Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Берька исчез — не пришёл ночевать домой. Отец с ног сбился его искать, весь город обежал... Зашёл он и к Чернаве, чтобы спросить, не видела ли она мальчика. Кудесница с похолодевшим сердцем ответила, что Берька заходил к ней вчера, как всегда, после обеда — натаскал воды и сбегал за съестным, после чего, по его словам, отправился домой.       Не нашёлся паренёк и к вечеру, зато Чернава обнаружила прибитую к своей двери берестяную записку: «Мальчишка у меня. Согласен обменять его на тебя. Если не придёшь сегодня в полночь на капище, ему смерть. Никому не говори ни слова, иначе ему тоже смерть». Подписи не было, зато алел кровавый отпечаток детского пальца.       Чернава бросила записку в огонь и долго сидела на лавке, уронив руки на колени и сцепив пальцы в замок. В её застывших глазах мерцали отблески печного пламени. Встреча с тёмным хозяином волхва дышала мертвящей и удушающей, едкой угрозой, от которой её сердце сжималось в озябший комочек... Решающий миг близился, и кудесница, сомкнув веки, беззвучно молила: «Пособи мне, Учитель... Дай мне сил всё это перенести».       В груди разливался мягкий, ласковый свет, который обнимал её сердце с невыразимой любовью, и слёзы ответной нежности стекали скупыми ручейками по щекам кудесницы. Мягкой пуховкой вербы щекотали её изнутри слова: «Я с тобой, моя родная, каждый миг твоей жизни с тобой. Я делю с тобой каждый твой вздох, каждый удар твоего сердца отдаётся в моей груди. Твои слёзы текут по моим щекам, а твоя улыбка касается поцелуем моих губ».       Летняя ночь дышала безмятежной, чуть горьковатой свободой разнотравья, ласкала ветерком выбившуюся из-под платка прядку волос кудесницы. Но чем ближе было капище, тем тяжелее и смраднее становился воздух, отдавая удушливой болотиной. Обиталище Барыки располагалось на острове, торчавшем недалеко от заболоченного берега озера и соединённом с сушей деревянным мостиком. Заныло над ухом комарьё, и кудесница колдовским взмахом руки создала вокруг себя незримый охранный щит, через который надоедливые кровососы не могли пробиться. Впрочем, и не только они... Когда её нога ступила на мостик, до её уха донёсся слабый и приглушённый, жалобный вскрик. Сердце ёкнуло: мальчик был жив и находился там, за высоким частоколом, окружавшим мрачное святилище.       Обутые в кожаные чуни на ремешках ноги Чернавы ступали по ветхим доскам мостика, и те пошатывались под её шагами. Войдя внутрь частокола, кудесница своими зрячими ладонями увидела огромного, вырубленного из толстого цельного бревна идола с волчьей головой, у подножия которого располагался жертвенник — каменная глыба, вся покрытая засохшими потёками крови от жертвоприношений. Рогатого истукана нигде не было видно: вероятно, образ своего настоящего господина Барыка прятал от людских глаз.       Стон Берьки донёсся снова — из невысокой деревянной постройки без окон, дверь которой стояла настежь распахнутой. Внутри теплился дрожащий свет.       — Барыка! Я здесь! Отпусти мальчика! — воскликнула Чернава, становясь в луч света, падавший из дверного проёма.       Внутри на земляном полу лежал на боку связанный Берька с заткнутым кляпом ртом, а волхв, озарённый огнём треногой жаровни, зловеще и торжествующе улыбался.       — Пришла! Я знал, что ты придёшь, голубушка моя! Ну же, смелее! Иди ко мне!       — Я не сделаю ни шагу, пока ты не отпустишь мальчика, — глухо проговорила кудесница.       — Да он мне больше и не нужен, — хмыкнул Барыка. — Дело своё сделал, приманкой послужил, можно и отпустить.       С этими словами волхв выхватил большой нож для жертвоприношений и со зловещим рыком занёс его над мальчиком. Тот от ужаса сдавленно вскрикнул сквозь кляп.       — Не бойся, малец, я пошутил, — глумливо засмеялся Барыка, но смех его прозвучал как-то неестественно, натужно.       Грубым движением он перерезал верёвки, и Берька, ощутив свободу, со стоном пошевелил затёкшими руками и ногами, размял их, выдернул кляп. Когда он смог наконец подняться, он сразу кинулся к кудеснице:       — Бабуся, бежим скорее отсюда!       — Ступай к отцу, мой хороший, — глухо проронила Чернава, погладив его по голове. — Я чуток попозже приду, мне надобно с Барыкой переговорить.       — Я без тебя не уйду! — не отступал мальчик.       — А ну, пошёл прочь! — рявкнул волхв.       Его глаза полыхнули алым угольным огнём, и волна горячего, дышащего ужасом воздуха прокатилась от него до самой двери, отчего у Берьки встали дыбом все волосы на теле. Рот волхва растянулся в широкую пасть, полную длинных острых зубов, и мальчик с воплем выскочил прочь. Слышно было, как частой дробью протопали его босые ноги по доскам мостика, а когда последний звук его бегущих шагов стих в ночи, Чернава подняла лицо.       — Ну, что тебе нужно? Я здесь.       Барыка, потирая ладони, прошёлся вокруг неё. Он так и мазал по ней жадным взглядом, в котором сверкало неприкрытое торжество.       — Да, ты здесь, моя дорогуша! А куда бы ты делась?! Скажи, ловко ведь сыграл я на материнских струнках твоего женского сердца, а? Все вы, бабы, такие... Как только дело касается детишек, сразу слабеете! И ты, голубушка моя, тоже в первую очередь баба, а потом уже кудесница! Но ты сунулась в такую область, где бабьей слабости нет места, где нужно быть крепче незыблемой скалы и острее смертельного клинка! Что ж, расхлёбывай теперь кашу, которую сама же для себя и заварила! Ты останешься здесь, со мной, и будешь покорной мне... Тогда я, быть может, и посвящу тебя в сокровенную истину своего служения. А пока ступай и приготовь мне ужин! Это будет начало твоей службы.       Позади этой постройки стояла на столбах ещё одна — что-то вроде высокого терема на «курьих ножках», в который вела деревянная приставная лестница, весьма крутая и неудобная для непривычного человека. Чтобы добраться до «сокровенной истины», Чернаве предстояло много раз по этой лестнице спускаться и подниматься, прислуживая волхву, и она, сцепив зубы, поставила ногу на ступеньку-перекладину.       Жилой терем Барыки состоял из трёх комнатушек. В одной из них он спал сам, другая служила для приготовления пищи, третья была чем-то вроде склада ценных вещей, которые несли волхву люди в качестве подношений. Окошки были, но очень узенькие и крошечные, пропускавшие мало света, так что даже ясным днём в жилище царил полумрак. Топилось оно по-чёрному — печь не имела трубы, и весь дым вытягивался в волоковое оконце, отчего потолок и пара-тройка верхних венцов были постоянно чёрными и прокопчёнными. В углу стояла бочка с питьевой водой, которую для волхва наполняли жители города. Правда, на само капище они не заходили, оставляли вёдра на берегу у мостика. Пищей Барыку тоже снабжали, принося и готовую снедь, и сырые припасы — рыбу, мясо, птицу, яйца. Эту дань волхв взимал с людей в качестве платы за проводимые обряды поклонения, а также за колдовскую и целительскую помощь. Впрочем, была ли то помощь в истинном смысле? Вскоре Чернаве было суждено увидеть настоящую суть творимого волхвом «служения».       Поесть волхв любил, для него не было удивительным угощаться порой и глубокой ночью. Кудесница запекла для него куриную тушку и поджарила яичницу. Ни кусочка от приготовленной пищи для себя тот не разрешил ей взять, бросив ей чёрствую горбушку хлеба. Съесть её кудесница смогла, только размочив в воде да приправив рубленым луком и капелькой масла. Вышло что-то вроде тюри — самого простого бедняцкого блюда.       Для сна Чернаве был отведён уголок в комнатке для стряпни — на соломенном тюфяке, брошенном на пол. В первую же ночь Барыка попытался взять её силой, предварительно щелчком пальцев сбросив с неё облик старухи, но едва его обнажённое детородное орудие коснулось внутренней стороны бедра кудесницы, как волхв вскрикнул от дикой жгучей боли и завыл, катаясь по полу.       — В этом я тебе не покорюсь, даже не пытайся, — сквозь ожесточённо стиснутые зубы процедила Чернава. — Служить тебе буду, но трогать меня не смей!       То была заслуга незримого слоя волшбы, которая покрывала её тело с головы до ног и была крепче стальной брони. Обозлённый Барыка замахнулся для удара, но кулак его налетел на невидимую преграду, и волхв с очередным криком боли затряс ушибленной рукой. Кулак распух, а Чернава сказала:       — Меру своей покорности я избираю сама. Или так, или никак. Не только я у тебя на крючке, но и ты у меня!       И она с усмешкой пошевелила указательным пальцем в воздухе, словно почёсывая что-то невидимое. Волхв визгливо хихикнул, а потом задёргался в судорогах от нестерпимой, бешеной щекотки, катаясь по полу.       — А-ха-ха... А-а-а-а! — выл он, задыхаясь. — Хватит, прекрати!       Кудесница всласть поиздевалась над ним, прежде чем наконец отпустить. Измученный, полуживой Барыка уполз в свою опочивальню на четвереньках; там он долго пытался обнаружить и обезвредить «занозу» из волшбы, которую всадила в него Чернава во время его попытки овладеть ею. Ничего не выходило, и Барыка бесновался, колотил кулаками свою постель и рычал от ярости.       — Вытащи своё жало из меня, тварь ядовитая! — взревел он.       — Как ты ко мне, так и я к тебе, — отозвалась Чернава с холодной язвительностью. — Ты вдоволь моей крови попил, жизнь мою отравляя своими пакостями — так чего же ты теперь хочешь? Чтоб я с тобой ласковой была? Нет, Барыка. Или ты откроешь мне свои «сокровенные истины», или я тебя насмерть защекочу. Я это могу, поверь.       — Ведьма, — прорычал волхв.       — Ну, а если ты любитель боли и истязаний, и это доставляет тебе особенное удовольствие — что ж, вперёд, — добавила кудесница с издёвкой. — Уж этого-то добра я тебе отсыплю с лихвой.       Остаток ночи она дремала вполглаза, время от времени слыша за стенкой ворчание, кряхтение и страдальческие вздохи Барыки. Тот, вероятно, уже пожалел, что заманил её к себе — как говорится, за что боролся, на то и напоролся.       Утром на берегу у мостика собралась толпа горожан с дубинами, кольями, ослопами и прочими видами подручного оружия. Послышались крики:       — Отпусти Чернаву, Барыка! Или мы тебя на клочки порвём, а капище твоё огнём спалим.       — Ну, попробуйте, — хмыкнул волхв, выглядывая из двери своего терема.       Толпа двинулась было к мостику, но из посоха Барыки вылетела молния и ударила в землю у их ног. Люди с криком отшатнулись, а в следующий миг уже сам волхв вскрикнул, получив толчок в спину от Чернавы. Кубарем скатившись по лесенке, он скорчился на земле, охая и кряхтя, а кудесница, показавшись в дверном проёме, крикнула горожанам:       — Люди добрые, не тревожьтесь за меня! У меня есть кое-какие дела здесь. Как только я их закончу, так сразу вернусь домой. Ничего худого мне Барыка не сделает — не сможет, не по зубам я ему. Ступайте по домам и не горюйте!       Люди были и озадачены, и обрадованы, увидев кудесницу живой, здоровой и вполне бодрой. Голос её прозвучал безмятежно и уверенно, и силой, судя по всему, её никто здесь не удерживал. Более того — она и сама, похоже, держала Барыку за... некоторые части его тела. Волхв со злобным рыком замахнулся, чтобы метнуть молнию и в неё, но палец кудесницы заставил его нелепо взвизгнуть. Люди недоуменно уставились на него, а тот, приплясывая, подёргиваясь и повизгивая, поспешил укрыться в своём жилище. Чернава с усмешкой посторонилась, пропуская его внутрь, а потом повторила, обращаясь к народу:       — Ступайте, ступайте, ни о чём не беспокойтесь. Я немножко тут погощу, дела кой-какие решу — и вернусь. Всё будет хорошо!       — А чего это с Барыкой? — полюбопытствовал кто-то.       — А прихворнул он, — ответила Чернава. — Дергучая-визгучая болезнь у него разыгралась, вот и позвал он меня полечить его. Уж я его полечу, будьте уверены!       Прозвучало это обещание весьма недобро, но мало кто до конца уловил зловещую нотку в голосе Чернавы — разве только сам волхв. Немного успокоившись, люди ушли восвояси, а кудесница вернулась в жилище и с усмешкой спросила:       — Ну что, обед готовить тебе, великий и могучий Барыка, обладатель истинных сокровищ... Или как их там? Сокровенных истин?       — Готовь! — послышался сердитый рявк из опочивальни. — У-у, ведьма! Я тебя ещё достану!       Чернава сварила пшённую кашу с луком и курятиной и запекла рыбу. Закончив с приготовлением пищи, она отложила в миску достаточно, чтобы насытиться самой, причём сделала это совершенно невозмутимо под бессильно-злобным взглядом волхва. Ограничить её коркой хлеба, как вчера, он уже не смог бы при всём желании: теперь у Чернавы в руках, а точнее, на кончике пальца был рычаг воздействия. И весьма щекотливый... во всех смыслах.       Ночью Барыка попытался привести в действие угрозу «достать» Чернаву. Предварительно покрыв своё причинное место слоем защитной волшбы, он снова решительно набросился на кудесницу и... взвыл ещё громче, чем в прошлый раз. Ощущая нестерпимое жжение, он выплеснул на себя несколько ковшиков холодной воды, что ему совсем не помогло; вопя во всё горло, он выскочил из жилища и принялся совершать дикие прыжки по всему капищу. С каждым прыжком он издавал визгливый крик, а потом к прыжкам добавились перевороты в воздухе через голову. По своей воле волхв таких ужимок совершить не смог бы — его телом словно владела незримая прыгучая сила, которая и подбрасывала его вверх, кувыркала и шлёпала оземь. Из горла Барыки вырывались звуки, не похожие ни на человеческий голос, ни на звериные крики: это была дикая смесь завывания, бульканья, кваканья, шипения, хохота и стона.       В одном из прыжков Барыка перемахнул через частокол и плюхнулся в болотистую воду. Та забурлила вокруг него, и в небо поднялось зеленоватое вонючее облачко. Всплыло кверху брюхом несколько мелких рыбок.       — О, тут, оказывается, рыба... водилась, — хмыкнула Чернава, стоявшая на берегу. — Но ты её, похоже, потравил. Сколько ж в тебе яду-то накопилось, а?!       Голову Барыки венчал лист кувшинки, а на макушке восседала лягушка. Квакнув, она спрыгнула в воду.       — Ведьма-а-а, — простонал волхв сквозь стиснутые зубы. — Проклятая-а-а-а...       Он выполз на сушу, измученный и жалкий, облепленный тиной. Его тело ещё подёргивалось, но уже не неслось вскачь, а когда Барыка заглянул себе под рубашку, у него вырвался стон отчаяния: и его детородное орудие, и весь низ живота покрылись волдырями, будто от ожога крапивой.       — Нет, похоже, ты и впрямь любитель страданий, — проговорила кудесница. — Тебе мало было прошлого раза?       Весь остаток ночи Барыка мазал себя снадобьями, чтобы успокоить боль и жжение, а также снять волдыри. К утру ему полегчало, но вид у него был измученный, а на кудесницу он смотрел с бессильной ненавистью. Та невозмутимо хлопотала по хозяйству: стряпала завтрак, а затем и обед, подметала, таскала в бочку воду, принесённую людьми. Подцепив на коромысло два ведра, она резво поднималась по лесенке, и её старушечий облик забавно сочетался с легкой и упругой девичьей поступью. Опрокинув в бочку пару вёдер, она возвращалась на берег за следующими, пока не перетаскала всё.       — Ну что, когда ты станешь учить меня своей истине? — спросила она.       — Ещё не время, — буркнул волхв.       — А когда будет время? — не отставала кудесница.       — Когда придёт, тогда и будет! — раздражённо рявкнул Барыка. — Занимайся своими делами! За стирку принимайся!       Что ж, Чернава вскипятила в котле воду, сделала зольный щёлок, налила стиральный раствор в корыто и бросила в него рубашки и портки волхва. К щёлоку она незаметно прибавила пару искорок волшбы... А потом по мановению её руки вещи принялись сами бултыхаться в корыте, взлетая вверх и шлёпаясь с брызгами назад. Кудесница при этом стояла чуть поодаль и легонько взмахивала пальцем, руководя их движениями. Закончив со стиркой, она тем же способом отжала вещи, сложила в корзину и пошла полоскать туда, где вода была почище. Прямо у капища болотная водица для этого не годилась.       Развешивая выстиранное на верёвке для просушки, Чернава бросила чуть насмешливый взгляд на Барыку, который сидел на пороге терема и мрачно смотрел вдаль.       — Что-то невесел ты, учитель мой! — сказала она. — Что ж ты не радуешься? Ты же своего добился — я у тебя!       Волхв ничего не ответил, только зыркнул угрюмо из-под насупленных бровей. Причинное место у него ещё побаливало, хотя кожа уже начала успокаиваться, а волдыри побледнели.       На солнышке и на ветру вещи быстро просохли, и Чернава сняла и убрала их. А когда волхв к вечеру захотел переодеться в чистое, в его тело точно тысячи острых зубов вцепились.       — Ай-яй-яй-яй! — завопил он.       Хотел он сорвать с себя одежду, а та не снималась — точно прилипла к телу и терзала, рвала, жалила Барыку со всех сторон! А всё дело было в тех искорках волшбы, которые Чернава к щёлоку подмешала.       — Ну, станешь меня учить? — посмеивалась она. — Я ведь этак до-о-олго могу над тобой издеваться! Ох и отыграюсь я за все пакости, которые ты мне устраивал!       — Всё, сдаюсь, твоя взяла! — завопил Барыка. — Научу тебя, чему хочешь, только убери это с меня, сними! Ай-яй-яй, кусается!!!       Взмахом руки кудесница сняла действие волшбы, и волхва отпустило. Он перестал кататься по земле и распластался, измученно переводя дух.       — Ладно, твоя взяла, ведьма проклятая, — проворчал он, поднимаясь на ноги и ковыляя в терем. — Сегодня ночью преподам тебе первый урок.       Когда стемнело, Барыка позвал Чернаву в храмовую пристройку к терему. Там он разжёг жаровню-треногу, поставил на неё медную миску и налил из разных кувшинчиков несколько снадобий. Вонь это булькающее варево распространяло жуткую.       — Для начала я должен снять пелену с глаз твоих, — сказал волхв. — Чтобы ты узрела истину.       Утром люди принесли ему нескольких живых кур в клетках, и Барыка поймал одну, отрубил ей голову и сцедил в остывающее зелье её кровь. Взяв миску в руки, он воззрился на кудесницу вопросительно.       — Ну, готова прозреть?       Чернава кивнула.       — Тогда зажмурься! — велел Барыка.       Кудесница закрыла глаза, и волхв, окуная палец в зелье, принялся мазать им и её веки, и области под бровями, и лоб. Остатки он вылил ей на голову, вывел под открытое небо и воскликнул:       — Открой же очи свои и узри истину!       Чернава открыла глаза и вздрогнула: зрение вернулось, да такое чёткое, что она могла разглядеть каждую звёздочку на небе, а при желании могла даже приближать к себе дальние предметы и видеть их так, словно они находились прямо перед нею, как на ладони. От этой жутковатой чёткости даже голова кружилась, а под ложечкой разливался холодок.       — Ну что? — полюбопытствовал волхв. — Ты, поди, так хорошо в жизни своей не видела?       — Это удивительно, — признала кудесница.       — Это только начало, — хмыкнул Барыка. — Гляди!       Чернава моргнула и увидела множество тонких светящихся нитей, которые тянулись от города к капищу и уходили в крышу храмовой пристройки. Из пристройки выходил один толстый, как бревно, извилистый луч, свободный конец которого терялся вдали.       — Что это? — спросила Чернава.       — Это сила, которую капище собирает с города — со всех живых тварей, которые в нём обитают, — ответил Барыка. — И отправляет Великому Господину.       — Что за господин? — проронила кудесница, хотя и так знала ответ.       — Идём, покажу. Ступай за мной.       Волхв вернулся в храмовую пристройку, откинул серый занавес на стене и отворил дверцу, которая вела в потайное помещение. Эта крошечная узкая каморка озарялась золотыми светильниками, в которых тлело странное пламя лилового цвета; на каменном основании возвышался деревянный истукан с волчьей мордой и извилистыми рогами. В глазницы зверя были вставлены красные блестящие камушки, которые ловили отблески пламени, и казалось, будто глаза мерцают жутковатым тлеющим светом, как дышащие жаром угольки.       Конечно, Чернава узнала этот образ, и её сердце заледенело. А Барыка молвил торжественно:       — Вот он, Господин! Маруша — лишь для видимости, на самом деле я посвятил себя служению ему! И не только я, есть ещё служители. Мы все вместе готовим почву для возвращения Господина в этот мир, из которого его когда-то давно изгнали. Ему нужна сила, много силы! Все люди, которым я подаю исцеление от недугов, становятся источниками питания для Господина. Ничего не происходит даром, за всё надо платить!       Упав на колени, волхв простёр руки к истукану и вскричал в жутковатом исступлении:       — О Великий Господин! Долго мы готовили твой приход в этот мир, очень долго, по крупицам собирая для тебя силу! Грядёт, грядёт твоё долгожданное пришествие! Даруй мне долголетие, дабы я мог узреть своими глазами этот великий день!       И Барыка простёрся ниц, подрагивая всем телом. Жутко было видеть в нём этот порыв поклонения — раболепного, самозабвенного, всеобъемлющего. Ужас и отвращение охватили Чернаву настолько, что она попятилась прочь и вышла под звёздное небо. В каморке ей стало невыносимо душно.       — Ты ощутила силу Господина, и она тяжела для тебя, — послышался голос Барыки за плечом. — С непривычки всегда так, но когда полностью и с доверием отдаёшься под его великую волю, становится легко и прекрасно. Всё, через что ты прежде не мог переступить от малодушной человеческой трусости, становится мелким и ничтожным, и ты попираешь это ногами, как букашек, как червей... Как пыль. То, что люди называют совестью, становится ненужным и отмирает, ты взвешиваешь всё на новых весах и измеряешь всё новым мерилом. И всё становится очень просто. То, что полезно для Господина — благо, а всё остальное — зло. Что ж, на сегодня с тебя довольно, ступай спать. Завтра продолжим.       До утра Чернава пролежала в какой-то жуткой полудрёме. Стоило её векам опуститься, как на неё тут же наползало что-то удушливое, копошащееся, шепчущее мерзкими свистящими голосами, а по всему телу точно паучьи лапки бегали. Смахивая с себя наваждение, кудесница ворочалась с боку на бок и призывала внутренний свет дать ей сил; ласковый шёпот «я с тобой» слышался совсем слабо, но всё же долетал до неё. Если бы не его поддержка, Чернава затерялась бы в этом средоточии тьмы и растворилась в безнадёге и отчаянии.       Встала она вымотанная, с тяжёлой головой и комком тошноты в желудке. Днём она исполняла хозяйственные обязанности, и всё давалось ей с усилием, будто на плечах повисла незримая тяжесть, а к рукам и ногам были прикованы гири. Но она терпела, потому что ещё не исполнила то, ради чего сюда пришла.       Вечером, когда все дела были закончены, Барыка снова стал учить её. Он показал ей несколько тёмных колдовских приёмов, основанных на силе Господина, но повторять их Чернава пока не могла, поскольку ещё не прошла обряд посвящения. Время для него ещё не настало, пока кудесница проходила подготовку и лишь знакомилась с тёмной стороной волхвования. Полноценной служительницей Господина она могла стать только после обряда, отдав себя под его волю.       В травах Чернава и сама разбиралась неплохо, но Барыка пополнил её знания, поведав ей о растениях, которые могли подчинять волю человека, одурманивать его, а также впускать в его душу щупальца Господина. Если правильно сварить из них зелье, оно открывало ворота в тонкое зрение: можно было видеть души умерших, разговаривать с духами и божествами и даже видеть иные, далёкие миры. Обязательной составляющей таких снадобий являлись некоторые виды грибов. И это были отнюдь не подберёзовики и не белые.       — А это что за трава? — спросила Чернава, когда они с Барыкой пошли в лес на очередной урок «травоведения».       Выглядело растение неказисто и чем-то напоминало обычный осот, но отличалось покрытыми серебристо мерцающей плёночкой листьями.       — Не трогай! — рявкнул Барыка, предостерегающе вскинув руку. — Это смертельно ядовитая трава, ты не должна не то что касаться, но даже нюхать её!       Чернава повиновалась и не стала трогать растение; впрочем, она уже хорошо усвоила одну истину: «Послушай Барыку и сделай наоборот». А потому, когда они прошли ещё некоторое расстояние, кудесница улучила мгновение и сорвала цветущую макушку ещё одного такого же кустика. Незаметно от волхва сунув её себе за пазуху, она ощутила исходящее от травы ласковое тепло — совсем как от источника света в своей груди. «Нужная травка, полезная, — сделала кудесница вывод. — Не зря Барыка меня от неё остерегает... Видать, для его Господина эта травка — зло!»       На её ладони остался сок этой травы, похожий на «молочко» одуванчика, а также след от мерцающей плёночки. Чернава заметила это только после возвращения, когда уже взяла этой рукой кусок хлеба за обедом. «Будь что будет», — решила она и съела хлеб.       После обеда в груди защекотало и захотелось откашляться. Выделилась густая и тягучая мокрота, Чернава сплюнула её и застыла в изумлении: плевок на полу оказался чернее сажи. А когда она подняла взгляд, перед её глазами предстала жуткая картина: чёрным налётом было покрыто всё вокруг — стены, пол, еда... За окном тоже всё оказалось грязным — и земля, и трава... И Барыку пропитывала эта чернота, эта отвратительная грязь, да и сама Чернава была не чище. Сердце ёкнуло: нет, не ядовитой была травка, совсем иными она обладала свойствами! Она открывала глаза и очищала от этой черноты. Она-то и даровала настоящее прозрение, а вовсе не зелья Барыки.       Волхв не заметил небольшого, но очень полезного опыта кудесницы с запретным растением. Он объявил, что её подготовка завершена, и настало время для обряда посвящения.       — Радуйся! Сегодня ночью ты войдёшь под власть Великого Господина, — торжественно произнёс он. — И сможешь обучаться и служить уже по-настоящему!       Чернава кивнула, а мысленно проговорила: «Учитель, дай мне сил это вынести!» Миг, ради которого она сюда проникла, близился.       Вечером Барыка принялся варить зелье с дарующими «тонкое зрение» травами и грибами. Пока он этим занимался, Чернава отщипывала понемножку от сорванного в лесу стебля с цветами, жевала и глотала, морщась от горечи. Что-то подсказывало ей, что травка эта хоть и горька на вкус, да пользу принесёт великую. Один цветочек она оставила и припрятала, сунув себе под головной платок — между волосами и тканью. Авось, пригодится...       Зелье было готово. Барыка провёл Чернаву в каморку с рогатым истуканом, велел сесть на пол и вручил ей кубок с отваром.       — Бери и пей до дна! Снадобье откроет тебе глаза, и узришь ты Великого Господина! — воскликнул он.       Назад пути не было. Содрогнувшись, кудесница единым духом влила в себя зелье, а сама всё же уповала на чудо-травушку и её способность прояснять взор и разум. Барыка также выпил кубок снадобья и уселся рядом.       — А теперь просто жди. Господин сам заговорит с тобой.       Сначала ничего не происходило. Барыка закрыл глаза и посапывал, порой покачиваясь из стороны в сторону, а потом его глаза распахнулись, а палец вскинулся:       — Смотри! Разве ты не видишь?!       Чернава глянула и застыла: оживший зверь сходил с каменного основания, скаля огнедышащую пасть и мерцая глазами-угольками.       — Ну что, пришла ко мне? А я предупреждал, что мы с тобой встретимся! — пророкотал его рык, прокатываясь дрожью по всем стенам и полу. — Никому не победить меня, я приду в этот мир и сделаю его своим. Я восстановлю справедливость и получу то, что мне причитается, а ты мне в этом поможешь!       Он схватил кудесницу когтистыми лапами и взлетел с ней ввысь, пробив крышу. Чернава и не почувствовала удара, её захватил свист ветра и головокружительное ощущение полёта. Внизу мелькали страшные картины пожаров, сражающихся войск, а откуда-то с востока надвигалось ужасное нечеловеческое воинство, состоявшее из чудовищных мертвецов, покрытых вместо доспехов рачьими панцирями. Много веков оно пролежало под водой в восточных землях, а теперь, поднятое колдовской силой от своего мёртвого сна, сметало всё на своём пути.       — Грядёт великая война! — гудел голос рогатого зверя. — Такой ещё не знали ни Навь, ни Явь!       Чернава увидела иноземную правительницу, стройную и светловолосую, с пронзительным и суровым взором; её везли в крытой повозке могучие носильщики, а впереди и позади двигалось-колыхалось многочисленное войско, да такое чудовищное, что «саранча» кангельская и рядом не стояла! Воины в шлемах в виде страшных звериных голов тускло мерцали чёрными доспехами, и земля тяжко стонала от их поступи. Ещё не видела она и не носила на своей груди подобного воинства — жестокого и устрашающего, беспощадного и смертоносного; зверь же летал с Чернавой над рядами, позволяя ей разглядеть мельчайшие подробности — даже холодные, безжалостные глаза воинов в прорезях забрал шлемов.       — Видишь эту предводительницу? — пророкотал зверь, снова устремляя свой полёт к светловолосой госпоже в повозке. — Она откроет мне врата сюда! Пока я могу просачиваться в этот мир лишь по тонким ниточкам, но после её победы мне откроется просторная дорога, и я смогу войти сюда уже по-настоящему!       Чернава, глядя на правительницу, вдруг ощутила горьковатый вкус запретной травы во рту. В груди иноземной владычицы вспыхнул прекрасный, переливающийся всеми оттенками радуги цветок, и его хрустально-прозрачные лепестки перезванивались песней нежности — прекрасной и пронзительной, горькой, но при этом светлой и непобедимой. Песня эта коснулась души Чернавы, и её глаза затуманились слезами... Нет, не могло такое чистое и удивительное чудо сопутствовать упадку и разрушению, насилию, ужасу и смерти, злу и ненависти, это было явление совсем другой природы. Кудеснице хотелось спросить зверя: «А ты точно ВСЁ об этой правительнице знаешь?»       Она вдруг поняла: зверь не знает! Это чудо скрыто от него, и оно-то в нужный миг и переломит весь ход страшных событий, причём даже задолго до их начала. Всё пойдёт не так, как враг задумал, и всё — из-за этого цветка в груди у светловолосой владычицы. И светлая уверенность в этом туго наполнила Чернаву крылатой трепещущей радостью, непобедимым твёрдым осознанием: нет, не будет так, как он хочет, его замыслы обречены! Кудесница рассмеялась громко и свободно, и в её груди распускались яркими звёздами жёлтые цветочки скромной лесной травы с серебристо мерцающими листьями...       Она стала увеличиваться в размерах, и зверь её не удержал: она стала кудесницей Древославой — хранительницей древа любви. На светлых могучих крыльях полетела она назад к капищу, слыша за собой гневный рёв врага и суетливое хлопанье его кожистых, как у летучей мыши, чёрных крыл... Нет, не смог он опередить её, опоздал, и из её руки выдвинулся яркий луч беспощадного света. Острым клинком перерубил этот луч толстую пуповину силы, которая тянулась от крыши капища и питала Господина, а в следующий миг зверь догнал и ударил кудесницу в грудь кнутом из кроваво-алого света, и она провалилась в черноту.       ...Череп гудел, как колокол, во рту стоял горьковато-луговой, с ласковым медовым привкусом, дух запретной травы. Кудесница попробовала приподнять голову и застонала от боли, пронзительными молниями ударившей по всему телу. Каждая попытка шевельнуться отдавалась болью, пахло гарью и дымом, и Чернава закашлялась от першения в горле.       Она всё-таки кое-как приподнялась на локте, и комнатушка с лиловыми лампадками закачалась вокруг неё в тошнотворном кружении. Чернава подождала, пока оно немного уляжется, и, отталкиваясь вялой, затёкшей рукой от пола, села. Что же предстало её взгляду?       На полу лежал низвергнутый с каменного основания и расколотый пополам истукан, а нутро его обуглилось и тлело огненными змейками — от него-то и исходил удушливый дым, сизая завеса которого густо стояла в потайной каморке. Часть золотых светильников валялась опрокинутыми и угасшими, а устоявшая часть ещё слабо чадила — лиловые язычки пламени стали крошечными и больше дымили, чем горели. Барыка, слабо постанывая, распростёрся на спине с откинутой в сторону рукой и багровой вздувшейся шишкой на лбу: похоже, его приложило падающей половинкой расколотого истукана.       Но что происходило с самой кудесницей? Тело было словно затёкшим, как одна сплошная отсиженная нога, по коже бегали игольчатые мурашки, а малейшее движение давалось с огромным усилием. Она попробовала пошевелить хотя бы пальцами рук и ног — получилось, но чувствительности в них почти не было, их кончиками она даже не отличила бы горячего от холодного. Тем не менее, нужно было поскорее выбираться на свежий воздух, и Чернава, кряхтя и задыхаясь, поползла к выходу.       Ох и нелегко давался ей этот путь! Даже на четвереньки подняться не получилось, и она ползла на животе, отталкиваясь локтями и коленями. Через каждые несколько движений приходилось делать передышки: сердце заходилось в бешеном стуке, воздух в лёгких заканчивался, голову накрывал обморочный гул, и Чернава просто падала без сил и ждала, когда это схлынет. Переводя дух, она думала: если этак и дальше пойдёт, до двери она наверняка доберётся только к утру... Нужно было как-то ускориться, но как?       Вдруг её осенило: а припрятанный про запас цветочек? Сердце ёкнуло и радостно согрелось, и Чернава слабыми, почти ничего не чувствующими пальцами попыталась пробраться себе под платок. Удалось ей это не сразу: управлять онемевшими пальцами оказалось задачей не из лёгких. Она сжимала и разжимала их, стараясь разогнать в них кровь и разогреть их, но это плохо помогало... Чернава впилась себе в указательный палец зубами, но почти ничего, кроме слабого сдавливания, не ощутила. А ведь должна была почувствовать боль — на коже остались глубокие вмятины от зубов.       Впрочем, укус как будто немного разбудил чувствительность в этом пальце, и она, орудуя только им, выковырнула-таки цветочек наружу из-под платка. Он упал на пол, примятый и чуть увядший, и Чернава, коснувшись его носом, втянула запах... Луговая горчинка в нём сливалась с медовой нежностью в неповторимую смесь, щемяще-ласковую и согревающую — ничего подобного кудесница прежде не ощущала. Многие лекарственные травы она знала и на запах, и на вкус, но вот эта травка ей ещё не попадалась.       Она поймала цветок губами и неуклюже втянула в рот: лицо как будто тоже онемело, хотя и не так сильно, как пальцы. Разжёвывая, кудесница ощутила сперва травяную горечь, но постепенно её рот начал наполняться отголосками медового привкуса. Причём даже не в сладости было дело, а в запахе чудесного летнего разнотравья, сразу вызвавшем в памяти безмятежные картинки озарённого солнцем луга, летающих с цветка на цветок золотистых пчёлок... Чернава старалась подольше подержать это чудо во рту, не глотать слишком быстро, растирая между зубов в кашицу и перегоняя с одной стороны на другую. Медовая нежность впитывалась под языком и ударяла в мозг вспышками проясняющей, бодрящей свежести, и кудесница, попробовав пошевелиться, поняла, что ползти ей стало легче. Она уже не начинала задыхаться и падать без сил так скоро, как раньше. «Да ты ж моя травушка родная! — с нежностью подумала она. — Благодарю тебя, моя хорошая...»       Солоноватая влага выступила на глазах, губы тронула горьковатая улыбка, и Чернава сделала рывок, другой, третий... А вот и дверь! Она выбралась под звёздное небо, которое с восточной стороны уже начинало чуть-чуть светлеть, а истукан с волчьей головой возвышался мрачноватой тёмной глыбой, молчаливый и всевидящий. Чернава прикрыла глаза и представила себе белую волчицу с пронзительно-синими глазами — ту самую, что встретила когда-то их с Всеславой у камня, исполняющего желания...       Она даже не просила её ни о чём, но сил как будто добавилось. Или это цветок работал? Кудесница уже проглотила его, лишь кое-где к зубам прилипли крошечные частички одуванчиково-жёлтых лепестков, и теперь всё её нутро пропиталось солнечно-луговой, светлой нежностью и теплом, будто она душистого травяного отвара с мёдом напилась.       Кашель сотряс её тело, и из неё хлынула чёрная слизистая жижа, которая мерзко булькала в горле. Давясь и содрогаясь от отвращения, Чернава отхаркивала её и выплёвывала, исторгала из себя, а она всё не заканчивалась... Даже из носа текло что-то тёмное и гадкое, и ей приходилось сморкаться. Потом на неё напал такой изматывающий чих, что некоторое время её тело непрерывно дёргалось и мучительно извивалось, и каждую свою мышцу она прочувствовала в каменном напряжении этих судорог. Каждую!       А вот и чувствительность к пальцам потихоньку вернулась... Нечего сказать, хорошо она прокашлялась и прочихалась! Много чёрной гадости из неё вышло... и тут же исчезло, растаяло, бесследно впитываясь в землю. Осознав, что может подняться на четвереньки, Чернава попробовала сделать это, и у неё получилось. Она подползла к истукану Маруши, опёрлась на него рукой и попыталась встать на ноги... Колени подрагивали, всё тело напряжённо дрожало, сердце бешено колотилось, но кудесница вернулась в стоячее, хотя и ещё немного скрюченное положение. Голова закружилась, и она прислонилась к истукану, измученно закрыв глаза.       Да, эта чудесная трава — просто находка! Нужно будет непременно поискать её и набрать побольше про запас... Ощупывая лицо, Чернава тихо радовалась вернувшейся чувствительности: онемение совсем прошло, хотя слабость всё ещё оставалась. Нужно было уходить отсюда, пока Барыка не очухался.       Идти было непросто: земля то и дело покачивалась под ногами, а на плечах висела незримая тяжесть, постоянно клонившая Чернаву книзу. Из-за сильного сердцебиения и слабости темнело в глазах, и ей то и дело приходилось останавливаться и отдыхать. Клюку свою она оставила у Барыки в жилище, но возвращаться назад уже не хотела. Через мостик она кое-как переползла, держась за перила, добралась до ближайшего дерева и прислонилась к нему. Бросив из-под устало трепещущих век взгляд назад, на капище, она поняла, что больше не видит ни световых ниточек, тянувшихся от города, ни толстой силовой жилы, по которой питание шло к хозяину волхва. Зрение плыло и мутилось, и она поняла, что скоро потеряет этот зловещий «подарок»... Впрочем, она не очень-то и жалела о его грядущей утрате: хоть и удивительным оно было, но каким-то жутким, нечеловеческим, словно что-то до содрогания чужеродное поселилось у неё в голове, засело во лбу и в глазах. Не её собственным было это зрение, и кудесница даже испытала облегчение оттого, что оно покидало её. Снова ослепнуть Чернава не боялась, она знала: у неё останутся зрячие ладони. С грустным теплом и благодарностью устремились её мысли к Учителю... Вот этим подарком она до слёз дорожила, потому что его светлой сутью и вечной основой была любовь.       ...И в её тёплое, ласкающее со всех сторон пространство Чернава окунулась, когда оторвалась от дерева и сделала шаг. Её окружал таинственный сумрачный лес с огромными вековыми деревьями, среди которых летали и резвились духи-светлячки, а под ногами у кудесницы раскинулось целое море чудесной травы. Она серебристо мерцала листьями, и этот блеск оставался на пальцах, когда Чернава касалась травы руками — не старушечьими, а своими собственными. Таким же морозным мерцанием переливались и её волосы.       Она выпрямилась и огляделась. Мягкий сумрак не пугал, он был пропитан присутствием того, чья любовь сделала её руки зрячими, и Чернава окликнула:       — Учитель!       Пухово-лёгкое дыхание ветерка заставило её обернуться — да, за её плечом стоял он, и Чернаву бросило в его объятия. Она повисла на его плечах, обнимая за шею и обливаясь тёплыми потоками слёз.       — Я сделала это, учитель... Мне это не приснилось, это правда? — бормотала она.       Князь Ворон, одной рукой прижимая её к себе, второй нежно гладил по волосам. Слившись в объятиях, они снова делили одно зрение на двоих, и кудесница измученно сникла ему на плечо.       — Мне очень плохо... Никогда такой слабости я ещё не испытывала, — сорвался с её губ чуть слышный шёпот.       В следующий миг ноги Чернавы оторвались от земли: князь Ворон нёс её на руках, и мерцающая трава колыхалась, расступаясь под его шагами, а кроны могучих деревьев сплетались над их головами в сказочный шатёр.       — Да, моя родная, ты это сделала. И это обошлось тебе в дорогую цену... Отдыхай в моих объятиях, милая.       Его голос, вливаясь в неё целебным зельем, остужал лихорадочно горящий лоб и успокаивал сердцебиение. Нежность и грусть сливались в нём в особенный сплав, мерцающий мудростью звёздной бездны и окутывающий бесконечной, неизмеримой, непостижимой любовью. Так не умели любить смертные люди, это было даже не чувство, а бескрайнее пространство, живое и разумное, осязаемое и ласковое. Эта любовь была миром, в котором Чернаве до сладостных слёз хотелось раствориться... И она тонула до мурашек, до обморочного головокружения, шепча:       — Благодарю... Благодарю тебя, учитель.       Нежно обнимающее пространство любви отвечало ей:       — Это я должен благодарить тебя, моя девочка. Светлая моя, прекрасная... Ты — счастье моё, моё сокровище.       Он не произносил «я люблю тебя», но Чернава ощущала это в себе сгустком мягкого бессмертного сияния, которое в тяжкие мгновения повторяло ей: «Я с тобой, каждый миг твоей жизни с тобой». Её руки обвивались вокруг его плеч и ворошили пряди его волос, когда-то чёрных, как вороново крыло, а теперь посеребрённых инеем вечности.       — Сколько же это продлится, учитель? Сколько я буду скована?       — Несколько десятков лет, родная. Четыре, а может, и пять... За это время он потратит на твоё сдерживание огромные силы, и в миг решающей битвы их-то ему и не хватит.       Всё произошедшее, начиная от севшей на ветку дерева горлицы и заканчивая шаткими шагами Чернавы через мостик прочь с капища, они с князем Вороном обсудили во время прошлой встречи под Дубом любви. Горлица, опустившись на ветку, а потом превратившись в бабку-знахарку, прилетела в Гудок не только для лечения его жителей, но и для того чтобы подобраться к Барыке, а через него и схлестнуться с его тёмным хозяином. Но путь этот вышел извилистым. Если бы Чернава напрямик пришла к волхву и попросилась к нему в ученицы и помощницы, он заподозрил бы неладное, потому что кудесница была хорошо известной противницей его зловещего господина. Она всегда противостояла Безымянному — с какой бы стати ей проситься в соратницы к его слуге? Нет, Барыка должен был «завоевать» её сам. Оттого Чернава и сносила терпеливо все его гадкие выходки, а потом, якобы поддавшись на его последнюю, самую подлую уловку, «подчинилась». За мальчика Чернава не боялась, она заранее защитила его волшбой, которую хитро и неприметно вплела ему в волосы — оттого и не смог бы волхв причинить ему вред. Барыка на самом деле не шутил, когда занёс над Берькой нож, он и впрямь хотел расправиться с ним у Чернавы на глазах, а не отпустить, что вполне было в духе его господина, отца лжи и коварства. Да вот только волшба не дала нанести удар, потому-то так Барыка и обозлился, потому и зарычал звериным оскалом — не вышло! Не так уж сложно было просчитать, что он попытается воздействовать на Чернаву через кого-то, кто ей близок: свои слабые места кудесница и сама знала, а потому предполагала, что волхв будет действовать через них. Глупо было отрицать, что Чернава — женщина, не имело смысла и возражать против того, что защита детей «вшита» в её женскую суть; кудесница лишь сделала вид, что оставила свои болевые точки неприкрытыми, и Барыка проглотил наживку.       Единственное, за что Чернаве было всё-таки совестно — так это за то, что Берьке пришлось пережить ужас похищения. Кудесница-то знала, что на мальчике стоит колдовская защита и ему ничего не угрожает, а вот он сам о ней не знал и испугался по-настоящему. Чернава не была уверена, что Берька, зная всё заранее, смог бы сыграть безупречно и ничем не выдать волхву замыслы кудесницы — слишком велики были ставки в этой схватке. Да что там велики — просто огромны! Лишь за это Чернава сейчас мысленно и просила у мальчика прощения... Эта вина добавлялась к уже свалившейся на неё тяжести, когда алый кнут зверя ударил её в грудь. Она намеренно подставилась под этот удар, это и было её целью, но как тяжелы оказались последствия!..       — Сколько силы он у меня сковал? — Голова кудесницы утомлённо лежала на плече князя Ворона, глаза из-под полуприкрытых век мерцали, отражая свет духов-светлячков.       — Девять десятых. Да, родная, он сковал тебя, но и ты его — тоже. И он потратит на это столько собственных сил, что в решающий миг окажется слабее, чем ожидает.       У Чернавы вырвался вздох. Она ни словом не обмолвилась, не пожаловалась на тяжесть и слабость, которую ей предстояло терпеть долгие годы, но разве могла она скрыть в этом чертоге любви хоть одну, даже самую крошечную мыслишку, хоть одно движение души? Князь Ворон читал её, как открытую книгу.       — Ничего, — коснулась её сердца его грустноватая нежность. — Я постараюсь сделать так, чтобы тебе было полегче. Возьму часть твоего груза на себя.       — Не надо, — с ёкнувшим сердцем встрепенулась Чернава, обняв его крепче. — Я справлюсь... Ты и так отдал мне зрение.       — Не спорь со мной, — нежно, но непреклонно ответил тот, и виска кудесницы коснулся его лёгкий, как тёплое дыхание, поцелуй. — Я не могу допустить, чтобы ты тащила это на себе одна. Этого не будет.       Её ресницы дрогнули и уронили слезинку, а в глазах блеснуло грустной искоркой безмолвное «почему?». Ответом была нежно мерцающая звёздная бездна его глаз, в любящую бесконечность которой сердце Чернавы сладостно провалилось. Объятия сомкнулись крепче.       — Что это за трава? — спросила она, когда князь Ворон опустил её наземь и присел рядом с ней. Её пальцы коснулись листьев, и на коже осталось мерцание. — Барыка не велел мне её трогать, но с такой ненавистью это сказал, что я сразу поняла: надо сделать наоборот.       — Всё верно ты поняла, — улыбнулся князь Ворон. — Яснень-трава это. Не везде травка эта растёт... Черноозёрску, откуда ты родом, не повезло, в его окрестностях она изначально никогда не встречалась, оттого ты о ней прежде и не знала. Во всех же прочих уголках Воронецкой земли она оказалась под запретом, её даже намеренно изничтожали, но, к счастью, до конца не истребили, потому что это невозможно. Запрет на неё пошёл со времён чародейки из Нави, Роинге, которая и заразила чёрной гадостью Безымянного нашу землю. Трава эта смертельно ядовита для Марушиных псов, а ещё прекрасно очищает от черноты и способна побеждать множество недугов. Сильнее этой травы нет, пожалуй, ни одного растения на свете. Но будь осторожна, когда станешь собирать её, делай это скрытно, и никому о ней без крайней надобности открыто не говори. Особенно представителям княжеской власти: запрет-то всё ещё действует.       — Я поняла, учитель, благодарю тебя, — проговорила Чернава, пропуская между пальцев серебристо мерцающие стебельки с жёлтыми, как мелкие одуванчики, цветочками. — Силу этой травки я на себе уже испытала... Мне кажется, она и от слабости сможет помочь, с нею полегче будет.       Князь Ворон кивнул, не выпуская её руки из своей и нежно сжимая её пальцы.       — Можешь её применять, она тебя поддержит. Самой большой силой она обладает незадолго до цветения, а зацветает она в середине лета. Выдерживать её настой нужно долго, до семи дней, тогда он будет наиболее могучим. Но и свежий отвар тоже хорош, просто его потребуется большее количество. Да даже сырьём эту траву можно есть, она в любом виде обладает силой, в чём ты сама убедилась.       Чернава склонила голову на плечо князя Ворона, а он заключил её в ласковые объятия. Здесь, с ним, она ощущала себя надёжно защищённой, окутанной его любовью, а мерцающая бездна его глаз целовала её в душу. Она была готова поклясться: ещё никогда, нигде и ни с кем она не ощущала себя настолько любимой, и не хотелось выныривать в явь из этого прекрасного единения — в жестокую, безжалостную и безрадостную явь.       — Когда он схватил меня и взлетел со мной в небо, я увидела страшные образы войны, — задумчиво поведала кудесница. — Там было бесчисленное войско и иноземная правительница... Безымянный сказал, что она откроет ему вход в наш мир, но в груди у неё я увидела прекрасный цветок. Его трудно описать словами, он словно сделан из чистейшего, переливающегося на солнце всеми цветами радуги хрусталя. И мне показалось, что он очень важен... Он — ключ ко всему. Не знаю, почему мне так подумалось... А может, всё это мне просто от грибного зелья Барыки померещилось?       — Очень любопытно, — двинул бровью князь Ворон. — Да, от некоторых грибов бывают видения, но не всем из них стоит верить. Большинство — просто чушь и бред одурманенного мозга, но в этом твоём видении что-то есть. Скорее всего, тут свою светлую службу сослужила яснень-трава, которую ты весьма благоразумно съела, перед тем как пить Барыкино зелье... Ты умница. Цветок, говоришь? Занятный образ... — По-прежнему не выпуская руки Чернавы из своей, свободной рукой князь Ворон совершил лёгкое движение, и воздухе повис чудесный цветок — в точности такой, какой кудесница и видела в груди у светловолосой иноземной владычицы. — Это он?       — Да! — заворожённо воскликнула Чернава. — Что это может означать?       Князь Ворон некоторое время задумчиво разглядывал цветок, поворачивал его так и эдак, а тот, паря в воздухе над его ладонью, хрустально мерцал и переливался. С его лепестков вместе с радужными лучиками слетал отголосок пронзительно-прекрасной песни, столь тронувшей сердце кудесницы в том видении. В ней не было ни слов, ни музыки, а звучать она заставляла струнки души того, кто её слышал.       — Ты сказала — ключ ко всему, — проговорил князь Ворон наконец. — Пожалуй, ты права. Тебе удалось разглядеть то, что скрыто в душе этой правительницы под огромным слоем тьмы, и чего в ней никто не видит... Ну, или почти никто.       — Но что это такое, учитель?! — не терпелось понять Чернаве.       Она протянула к цветку руку, и тот издал тихий перезвон — почти как лепестки белых цветов. Внезапно на полянке, где они с князем Вороном сидели среди яснень-травы, возник сияющий Дуб, и Чернава с сердечным трепетом увидела, что и древо любви, и этот цветок излучают совершенно одинаковый свет.       — Сама как думаешь? — улыбнулся князь Ворон.       Ответ мерцал точно таким же светом звёздной бездны в его любящем взгляде, и Чернава с увлажнившимися глазами уткнулась ему в плечо. А он проговорил:       — Грядущую войну предотвратить невозможно, увы... Мирным путём Безымянного не одолеть. Чем ближе его конец, тем яростнее он сопротивляется и тем больше усилий прилагает в стремлении одержать верх. Но в этой войне у нас есть союзник в стане врага... И союзник этот сам о себе не подозревает. Это хорошая весть, моя родная... Очень хорошая.       Цветок вспыхнул звёздочкой и исчез, пропал и Дуб, и на Чернаву навалилась непреодолимая дрёма. Она стала крошечной искоркой в объятиях князя Ворона, а потом растворилась среди духов-светлячков, канув в ласковую звёздную бесконечность.