домишко худой совсем, крыша вся в дырах, а стены в щелях. Как по мне — жить тут нельзя. Но ты сама просила развалюху старую показать, так что не обессудь!       — Коли подправить, подлатать, то и можно жить-то, — кивнула старуха. — Ежели труд приложить, из любой лачуги жилище годное сделать возможно. Благодарю, милок. Вот твоя награда.       И на грязную ладошку мальчика легла серебряная монетка. Тот даже свои светло-голубые, опушённые русыми загнутыми ресницами глаза вытаращил: для него это были огромные деньжищи.       — Ого-го! Вот так награда! Благодарствую за щедрость, бабуся! — раскланялся он. И тут же с готовностью осведомился: — А не надобно ли тебе ещё какую услугу оказать?       — Поглядим, — загадочно молвила горбунья. — Работа для тебя, может, и сыщется. Всё лучше, чем птиц без толку бить!       Домик чем-то был похож на неё саму — такой же косой, приземистый и древний. Судя по всему, пустым он стоял уже не первый год и никому был не нужен. Знахарка толкнула скрипучую дверь и вошла внутрь. Жилище состояло всего из одной комнаты; печка, стол с лавками, пустой сундук — вот и вся обстановка.       — Годится, — проговорила старуха. — А коли ты такой услужливый, малец, и не прочь подзаработать, так вот тебе следующее дело: раздобудь мне вязанку дров! Печку протопить надобно, а то холодно уж на улице, а дом выстуженный стоит. Денежку я тебе дала, расплатишься. А принесёшь — ещё дам.       — Это я мигом! — воскликнул мальчишка, предвкушая щедрую награду.       Он убежал, а пожилая странница села на лавку. Неуютным выглядело заброшенное жильё, всюду грязь, пыль, тенёта... Слюдяные оконца толстым слоем паутины заросли, а один угол был прогрызен мышами. В углу у печки сиротливо притулилась куцая метла; рука с узловатыми старческими пальцами поднялась, слегка взмахнула — и орудие для уборки ожило, подпрыгнуло, заплясало, да как давай подметать! В несколько взмахов пол стал чистым, тенёта по углам исчезли, а пыль пропала. Хорошенько прочистилась и печка — как изнутри, так и снаружи; она уж много лет не использовалась по назначению, а потому её тоже требовалось привести в рабочий вид и взбодрить.       — Так-то лучше, — улыбаясь, кивнула знахарка. Голос её, вопреки дряхлой наружности, прозвучал на удивление молодо.       Вернулся мальчишка не один и не пешком. Соскочив с телеги, гружёной дровами, он кинулся в дом с весёлым криком:       — Бабусь! Дрова приехали, бери, сколько тебе надо!       Знахарка медленно поднялась, прошаркала ногами к порогу и переступила его. Сутуловатый щуплый мужичок с седеющей бородой и усталыми голубыми глазами под нависающими веками тоже слез с телеги, чуть прихрамывая.       — Здрава будь, мать! — буркнул он. И деловито осведомился: — Сколько вязанок дров надобно?       — И тебе не хворать, сынок, — ответила старуха. — Вязаночек пяток мне довольно будет.       — Пяток так пяток, — молвил мужичок. — Изволь, я занесу. Куда сложить?       — А возле печки и клади, добрый человек, — ответила знахарка.       Подхватив две вязанки, мужичок хромой прыгающей походкой вошёл в домик и опустил дрова на пол около печи, затем вернулся к телеге, взял ещё две вязанки, а третью ему помог донести мальчишка. Знахарка, пошарив рукой под полой своей нищенской одёжки, вынула три серебряных монетки. Мужчина посмотрел на неё с удивлением.       — Бабусь, это много за пять вязанок. Это стоимость всей телеги. У меня нету столько сдачи...       Знахарка улыбнулась. Деньги она отдавать не спешила, вместо этого спросила:       — Давно хромаешь?       — Прошлой весной ногу повредил, — ответил развозчик дров.       — И работать стало трудно, — понимающе кивая, проговорила старуха. — Присядь-ка, попробую тебе помочь. Я умею врачевать.       Он сел, и знахарка принялась гладить и разминать его ногу своими морщинистыми руками с узловатыми пальцами.       — Тебе было больно сгибать и разгибать колено, так? Попробуй теперь, — сказала она наконец.       Развозчик пошевелил ногой, согнул её в колене, и его лицо озарилось радостным изумлением, глаза засияли.       — Да ты и впрямь лечить умеешь, бабуся! — воскликнул он. — Выздоровела нога-то!       Он вскочил и прошёлся из стороны в сторону, уже совсем не хромая. Мальчик, следивший за исцелением широко распахнутыми глазами, бросился к нему:       — Батя! Ты перестал хромать! Нога больше не болит?!       — Не болит, сынок, — улыбнулся мужичок.       А знахарка сказала ему:       — Вот и хорошо. Сядь-ка снова, надо и вторую твою ногу полечить. Пока ты хромал, ты опирался на неё, и она работала в два раза больше — и за себя, и за свою больную сестрицу. А значит, суставы сильнее изнашивались. И скоро тоже могут заболеть. Садись, садись.       Мужичок, поражённый её целительскими способностями, с готовностью повиновался. Старуха размяла ему вторую ногу, после чего встала у него за спиной, взяла за плечи и сильным, уверенным движением свела ему лопатки. В спине что-то хрустнуло, отец мальчика крякнул и застонал, а спустя мгновение стало понятно, что его сутулая спина распрямилась. Поднявшись с лавки, он двинул плечами, сделал несколько шагов, а потом обернулся и устремил изумлённый взор на целительницу.       — Бабусь... Ты чудеса творишь. Я как новенький стал, — пробормотал он. — Как будто снова молодой!       — Ну, вот и славно, — добродушно улыбаясь, сказала старуха. И протянула ему три серебряных монеты: — Возьми. Это за всю телегу. Я собираюсь тут поселиться надолго.       У домика была крошечная хозяйственная пристройка — туда-то исцелённый развозчик и выгрузил дрова. Передвигался он теперь быстро, бодро и радостно, явно наслаждаясь каждым движением. Закончив, он спросил:       — Бабусь, что я тебе должен за лечение? Только я бедняк, много заплатить не смогу...       — Если поможешь мне починить крышу и утеплить стены, мы будем в расчёте, — сказала целительница. — Согласен?       — Сделаю всё в лучшем виде, бабуся! — моргая увлажнившимися от радости глазами, воскликнул развозчик. — Плотничать я умею, этим и зарабатывал, пока ногу не повредил... А после ноги и спина заболела, сил не стало. Нанялся дрова возить — семью-то кормить надо. А теперь здоров стал — смогу снова плотницким делом заняться!       — Ну, коли кормилец здоров — и семья хорошо заживёт, — кивнула старуха. — Тогда завтра после обеда и приходи. Всё, что нужно для починки крыши и стен, достанешь сам, я заплачу.       — Приду, бабуся, — опять поклонился мужичок. — Приду, родимая! За то, что здравие мне вернула, всё для тебя сделаю! А может, и сынишка мой тебе чем-то услужить сможет?       — От помощника по хозяйству не откажусь, а то старенькая я уже, ходить мне тяжко, — улыбнулась целительница. — Пусть мне воду из колодца таскает, на торг за съестным бегает и прочие поручения исполняет. Как мальца звать-то?       — Так-то Берило его звать, а по-простому — Берька. А я Молчаном зовусь, — ответил развозчик.       Он даже помолодел на вид — с прямой спиной и бодрой, резвой походкой. Из сгорбленного старика он превратился в мужчину слегка за сорок, коим он на самом деле и являлся, просто жизненные невзгоды и болезни его прежде времени состарили. Его тусклые, угасшие глаза засияли, в осанку вернулась молодцеватость, словом — будто заново родился человек! И заулыбался, а ведь совсем недавно хмурым был, вялым и унылым.       Счастливый от своего чудесного выздоровления Молчан, ещё раз рассыпавшись в благодарностях, уехал, а сынку своему велел с целительницей оставаться и её поручения исполнять.       — Да смотри, чтобы бабуся тобою довольная была! — наказал он. — Она батьке твоему здравие вернула, так что уж будь добр, расстарайся! И во всём ей угождай!       Берька и без наставлений был готов служить целительнице всем, чем только мог. Преображение отца поразило его, и он взирал на старую женщину с восхищением и благодарностью.       — Растопи-ка, милок, печку, да водицы принеси, — дала ему целительница новое поручение.       Мальчишка живо захлопотал по хозяйству. В печке весело потрескивали дрова, на лавке стояли два ведра колодезной воды, а Берька сбегал в гончарную лавку и раздобыл для целительницы несколько посудин для приготовления пищи. Захватив с собой большую корзину, он умчался на торг, а вернулся, кряхтя от тяжести купленных припасов: крупы, масла, муки, яиц, соли, мёда, готового хлеба, лука, вилка капусты и яблок. У соседей он раздобыл немного закваски для теста, и целительница принялась за приготовление пищи.       — Ух ты, какая скатёрочка! — удивился Берька.       Он и не заметил во время своей беготни, как на столе появилась скатерть с вышивкой завораживающей красоты. Пышные цветы переплетались с тяжёлыми и изобильными рябиновыми гроздями, а алые ягодки клевали птички... В одну из таких птах Берька как раз целился утром, и ему вдруг стало совестно.       Наконец целительница поставила на стол пшённую кашу, приправленную луком, и душистый яблочный пирог. У Берьки слюни чуть ли не до пола свесились: нечасто ему доводилось досыта поесть...       — Что ж, милок, обед ты сегодня заслужил, резвыми своими ноженьками свой кусок заработал, — сказала целительница. И добавила наставительно: — Только сперва руки вымой и лицо умой. Негоже за стол чумазым садиться.       Мальчишка повиновался. Правда, мылся он довольно небрежно: в лицо пригоршню воды плеснул, рукавом утёрся — и ладно. Но, увидев, что его работодательница протягивает ему белоснежный вышитый рушник, Берька ощутил очередные угрызения совести: жалко было пачкать такую красоту.       — Погоди, бабусь, я ещё разок умоюсь, а то... Не совсем я чистый, — смущённо пробормотал он. — Ещё пятна останутся...       Второй раз Берька умылся уже на совесть и стал достоин такого красивого полотенца, а также прекрасного сытного обеда. И каша, и пирог были изумительны, целительница потчевала его щедро, и мальчик набил живот до отказа. Сытый и довольный, он охотно отвечал на расспросы и поведал о своём житье-бытье.       — Когда я совсем мальцом был, батя плотничал, и мы хорошо жили, сытно. Нас у мамки пятеро было... Трое сестриц, старший брат и я. Две сестрицы младенцами померли, одна в услужение к купцу в дом пошла, брат на заработки далече подался, да так и пропал, ни слуху ни духу от него... Матушка прошлой зимой застудилась, с месяц прохворала и померла. А батя тоже хворый стал — ногами и спиной. Когда здоров был, работал много, семью кормил, а как занемог, так в возчики дров и подался. Заготовляет-то их он не сам, только возит и продаёт. А я у бати на подхвате.       — А лечилась матушка-то твоя, когда захворала? — спросила целительница.       — Лечилась, как не лечиться! — вздохнул мальчик. — К Барыке, волхву нашему, сходила, он ей какое-то снадобье дал. Гадость страшная, матушку аж мутило с зелья этого вонючего... Да и раскошелиться пришлось, взял волхв дорого за лекарство своё. Поначалу-то оно как будто помогало, поменьше кашлять матушка стала, сил прибавилось... Мы с отцом обрадовались, что поправляется она, ан нет... Помню, ночь была тогда тёмная, непроглядная; как раскашлялась матушка, как раскашлялась! В рог бараний её согнуло, задыхается, лицо посинело, а потом кровь горлом хлынула... И всё, скончалась. Так и не поняли мы с отцом, был ли толк от лекарства, или матушке вообще не следовало его принимать. Кто ж теперь его знает! Жаль, бабуся, тебя тогда здесь не было... Ты бы матушку в два счёта на ноги поставила!       Целительница погладила вихрастую голову мальчика, а тот, растревоженный печальными воспоминаниями, вытер слезу. А потом приободрился и улыбнулся:       — Ну ничего... Матушку уж не вернуть, так хоть батя теперь здоров — и то счастье! Теперь он снова за дело плотницкое сможет взяться, и заживём мы с ним припеваючи! А дрова эти... Ну их к лешему!       Из котомки целительница достала шерстяное одеяло и маленькую подушечку, а вот подстелить ей для отдыха было нечего. Но у неё в распоряжении теперь были быстрые ноги и хваткие руки Берьки, и скоро тот добыл ей и отрез холста, и вязанку соломы. Швейные принадлежности у целительницы с собой имелись, и она довольно ловко изготовила себе пышный соломенный тюфяк для сна.       — Вечереет уж, — сказала она. — Спать-то домой пойдёшь? Здесь мне тебя положить негде, милок, уж прости. Не обустроен ещё дом, не обжит...       — К себе пойду, бабусь, — согласился мальчик. — А завтра, как рассветёт, у тебя буду! Всё, что ни велишь сделать — сделаю, услужу тебе!       — Вот и молодец, мой хороший, ступай, — попрощалась с ним целительница. — Ты славно потрудился сегодня, благодарю тебя за службу.       — А я тебя благодарю за батю моего, за то, что исцелила ты его, бабуся! Доброй ночи тебе. До завтра!       И Берька, отвесив низкий поясной поклон, убежал, а целительница принялась устраивать себе постель на печной лежанке. Сейчас её никто не видел, и её движения из старушечьих и медлительных стали вполне бодрыми, плавными и ловкими, как у молодой женщины. Конечно, и котомочка у неё была не простая, а волшебная; хоть с виду и невелика совсем, но много в ней разнообразного нужного добра хранилось. Достала целительница из неё вышитое постельное бельё и придала своему ночному ложу вполне уютный и домашний вид, вот только лечь ей сразу не удалось.       У соседей, которые поделились с нею закваской для теста, захворал ребёнок. От Берьки они узнали, что рядом с ними поселилась старушка-знахарка, и такому соседству были очень рады. Целительница, конечно же, посетила хворое дитя и одним касанием руки вылечила его, а заодно и с соседями познакомилась. Те были счастливы и бросились к ней в ноги с поклонами. Были они, правда, совсем не богаты, поэтому средств для оплаты лечения сейчас не имели, но пообещали расплатиться, как только смогут.       — Ничего, зато закваска у тебя, хозяюшка, добрая, — сказала целительница. — Я из неё такой пирог испекла, что пальчики оближешь! Будем считать, что мы с тобою в расчёте.       — Бабусь, коли тебе что понадобится — всё сделаем, что в наших силах! — пообещали благодарные соседи. — Всем, чем сможем, поможем!       Попрощавшись с ними, целительница вернулась к себе, помылась в деревянном корытце согретой на печке водой и наконец улеглась. Но не сразу заснула она, долго роняла слёзы в подушку... Иногда она горько всхлипывала, и теперь, когда она снова была наедине с собой, её старческий скрипучий голос перетекал в нежный и серебристый, девичий. О чём или о ком она плакала? Ветхим бревенчатым стенам домика было невдомёк, какая горечь теснилась в её груди, какая тоска грызла и надламывала её сердце. Слёзы падали на вышитую наволочку, напоминавшую ей о покинутом доме — настоящем доме, куда она не могла вернуться, и где остались те, кого она любила.       Понемногу слёзы иссякли, красноватые морщинистые веки высохли и сомкнулись, и усталая целительница погрузилась в сон. Там она слышала голос, который поддерживал её, повторяя: «Ты не одна, я с тобой, моя родная. Каждый миг твоей жизни с тобой».       Пробудившись утром и не успев ещё даже глотка водицы испить, она увидела, что к ней уже выстроилась целая очередь из хворых. Молва быстро распространяется, вчерашнее исцеление ребёнка не осталось людьми незамеченным, и вот — крошечный дворик около старого домика был до отказа заполнен страждущими.       — Бабусь, я сказал им, что ты ещё отдыхаешь, и не пускал! — протиснувшись к ней, объявил Берька.       Целительница улыбнулась и погладила его по вихрастой голове, а потом, вздохнув, принялась за свою привычную работу — приём хворых. В основном пришла беднота, и расплатиться у них было зачастую нечем, но целительница и не заламывала непосильную для них цену. Кто сколько может — и всё. А коли вообще не может, то и даром. Но совсем уж неблагодарными людям было совестно оставаться, потому что исцеление она давала им удивительно быстрое и полное, поистине чудесное, и они обещали целительнице ответные услуги — любые, какие только в их силах. А она, пронизывая каждого из них своими тусклыми, словно бы остекленевшими глазами, видела души и сердца до самого донышка. Ведомо было ей, каков человек — добр или зол, благодарен или чёрств и подл, гнильца у него прячется внутри или алмаз чистый. Но лечила она всё равно всех людей — и чистых сердцем, и с гнильцой, потому что знала: всякий получит по заслугам от высших сил, и не ей было судить их. Не её это дело — судить.       Среди хворых оказалась и одна из прачек, которые прошлым утром шли полоскать на реку. Она жаловалась на боль в пальцах и незаживающие ранки на коже.       — У тебя, милая моя, суставы воспалены от холодной водицы, в которой полоскаешь, — сказала ей целительница. — Коли не лечить их, скоро пальцами двигать не сможешь. Но это ничего, моя голубушка, одолеем хворь твою.       Она легонько погладила изуродованные тяжким трудом руки женщины, и те буквально на глазах наполнились здоровьем и силой. Прачка с изумлением и восхищением сжимала и разжимала пальцы, рассматривала очистившуюся от ранок и разгладившуюся кожу, а потом от чувств расплакалась:       — Ой, бабуся! Перестали болеть рученьки-то мои! Перестали! Чем мне отблагодарить тебя? Денег нет у меня, чтоб расплатиться с тобой, — дозволь, стирать буду на тебя! Хоть так в расчёте будем!       — Хорошо, голубушка, приходи деньков через несколько, отдам тебе в стирку вещи мои, — согласилась целительница. — Когда придёшь, дам тебе ещё мазь целебную для рук, чтоб они и впредь здоровы были.       — Ох, бабуся, вовек благодарна буду тебе! — раскланялась прачка.       Целительница посмотрела на неё ласково и кивнула. Она продолжила принимать хворых, а когда кто-то спросил, как её звать-величать, ответила:       — Зовите меня бабушкой Чернавой.       — А по батюшке тебя как?       — Того вам знать не надобно. Бабушка Чернава я, вот и всё.       Кто-то полюбопытствовал:       — А откель пришла ты, бабусенька?       Целительница усмехнулась:       — Там, откель я пришла, меня уж нету.       Дальше расспрашивать люди не стали: не хочет знахарка отвечать — ну и не надо, главное, чтоб хвори исцеляла. А исцеляла она чудесно, силой обладала огромной, чем вызывала в людях благоговейный трепет. Конечно, многие заметили, что бабуля не так проста, как хотела казаться; хоть и в нищенское тряпьё одета была, а всё же проступало в ней какое-то внутреннее достоинство и величавость, какими обычный бедный люд не обладал. Но если и были у старушки какие-то тайны, то выведывать-выспрашивать их никто не смел. Чувствовалось в этой горбатой и древней врачевательнице что-то эдакое... необыкновенное. Мурашки пробирали по коже и от её голоса, и от взора её выцветших, словно бы незрячих очей, так что любопытный язык сам собой спотыкался и смолкал.       — Похоже, кудесница она могучая, — вполголоса переговаривались люди, уходя от бабушки Чернавы. — Да ещё и посильнее будет, чем волхв наш Барыка... Тот руками исцелять не умеет...       Как бы то ни было, при такой великой целительской силе бабуля вполне имела право на любые тайны, ведь пользу для своего здоровья посетители вмиг оценили.       Вскоре приехал Молчан, и не с пустыми руками, а со всем необходимым для починки и утепления ветхого домика. Он преобразился до неузнаваемости: соскочил с телеги бодро и пружинисто, как двадцатилетний парень, и радостно поприветствовал бабушку Чернаву.       — Ну, что, бабуля, уговор наш исполняю! Будет твой домик если не как новенький, так хотя бы не замёрзнешь в нём зимой!       — Здравствуй, здравствуй, соколик, — приветливо ответила ему целительница, переступая через порожек и складывая руки на животе. — Вижу, полегчало тебе, весёлый стал!       — Да как тут не развеселишься! — засмеялся Молчан. — Я такой силы в себе не чуял с самых младых своих лет! Точно в юность вернулся! Ты меня к жизни возродила, бабуся. Заживём теперь с Берькой! Дрова возить брошу, снова плотничать стану. Как он, кстати — хорошо тебе служит?       — Ох и хорошо, ох и славно, — охотно похвалила мальчика бабушка Чернава. — Шустрый да расторопный, понятливый да толковый сынок у тебя подрастает. Ты его к делу-то своему плотницкому приобщать думаешь?       — Да надо бы учить мальца помаленьку, чтоб не лоботрясничал, — согласился Молчан.       Завизжала пила, застучал топор — спорилась работа в умелых руках мастера, а сам мастер счастлив был вернуться к своему ремеслу, по которому успел соскучиться за время нездоровья. Ох и унылое было житьё, пока дрова-то возил! Затосковал, ненужным и немощным себя ощущая, а теперь, выздоровев, плотник словно крылья за спиной обрёл. И это было видно по его переменившемуся лицу и посветлевшим глазам, к которым вернулся блеск и жизненная сила, радость и уверенный взгляд в будущее.       Молчан в какие-нибудь четыре дня полностью переделал крышу у домика, заново законопатил все щели между брёвнами сруба, а также вставил новые окна: старые рамы рассохлись и обветшали, а кое-где и сгнили в труху. Рукой ударь — и рассыплются... Венцы остались на удивление ещё крепкими, только один угол дома, прогрызенный мышами, пришлось заделать.       — Тебе б кота-мышелова, бабуся, завести, — посоветовал Молчан. — А то мышь — зверь хоть и мелкий, да дюже вреднючий! Сейчас-то я мышиный ход заделал свежей доской, так они её и опять прогрызть могут!       — Верно ты, сынок, говоришь, — согласилась целительница. — Надо будет котика в доме приютить.       После починки в домике стало заметно уютнее: перестало тепло от печки в щели уходить, и стала древняя избушка вполне пригодной для жизни. Мастером Молчан был добрым, работу сделал надёжно, на совесть — как для себя самого. Он, впрочем, и всегда работал без халтуры, но для бабушки-целительницы старался с особым усердием, чтобы отблагодарить её за то, что вернула ему бесценное здоровье. Теперь и жизнь можно было наладить лучше прежнего: доброе мастерство всегда в цене, и коли мастер не ленив, то себя вполне прокормит. А ленивым Молчан никогда не был, просто приуныл и угас, когда хворал, а теперь к нему жизненный задор да сила вернулись, а тоска-кручина улетела, как и не было её.       — Умелые руки у тебя, сынок, — сказала целительница, потчуя Молчана пирогом да кашей. — Благодарю тебя за добрую работу!       — Не благодари, бабусь, не надо! Я только сделал, что следовало, потому как ты мне жизнь вернула, — ответил тот. — Я бы и больше для тебя сделал! Ежели тебе что понадобится — зови.       Целительница улыбалась и кивала. Она знала: добро возвращается. Тосковала она по оставленному далёкому дому и по родным, но добрые люди окружали её и здесь, и оттого она уже не чувствовала себя такой одинокой. Радовалась она, когда прибегал Берька, чтобы помочь ей по хозяйству: воды натаскать, на торг за съестным сбегать; теперь мальчишка стал помогать отцу в плотницком деле, и вся первая половина дня у него была занята, но после обеда он неизменно прибегал к бабушке Чернаве, чтобы подсобить ей в её нехитрых нуждах.       Раз в седмицу приходила прачка Глядяна, чтобы забрать в стирку Чернавины вещи — нательное и постельное бельё. Теперь, став обладательницей чудесной мази, она забыла и о боли в пальцах, и о ранках на коже; всего-то нужно было перед работой нанести капельку средства на руки и хорошенько втереть. Приметливая женщина, конечно, увидела, что постельное у бедно одетой бабушки — из самого лучшего, белоснежного льна, да и вышито богато и искусно, а вышивка — не простая, чудесными искорками мерцающая... Впрочем, лишних вопросов Глядяна не задавала, понимала: перед нею — великая кудесница.       Вскоре и другие прачки потянулись к целительнице. Всем она излечила руки, а несколько женщин купили одну большую баночку мази в складчину, чтобы потом разделить поровну. Расходовалось средство медленно, хватало его надолго: на одно нанесение достаточно было крошечной капельки.       Вот так понемногу обжилась и устроилась целительница на своём новом месте. Не голодала она и не бедствовала, не мёрзла; все, кому она помогла вернуть здравие, норовили оказать ей ответные услуги. Не приходилось ей самой ни стирать, ни в домике убирать: стирали прачки, которым она руки вылечила, а для уборки соседи присылали своих ребятишек.       Приходили к ней лечиться и состоятельные жители города — те платили щедро. А спустя пару седмиц после появления Чернавы в Гудке к ней пожаловали служилые люди от градоначальника. У одного из них щека была подвязана, и время от времени он болезненно морщился.       — Начальник града сего, посадник Лобан Зелиславич послал нас, бабка, узнать о тебе всё, что требуется, потому как пришлая ты, — проговорил он, выдавливая слова явно с трудом, сквозь зубы. — Сама понимаешь, градоначальник обо всех жителях града всё знать должен.       — Понимаю, соколики, — ответила целительница. — Спрашивайте, а я отвечу, как умею.       Перевязанный посланник посадника присел за стол, а второй подал ему большую потрёпанную тетрадь, а также перо и чернила.       — Ну, отвечай тогда, бабка, как звать тебя, сколь тебе лет, какого ты роду-племени и сословия, откель пришла и чем занимаешься!       — Ты, милок, не серчай, коли невпопад отвечу, — морщинисто улыбаясь, сказала целительница. — Я старуха глупая, в ваших делах государственных не смыслящая... Звать меня Чернавой, лет своих я уж не помню, потому как давно на свете живу, со счёту сбилась. Должно быть, уж за сотню перевалило. Сословия я простонародного, а род и племя мои уж давным-давно с лица земли стёрлись, изжили себя, нету родичей у меня живых. Всех я пережила, ворона старая! Откель я пришла?.. А из села Собакина, что на границе со степью. А занятие моё — врачевание, соколик ты мой!       Посадничий посланец, слушая ответы, записывал сведения: «Чернава, старуха, лет более ста. Из люду простого сельского, безродная. Прибыла из Собакина. По занятию знахарка».       — А по какой причине ты свои родные места покинула и к нам в Гудок перебралась? — пожелал он знать.       — А по той, что на родине у себя я уже всем людям помогла, теперь хочу в другом месте помогать, — сказала целительница. — Вот и тебя, голубчик ты мой, вижу, хворь мучает. Сильно болит?       Посланец поморщился, потрогал повязку.       — Коли по правде сказать — света белого не вижу! — проскрежетал он.       — Ну, изволь, помогу тебе, — сказала знахарка.       С этими словами она замахнулась да ка-а-ак врезала ему прямо по больной щеке! Посланец заорал от боли:       — С ума сошла, бабка?!       А в следующий миг у него изо рта вылетел зловонный сгусток, состоявший из гноя и каких-то тёмных, мерзких на вид ошмётков. Вся эта «красота» плюхнулась на стол.       — Не серчай, соколик, не серчай, — приговаривала целительница. — Тебе зуб больной дёргали, да? Дёрнули-то его дёрнули, да грязь, видать, туда попала. Вот и воспалилась у тебя челюсть, загнила. Я тебя не ради оскорбления оплеухой угостила, а чтобы всё гнильё наружу вышибить. Потому как если челюсть не очистить, то её и не вылечить, она дальше гнить станет. А вот теперь и полечить можно.       С этими словами врачевательница мягко и ласково погладила посланца по лицу с больной стороны, после чего размотала ему повязку и пощупала челюсть:       — Ну как, больно теперь?       Посланец вытаращился на неё в изумлении:       — Нет... Не больно.       Целительница кивнула.       — Ну всё, теперь здрав будешь, соколик мой. Заживёт дырка, затянется — глазом моргнуть не успеешь. А за оплеуху не гневайся. У тебя там гной накопился, а вот эти ошмётки, — она показала на мерзкую лужицу, — это когда-то было твоей челюстью. А сейчас это просто мёртвые кусочки твоей кости. Ты же не хотел и дальше эту гадость в себе носить? Твоё счастье, что на кровь зараза не перекинулась! Коли бы в кровь она попала да по жилам разбежалась-растеклась, тебя бы и в живых уж не было, мой милый. На волоске висела жизнь твоя, голубчик, на то-о-оненьком волоске... Вовремя ты ко мне пришёл.       Посадничий посланец с отвращением глянул на исторгшееся содержимое своей когда-то больной челюсти и поёжился. Его припухшая щека на глазах сдувалась, он ощупал её и, не испытав боли, глянул на врачевательницу с искорками уважения во взгляде. Особенно впечатлили его слова о том, что он от своей болячки мог и умереть.       — И вправду полегчало! — признался он обрадованно. И, смутившись, добавил: — Я тебе, бабусь, не успел сказать, что тебе как знахарке положено налог со своих доходов отдавать в городскую казну. Коли жить здесь думаешь — платить придётся, таков закон... Платится налог раз в год. Но раз ты мне помогла, я, так уж и быть, внесу его за тебя на три года вперёд. Из своих личных средств. Сгодится за оплату твоего лечения?       — Сгодится, мой милый, сгодится, — кивнула врачевательница. — Я ведь во всех этих делах государственных не смыслю... Платить-то я согласна, да только куда насчёт налога идти — не знаю.       — А это не изволь беспокоиться, бабуся, — заверил её посланец. — Когда три года истекут, мы к тебе сами явимся, никуда ходить тебе не придётся.       — Вот и лады, — кивнула целительница. — А посаднику от меня поклон передавайте. Коли надобность возникнет — и ему помогу с радостью.       — Передадим, бабуся, — сказали посадничьи люди, раскланялись и ушли.       Увы, увы!.. Что уж греха таить — не совсем верные сведения о себе врачевательница предоставила, но она начинала жизнь на новом месте с чистого листа. Никто здесь не должен был знать о её прошлом.       Засвистели северные ледяные ветра, заалели рябиновые грозди, землю припорошило первым снежком; в одно морозное утро врачевательница, раскатывая скалкой тесто для пирога, мурлыкала себе под нос песенку. Минувшим вечером она снова роняла слёзы в подушку, а во сне её окутывал бесконечно любящий золотистый свет, повторяя: «Я рядом, я с тобой, моя родная». Это было для неё огромной поддержкой, и проснулась она уже не в леденящей неизбывной тоске, а лишь с лёгкой грустью, которая мерцающим зимним покрывалом опустилась на её душу.       В дверь легонько, негромко постучали. Отряхивая руки от муки и вытирая их о передник, целительница пошла открывать. На пороге стоял, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в шерстяной платок с женского плеча, бедно одетый мальчик.       — Бабушка Чернава, — обратился он к врачевательнице. — У меня матушка захворала, кашляет сильно и вся огнём горит, а она ещё и в тягости — дитятко ждёт. Не могла бы ты ей помочь?       При этом мальчик сам шмыгал покрасневшим носом и мотал обильно текущие сопли на рукав.       — Ясно всё с вами, — хмыкнула целительница.       Замешкавшись на мгновение, она обернулась себе за плечо: топилась печка, на столе лежало раскатанное тесто, начинка из варёного пшена, лука и гусятины ждала в миске своего часа...       — Погоди чуток, голубчик, — сказала она. — Сейчас я позову кого-нибудь из соседей, чтоб за хозяйством моим присмотрели, пока я матушку твою лечу.       Мальчик кивнул, с надеждой провожая взглядом целительницу. Кутаясь в накидку из заячьих шкурок, Чернава дошла до соседей; те охотно отправили одну из своих дочек, чтоб доделала пирог и посадила его в печку, а если потребуется, то и вынула, если хозяйка ко времени его готовности ещё не вернётся домой. Оставив девочку-соседку на хозяйстве, целительница пошла с мальчиком к его хворой беременной матери; как она и предполагала, там всё семейство кашляло и чихало, и пришлось лечить всех. Закончив и получив скромное вознаграждение за свой целительский труд, Чернава направилась было домой, но её перехватили прямо на улице: требовалась помощь другим страждущим. Это была обычная зимняя простуда, и врачевательница уже со дня на день ждала наплыва хворых людей, как это и бывает в холодное время года.       Так повторилось ещё несколько раз: стоило ей выйти из одного дома, как её тотчас же на улице ловили и звали в другой. Освободиться ей удалось только к обеду. Соседская девочка с хозяйственным поручением справилась: Чернаву ожидал на столе готовый пирог, а печка уже полностью прогорела. Отрезав ломоть и надкусив его, целительница одобрительно кивнула: и тесто не сырое, и начинка пропеклась. Закончив обедать, она собралась унести пирог в холодные сени, как вдруг снова раздался стук в дверь, но уже не тихий и робкий, как утром, а властный, сердитый: «Бах-бах-бах!»       Чернава знала, кто это, и ждала этой встречи. Гость этот даже припозднился, мог и в день её прибытия в Гудок явиться.       — Доброго дня, с чем пожаловал, господин? — поприветствовала она рослого, темнобрового человека с седеющей бородой.       На госте была шапка из волчьего меха, из-под которой на плечи ему падали редкие тёмные волосы с проседью. Одет он был в меховую безрукавку с кожаным поясом, а поверх неё носил плотный шерстяной плащ. Опирался гость на деревянный посох с набалдашником из волчьего черепа.       — Не прикидывайся, что не знаешь, кто я таков, — сказал он низким, хрипловатым голосом, переступая через порог ногой в добротном сапоге с бисерной вышивкой.       Борода закрывала его впалые, скуластые щёки почти до самых глаз, а чёрные, пристальные зрачки мерцали твёрдыми ледышками.       — Прости, господин, не имею чести знать тебя, — учтиво, спокойно ответила целительница.       Каблуки сапог и кончик посоха гостя застучали по полу. Он обошёл скромное жилище врачевательницы, окидывая его внимательным, цепким взглядом. Должно быть, он ожидал увидеть что-то более впечатляющее, присущее обиталищу ведуньи-знахарки, но ничего особенного его взору не предстало. Ни сушёных трав в вениках, ни нанизанных на нитку грибов, ни булькающих на огне зелий... Всего лишь самый обычный бедный домик, хотя и чисто прибранный, с красивой вышитой скатертью на столе и вышитым рушником на стене. Вдруг глаза его блеснули, и он внимательнее присмотрелся к вышивкам: те чуть приметно мерцали крошечными искорками. Протянув руку к скатерти, гость хотел было приподнять её край к глазам, чтобы получше рассмотреть рисунок, но передумал дотрагиваться.       — Мало ли, какую волшбу ты в стежочки свои вплела, — ухмыльнулся он.       Целительница стояла неподвижно, с виду безмятежно-спокойная и непроницаемая, но жилка на её шее билась быстро-быстро. Не сводя с неё пронизывающего взгляда, гость шагнул к ней и дотронулся тыльной стороной пальцев до её щеки... А в следующий миг облик уродливой горбатой старухи осыпался с неё мерцающими искорками, явив жадному взору гостя прекрасную молодую женщину с большими тёмными глазами, полными звездного блеска. Чистая и прохладная ночная бездна этих очей смотрела отнюдь не робко, а твёрдо и бесстрашно, хотя и не прямо на гостя, а чуть-чуть мимо него. Пепельные от обильной проседи волосы роскошным волнистым плащом окутывали тонкую изящную фигурку кудесницы почти до колен, а её осанка даже в нищенском одеянии сохраняла княжескую величавость и достоинство.       — Чернава Евтихиевна, княгиня Черноозёрская, — с пристально-жутковатым блеском неотступных, жадных глаз любуясь ею, промолвил гость. — Пожалуй, слухи о твоей красе даже преуменьшены, дивная чародейка.       Он хотел дотронуться до её волос, но кудесница отступила на шаг.       — Да, я вдова князя Всеслава Владилича Черноозёрского, но уже не княгиня, а бабка-знахарка из города Гудка, — сказала она. — А ты, как я понимаю, здешний волхв Барыка?       Гость усмехнулся.       — Я же сразу сказал, что ты меня знаешь. И я тебя почуял в первый же день, прекрасная чародейка... Когда такая особа, как ты, прибывает в город, это невозможно не почуять.       — Должно быть, ты был весьма занят, раз явился ко мне только теперь, — двинула Чернава уголком губ в подобии усмешки.       — Можно сказать и так, — ответил Барыка и без приглашения уселся на лавку у стола, широко расставив ноги и не выпуская из руки посоха.       Когда Чернава проходила мимо него, чтобы сесть с другой стороны стола, волхв коварно вытянул ногу, но кудесница не запнулась, а спокойно перешагнула через его сапог, обошла стол и заняла место на противоположной лавке. Волхв, поглаживая бороду, поглядывал на неё с любопытством.       — Хм, а ты, как я погляжу, недурно освоилась, и слепота тебе не так уж мешает, — проговорил он.       — Да, я привыкла, — кивнула Чернава. — Я прекрасно слышала, как стукнула твоя пятка, когда ты вытянул ногу. Дурацкая и совсем не смешная выходка.       — Вон оно как, — промычал Барыка, глядя на неё сквозь задумчивый прищур. — Нет, я вовсе не думал зло подшучивать над тобой, Чернава Евтихиевна. Это была лишь маленькая проверка.       В лице Чернавы ничто не дрогнуло, только глаза двинулись и уставились прямо в лицо волхва, как будто были зрячими... Нет, они по-прежнему оставались слепы, просто кудесница при необходимости всё ещё могла управлять движениями глазных яблок настолько точно, что создавалось впечатление, будто она действительно видит собеседника. У человека, осведомлённого о её слепоте, такой фокус мог вызвать мурашки по коже, но волхв не подал виду. Впрочем, при всей своей проницательности он не придал значения тому, что одна рука кудесницы лежала на столе ладонью вверх — непринуждённо и словно бы небрежно.       — Ну что ж, коли ты увидел, что хотел, давай тогда уже перейдём к делу, — сказала Чернава холодно. — Скажи прямо, для чего ты пришёл, Барыка.       Волхв поставил локоть на стол и подпёр голову рукой, уставившись на кудесницу бесстыдно любующимся взглядом.       — Уж прости, Чернава Евтихиевна, — проговорил он с ухмылкой. — Я волхв, но я также и мужчина. Даже когда ты снова наденешь свою колдовскую личину, призванную скрывать от людей твою истинную внешность, мне уже никогда не забыть, какая красота прячется под обликом старухи. Твоё дивное личико будет преследовать меня в снах.       На миг на лице Чернавы отобразились раздражение и усталость, но она овладела собой. Стараясь не показывать, как ей уже надоело непрошеное мужское внимание, она настояла сухо:       — И всё же давай вернёмся к цели твоего прихода. У меня дел по горло, знаешь ли... Зима настала, народ весь в соплях.       Словно бы в подтверждение её слов, опять раздался стук в дверь — тихонький и вкрадчивый, осторожный. Кудесница поднялась и уверенной походкой вполне зрячего человека прошла в сени. Там она вернула себе облик старухи, выглянула во двор и мягко попросила закутанную в пушистый шерстяной платок посетительницу подождать:       — У меня гость, голубушка. Погоди немного. Как закончу с ним беседовать, так сразу тебя и приму. В дом впустить не могу, уж не обессудь, разговор не для чужих ушей.       — Хорошо, бабушка Чернава, я подожду, сколько надо, — ответила женщина.       Чернава закрыла дверь и вернулась на своё место — по-прежнему в образе старой женщины. Волхв молча смотрел на неё несколько мгновений, а потом щёлкнул пальцами, и кудесница снова стала собой.       — Прости, что докучаю, но так мне больше нравится с тобой беседовать, — с сальной ухмылочкой проговорил он.       У Чернавы чуть дёрнулась верхняя губа: она была уже на грани потери терпения, но всё же сдержалась.       — Ты сам слышал — там женщина на морозе ждёт, — сказала она. — Говори, что хотел сказать. Желательно — сразу суть, без околичностей.       — Что ж, как тебе угодно, суть так суть, — посуровев, ответил Барыка. — Изволь, скажу прямо: ты пришла в мой город. МОЙ! — Рявкнув, волхв припечатал ладонь к столу, но Чернава даже не дрогнула. — Это моё место, я с него кормлюсь. А ты у меня хлеб отнимаешь. Предлагаю следующее: или ты объединяешься со мной и служишь под моим началом на капище, или я найду способ выжить тебя отсюда. Я бы советовал выбрать первое, это нам обоим выгоднее. Но решай сама. Даю три дня на раздумья.       Сбросив личину слащавой любезности, он сразу стал грозным и жутковатым, от него повеяло вьюжным мертвящим холодом, а в его глазах Чернава улавливала знакомый огонь — печать настоящего господина, которому Барыка служил, прикидываясь жрецом Маруши. Волхв бросил напоследок на кудесницу испепеляющий взор и стремительно вышел из домика, чуть не сбив с ног поджидавшую снаружи посетительницу. Та шарахнулась в сторону, провожая Барыку испуганным взглядом, а Чернава быстро вернула себе облик старенькой бабули и позвала:       — Заходи, дитятко!       Посетительница робко вошла. Чернава усадила её к столу, ласково успокоила и стала расспрашивать, что её беспокоило. Та помялась и призналась:       — Ох, бабусь, что-то у меня второй месяц там ноет и тянет. — И она стыдливо показала пальцем себе пониже пупка. — И грязь какая-то тёмная из того места идёт.       — Вижу, женское здравие твоё пошатнулось, — кивнула целительница. — Ничего, дело это поправимое, моя хорошая.       Она приложила руку к низу живота посетительницы, и скоро от недуга не осталось и следа. Обрадованная женщина оставила своё подношение — скатанный в рулон отрез белёного льна — и с многими поклонами и благодарностями удалилась. Льняная ткань была прекрасной, из этого куска можно было сшить несколько рубашек; кудесница убрала вознаграждение в сундук и села к столу, устало обхватив голову руками.       Да, она давно ждала этого недоброго гостя и наперёд знала, что он скажет. Знала и то, что за его приходом последует, и была к этому готова... Но каким же тягучим холодом, какой болотной мерзкой жутью сковывала ей сердце мысль о грядущей встрече! Нет, не с волхвом, а с его настоящим хозяином.       — Не убоюсь тебя, враг безымянный, — шевельнулись её губы в почти беззвучном шёпоте. — Не устрашусь ни морока твоего лукавого, ни рыка твоего звериного, страхом тебе мою душу не обездвижить, обманом льстивым не поработить! Да свершится то, чему дóлжно свершиться.       Все три дня, данные ей Барыкой на размышление, Чернава трудилась не покладая рук, леча хворых. Шли к ней и с простудными недугами, вспышка которых в начале зимы была неудивительна и ожидаема, и с иными болезнями и недомоганиями. Кудесница и не заметила, как трёхдневный срок истёк, а когда на её пороге снова появился волхв, внутренне содрогнулась, хотя и не подала виду. Барыка сверлил её испытующим, грозным взглядом, в котором уже не осталось и тени от того подобия обходительности, с которым он пришёл сначала.       — Ну, что надумала? — спросил он без околичностей.       Спина кудесницы заледенела, а ладони покрылись противным холодным потом, но ни её лицо, ни голос не дрогнули, когда она ответила:       — Нет, Барыка. Я останусь сама по себе. И ты сам по себе оставайся. Небось, хлеб не потеряешь, народу в городе много — и на мою, и на твою долю хватит.       Волхв скрежетнул зубами, злобно зыркнул.       — Ну, сама свою судьбу избрала, — процедил он. — Не захотела мира — получишь войну.       И, скрипя сапогами по свежевыпавшему снежку, ушёл размашистым шагом.       В ту же ночь Чернава проснулась, словно в плечо её толкнули... За оконцем плясали рыжие отблески огня, пахло дымом!.. В одной исподней сорочке кудесница выскочила во двор и колдовским взмахом руки потушила пламя, которое, к счастью, не успело нанести домику серьёзного урона — только чёрные подпалины на углу остались, а новая, переделанная Молчаном крыша даже заняться не успела.       Сердце колотилось так, что воздуха не хватало. Обхватив себя руками и пошатываясь, кудесница дрожала и ловила ртом воздух, а к ней уже бежали соседи:       — Бабусь! У тебя, никак, что-то горело?!       — Да, загорелось немножко, — глухо пробормотала Чернава. — Уже потушила, не беспокойтесь, соседушки.       Глава соседского семейства, Гордей, со светочем осмотрел обгоревший угол дома и покачал головой:       — Похоже, кто-то красного петушка тебе решил подпустить, бабусь. Недоброжелатели у тебя завелись... Вот же злодей какой! Тебя-то подпалил, а про соседские дома и не подумал... Ведь огонь и на нас мог перекинуться!       Чернава даже не сомневалась, чьих рук это дело, и только устало кивнула. Соседи покачали головами, встревоженно поговорили, а потом потихоньку ко сну вернулись. Кудесница, бросив по всем углам дома охранную противопожарную волшбу, а также не забыв защитить ею и крышу, вернулась в постель, но так до утра заснуть и не смогла. Каких подлостей предстояло ещё ждать от волхва? Барыка объявил ей войну и наверняка на поджоге останавливаться не собирался.       Так и вышло. Через несколько дней, когда Чернава возвращалась от больных домой, на неё напали из-за угла. С кулаками не бросились — швырнули тяжёлой глыбой льда с безопасного расстояния. Хорошо, что на кудеснице была защитная рубашка, и опасная ледышка просто отскочила от неё, не коснувшись тела, но испугаться она, конечно, успела. Подосланный Барыкой негодяй не стал дожидаться от кудесницы ответного колдовского удара и тут же рванул со всех ног прочь: видимо, исполнял наставления волхва — просто бросить ледышку, а дальше — не связываться. Волхв, конечно, не мог не знать, что постоять за себя Чернава с помощью волшбы умела ещё как, но целью его было, видимо, не покалечить её, а испортить ей жизнь постоянными нападками и травлей, которые вроде бы и не смертельны, но на нервы действуют весьма неприятно. Поджог тоже не успел нанести вреда ни самой кудеснице, ни её дому, но заставил выскочить на мороз среди ночи в одном исподнем, а потом до утра мучиться бессонницей.       В третий раз улыбчивая и румянощёкая женщина принесла Чернаве корзинку с угощениями. С поклоном вручая целительнице подношение, она сказала, что это — от вылеченных ею людей. Чернава её поблагодарила и благоухающую вкусной выпечкой корзинку приняла, но когда поставила подарок на стол, улыбка сошла с её лица... Что-то заставило её разломить пирожок и всмотреться в начинку, к которой оказались примешаны мелкие камушки. Один неосторожный укус — и можно остаться без зубов.       Подлые выходки сыпались одна за другой. Чернаве и окна разбивали среди ночи, и воду наливали перед дверью, чтобы та к утру замёрзла и кудесница поскользнулась, выходя из дома. И дохлых кошек под дверь подкидывали, и живых блох пытались за шиворот насыпать, и прокисшей мочой с головы до ног облить... А однажды Чернава, выйдя солнечным и морозным утром из дома, обнаружила свой дворик залитым кровью и забросанным потрохами, словно минувшей ночью там творилась страшная бойня. Кровь и потроха оказались свиными, а не человеческими, но приятнее от этого зрелище, конечно, не становилось.       Подобные вещи случались если не каждый день, то раз в пару дней точно. Пока всё творимое Барыкой безобразие можно было причислить к разряду мелких гадостей, Чернава не снисходила до ответных действий и не обращала внимания; волхв же, видя, что его попытки отравить целительнице жизнь цели особо не достигают, решил устроить ей головную боль посерьёзнее.       В один прекрасный день к ней явились люди от посадника и передали, что глава города требует целительницу к себе для разговора. Чернава сразу заподозрила, что и здесь пахло кознями Барыки, но виду не подала и совершенно законопослушным образом явилась пред светлы очи градоначальника.       Богатыми хоромами Чернаву было, конечно, не удивить: ей в прошлой жизни доводилось жить в княжеском дворце. В приёмной палате на высоком троноподобном кресле перед нею восседал сам городской управитель — мужчина в богатом наряде из парчи и мехов, но при этом совершенно непредставительной наружности: небольшого роста, с козлиной бородкой, крючковатым носом и маленькими, близко посаженными глазками.       — Что столбом встала, бабка? Ты слепая, что ли? — грубо сказал ей один из посадничьих приближённых. — На колени перед Лобаном Зелиславичем!       Чернава, прикинувшись глуповатой старушкой, воскликнула испуганно:       — Ой, батюшки, какой грозный да сердитый господин говорит! Ты, соколик, не серчай, глазоньки мои и впрямь не видят, а оттого и не ведаю я, кто передо мною. Прощенья прошу, сослепу не увидела вашего набольшего господина-то! А на колени встать — это я с радостью, но только ежели ты, милок, мне подсобишь, поддержишь бабку старую. А то ножки-то мои больные да деревянные — не гнутся! И спина тоже скрюченная...       Тут подал голос сам посадник:       — Ты, бабка, не придуривайся! Нам известно, что ты ещё вполне бодрая. Как по домам хворых бегать — так ты резвая, а как перед начальством склониться — сразу спина заболела...       — Ой, грозный посадник-батюшка, не серчай! — воскликнула Чернава. — Ходить-то я кое-как ещё могу, это верно. А вот склоняться да разгибаться мне уж трудно. Но коли почтение к твоей особе начальственной того требует, то изволь...       Кряхтя и опираясь на клюку, Чернава опустилась на колени. Удовлетворённый этим, посадник махнул рукой:       — Все вон из палаты! Надобно мне с бабкой с глазу на глаз побеседовать.       Когда они остались наедине, градоначальник поднялся и неторопливым шагом обошёл коленопреклонённую кудесницу кругом. Ростом он был едва ли выше самой Чернавы, а вот надменности в нём — хоть отбавляй. Народная мудрость о таких, как он, говорила: «Мал клоп, да вонюч».       — Ну что ж, бабуля, не буду вокруг да около, — проговорил посадник. — Мне тут доложили, что ты, дескать, не совсем та, за кого себя выдаёшь. Что ты, дескать, особа высокородная, за какой-то неизвестной надобностью изображающая себя нищей старухой-знахаркой. Сие мне видится весьма подозрительным! И цели твои смутны и неясны. Что ты мне на это ответишь?!       — Я догадываюсь, кто тебе нашептал это обо мне, — ответила Чернава, не двинув и бровью. — Поверь, посадник-батюшка, сделал он это лишь для того, чтобы насолить мне!       — Ты не юли, бабка! И ужом на сковородке не извивайся! — грозно нахмурился посадник. — Правду мне отвечай! Кто ты такая и каковы твои истинные цели пребывания в моём городе?! А не скажешь — велю пытать и в темницу бросить! Или наоборот — сперва в темнице голодом поморю, а потом палачу отдам! Под пыткой-то ты всё скажешь, как миленькая! Палач из тебя всю твою подноготную достанет!       — А ты мне пыткой не грози, палачом меня не пугай, посадник-батюшка, — невозмутимо-холодно сказала кудесница. — Разве я что-нибудь дурное в твоём городе сделала? Разве на меня кто-то жалуется?       Посадник замахнулся, но ударить почему-то не решился. Только рявкнул:       — Но-но, поговори мне ещё тут! Дерзкая нашлась! И не таким язык укорачивал...       Впрочем, не только богатырским ростом, но и соответствующим голосом природа градоначальника обделила, и у него вышел не рык, а что-то вроде петушиного вопля. Чернава чуть не фыркнула от смеха, и ей стоило огромного усилия над собой поддерживать каменное выражение лица. М-да, начальничек... Она могла хоть в сей же миг этому петуху клювик захлопнуть одним колдовским мановением, но вместо этого терпеливо и учтиво спросила:       — Так что же, есть ли у тебя, посадник-батюшка, основания в темницу меня кидать да пыткам подвергать? Под основаниями я подразумеваю мои преступные деяния, а не чьи-то злословия и наветы.       Посадник снова попытался изобразить грозный рык, но у него опять не получилось, и он сделал вид, что закашлялся. Прочистив горло, он продолжил допрос:       — Здесь вопросы задаю я! А ты отвечай! Последний раз спрашиваю: кто ты такая и зачем явилась в Гудок?!       — Отвечаю, посадник-батюшка: бабка Чернава я. А в сей город пришла, чтобы людей хворых лечить, — сказала кудесница.       Посадник прищурился, недобро поджал губы.       — Что ж, меня предупреждали, что ты станешь запираться и правду ни за что не откроешь... Ну, на сей случай у меня кое-что припасено!       И с этими словами градоначальник резко взмахнул рукой с чем-то маленьким, блестящим и острым... Чернава успела отшатнуться в сторону, но в край её подола вонзилась мерцающая колдовская иголка. На коленях она стояла в образе старухи, а на ноги вскочила уже в своём настоящем виде, а вместо иголки за край её одежды цеплялась извивающаяся змея. Кудесница разрубила тварь сияющим, как клинок, лучом волшбы, и та, распавшись пополам, растаяла на полу щепоткой пепла. Голос Чернавы прозвенел ледяными бубенцами, когда она величаво и с достоинством отчеканила:       — Я пришла в Гудок с добрыми намерениями и приношу его жителям пользу, исцеляя их от недугов. А вот ты, Лобан Зелиславич, только что чуть не стал орудием в чужих руках, совершив на меня покушение. Тот, кто вложил в твою руку эту иглу, всячески вредит мне и пытается изгнать из города.       Несколько мгновений градоначальник ошеломлённо моргал, а потом пробормотал:       — Кто ты, прекрасная чародейка? Кто ты на самом деле?       — Имя моё тебе известно, а прочего знать не нужно, — сказала Чернава. — Моё пребывание в городе приносит пользу его жителям, этого достаточно. А чтобы ты не болтал лишнего, клювик я тебе прикрою, уж прости.       С этими словами кудесница сомкнула все пальцы одной руки в щепоть перед лицом посадника, изображая этим движением что-то вроде закрывающегося клюва, и Лобан Зелиславич, выпучив глаза, громко икнул.       — Вреда тебе это не нанесёт, лишь предотвратит ненужные разговоры обо мне, — успокоила она его. — Всякий раз при попытке рассказать о том, что ты сейчас видел и слышал, тебя будет одолевать непрерывная икота, и ты не сможешь выговорить ни слова. А теперь прости, у меня много дел. Хворые сами себя не вылечат.       Отворачиваясь от посадника безжалостной красавицей, Чернава беспрепятственно вышла из палаты уже снова старухой. Посадник стоял столбом, провожая её потрясённым взглядом, а когда стража попыталась её задержать, она лишь легонько взмахнула рукой — и воины замерли. Способность двигаться к ним вернулась спустя некоторое время, когда кудесница была уже у себя дома.       Несколько дней было тихо, Барыка новых гадостей пока не подстраивал, и Чернава без помех занималась своим целительским делом. А однажды вечером к домику подъехала богатая повозка, запряжённая четвёркой лошадей, и из неё вышел градоначальник. В руках он нёс ларец, украшенный золотыми узорами и каменьями. У двери он постоял несколько мгновений, словно бы набираясь решимости, а потом постучал.       Чернава отворила. Увидев гостя, склоняться перед ним в раболепном поклоне не стала, лишь проронила:       — Здравствуй, Лобан Зелиславич, чего тебе надобно?       — Я... Э-э... Могу я... Мнэ-э...       Градоначальник то краснел, то бледнел, мялся и заикался, вертя в руках красивый ларчик. Кудесница усмехнулась:       — Прости, посадник-батюшка, не мог бы ты понятнее изъясняться? Я же не полностью тебя дара речи лишила, а лишь немножко. — С лукаво-насмешливыми искорками в глазах она опять изобразила пальцами тот закрывающийся «клювик», после чего пригласила гостя внутрь: — Да ты проходи, не стесняйся.       Чернава стояла перед ним в образе бабули, но разговаривала своим обычным, а не старушечьим голосом. Градоначальник переступил порог, и кудесница лёгким мановением руки заставила дверь за ним закрыться. Тот опасливо покосился через плечо, потом перевёл взгляд на Чернаву. Лицо у него заблестело от испарины, и он, сняв шапку, утёрся ею.       — Уф, — смущённо выдохнул он. — Я... Это самое...       — Ну же, слушаю тебя, — подбодрила его кудесница.       Посадник глубоко вдохнул, выдохнул и выпалил:       — Прекрасная чародейка! Я... Ты... Я ночей не сплю, не ем, не пью, о тебе думаю! Запала ты мне в душу и сердце! Прошу тебя, стань моей! Старую жену я выгоню, на тебе женюсь! Не откажи! А то с ума сойду, от горя свечкой истаю! Прими мой дар!       Он поднял крышку ларца, который оказался набит великолепными драгоценными украшениями. Впрочем, не соблазнял их роскошный блеск кудесницу, она лишь вздохнула:       — Прости, Лобан Зелиславич, не могу я твоё предложение принять и тем самым твою прежнюю супругу обездолить! Не в моих это правилах — на чужой беде счастье строить.       Про себя кудесница устало и досадливо подумала: «Только очередного воздыхателя мне ещё не хватало!» Впрочем, вслух она постаралась ответить мягко и облечь свой отказ в наименее обидные слова, хотя язык так и чесался сказать что-нибудь насмешливое. Уж очень нелеп и неказист был «жених» наружностью своей, да и грубым обращением при первом знакомстве он Чернаву обидел. А ведь она ничего дурного не сделала, напротив — одну лишь пользу жителям Гудка приносила, спасая их от недугов. Разве справедливо за добрые дела темницей и пытками угрожать, кричать и унижать? От Всеслава Владилича такой посадник точно бы по мордасам схлопотал. Увы, не было у Чернавы больше защитников, самой за себя ей стоять приходилось.       — Прекрасная кудесница! — вскричал между тем градоначальник, бухнувшись на колени и протягивая к ней руки. — Не вынесу твоего отказа, лютой смертью погибну!       Опять «лютая смерть»... Чернава чуть заметно поморщилась. Коленопреклонённый, умоляющий посадник невольно напомнил ей о подобном происшествии из далёкого прошлого, вот только прошлое было горьким и пронзительно-надрывным, а настоящее — досадным и нелепым.       — Не бросайся такими словами, Лобан Зелиславич, — проговорила Чернава устало. — И со смертью не заигрывай. Она шуток не понимает. Послушает она твои речи, а потом возьмёт да и исполнит их, когда ты этого совсем не ждёшь. Ступай. И ларчик свой забирай, не нужны мне ни золото, ни жемчуга, ни каменья. Лучше супругу свою подарочком порадуй.       Лицо у градоначальника сделалось отчаянное и горестное, он поднялся и выскочил из домика, запрыгнул в повозку и крикнул вознице:       — Гони! Домой!       Но на этом дело не кончилось. Ещё добрых две седмицы преследовал влюблённый посадник Чернаву, проделывая следующие виды ухаживания: на улице её подлавливал, догоняя на повозке, прямо наземь перед нею на колени бухался и руки тянул раскрытыми объятиями; домой к ней являлся, пронзая её сверкающим страстью взором, и бросал ей под ноги шубы и драгоценности; исступлённо дёргая себя за и без того куцую бородку, грозился руки на себя наложить, коли прекрасная кудесница не ответит взаимностью... В общем, дошёл мужчина до высших степеней отчаянья!       Да уж, устроил Барыка кудеснице докуку... Смекнул коварный волхв, что ей такого рода внимание неприятно, вот и подбросил ей надоедливого поклонника. А между тем уже дошло до смешного: по городу поползли слухи, что посадник влюбился в старую бабку-знахарку, да так, что и о приличиях забыл, и на своё положение наплевал, на посмешище себя выставляя. Да и как тут народу не потешаться: ведь почтенный градоначальник просто как мальчишка голову потерял, проходу бабке не даёт, по всему городу за ней гоняется! Что-то тут нечисто...       Вот и супруга посадничья так же подумала. Приехав к Чернаве, она с порога окинула кудесницу взором, полным отвращения и негодования.       — Ты зачем, ведьма старая, мужа моего приворожила? — вскричала она. — Зачем его позоришь? Ведь над ним уже весь город смеётся!       Назвав жену старой, градоначальник был к ней явно несправедлив: оказалась она особой статной, дородной и величавой, с круглыми сытыми щеками, большими голубыми глазами и подкрашенными дугами тёмных бровей. Понятно, что не девица юная, но женщина вполне ещё сочная и собой пригожая, лет тридцати. И уж точно она не была виновата, что у её мужа приключилась пресловутая «седина в бороду» с соответствующим тычком недобрых сил в... некоторые части его тела.       — А ты, голубушка моя, не кричи, не гневайся попусту, — ласково, миролюбиво ответила кудесница. — Сама посуди: зачем мне, старой бабке, чужой муж? В мои-то годы! Не привораживала я никого, не надобно мне это, да и не занимаюсь я такими делами. Это ты у супруга своего спроси, какая вожжа ему под хвост попала, а мне про то не ведомо. Не я его позорю — он сам себя на посмешище выставляет, гоняясь за мной, как кошак в весеннюю пору. Конечно, негоже это, и надо с этим что-то делать... Коли желаешь, могу тебе зелье дать особое, красоту и манкость женскую увеличивающее. Испробуй, муж на тебя совсем другими глазами взглянет и заново влюбится!       — Хм, — задумчиво похлопав ресницами, потеребила посадничья жена свой пухленький подбородок. — Что за зелье?       — Вот, изволь. — Чернава взяла с полочки за занавеской маленький берестяной туесок с мазью. — Гляди, как действует!       Она посадила себе на щёки пару мазков, растёрла по коже, а в следующий миг предстала перед потрясённой посадничихой в своём настоящем облике. Та руками всплеснула, рот разинула:       — А-а-ах! Вот так зелье!       Чернава по-прежнему сохраняла обольстительную свежесть и стройность двадцатилетней девушки, только дыхание мороза обильно посеребрило скорбным инеем её удивительные волосы, а очи, мерцая древней звёздной бездной, до мурашек загадочно смотрели чуть-чуть мимо собеседника, когда она с кем-либо говорила. Впрочем, она могла повернуть глазные яблоки и прямо на человека, чтобы создать впечатление своей зрячести. Она покрутилась перед гостьей во всей своей «ведьминской» красе, рассыпая серебристые, пронзительно-хрустальные и чарующе-озорные блёстки смеха.       — Зелье хорошее, не пожалеешь, — чувственно промурлыкала она. — А чтоб у мужа на красоту твою страсть пожарче вспыхнула и потвёрже поднялась, капни ему в питьё вот этого снадобья. Это для силы мужской. — Она протянула гостье другую берестяную баночку. — Всего одну капельку, больше не надо! А дальше... Ну, не мне тебя учить, как мужа соблазнять, сама всё знаешь. Ступай, голубушка, и не тужи. Уж постарайся, верни супруга себе, а то его преследование да людские пересуды меня и саму уж донельзя утомили. Где ж это видано, чтоб за древними старухами поклонники ухлёстывали? Это ж курам на смех!       Посадничиха, с надеждой прижимая к себе заветные баночки, заскочила в свою повозку и укатила прочь. Уж если это зелье даже уродливую старуху красоткой сделало, то ей и подавно должно помочь!       И средство сработало — посадник оставил Чернаву в покое, а радостная супруга завезла кудеснице две мошны, туго набитые серебром. По её словам, у неё с мужем начался второй медовый месяц. Барыка же, обозлённый тем, что Чернава вышла сухой из воды, принялся с новой силой строить козни.       Волхв начал распускать в городе слухи, что кудесница сама и насылает на жителей недуги, а потом «лечит», чтобы на этом обогащаться. Он сам нередко прибегал к такому мошенническому и зловредному способу заработка, вот и других своей собственной грязью стремился запачкать. Кто-то вёлся на его россказни, но оставалось и немало людей, не веривших в клевету на Чернаву. Гудок разделился на две части: поддавшиеся внушению Барыки шли лечиться к нему, а сторонники Чернавы получали исцеление от неё.       Понимал Барыка, что в открытом колдовском противостоянии Чернаву ему не одолеть, ему была известна плачевная судьба волхвов, пытавшихся это сделать. Поэтому он и поставил задачу иначе: либо сделать её жизнь в Гудке невыносимой и выжить её отсюда, либо заманить к себе и подчинить. А поскольку его попытки отравить ей существование до сих пор ни к чему не привели, оставалось второе... Было глупо рассчитывать на то, что кудесница покорится по доброй воле, а значит, требовалось придумать что-то особенно коварное и отвратительное, чтобы Чернава уж точно не сорвалась с его крючка. И он придумал.