Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Если Любослава уходила, то делала это не оборачиваясь, но в этот раз изменила своему обычаю — не только обернулась, но и вернулась, чтобы напоследок приникнуть к Чернаве в коленопреклонённых объятиях. Такой ясноглазая княгиня и стояла перед внутренним взором кудесницы, такой навсегда и врезалась в её память. Сердце бесслёзно рыдало от горького знания: это их последняя встреча, больше им увидеться не суждено.       Как кудеснице сейчас были нужны утешительные объятия Учителя, мудрость звёздной бездны его глаз, мягко окутывающий ночной бархат его голоса! Выплакаться бы на его груди, излив свою боль... И, быть может, уловить в его словах безумную надежду на чудо: а вдруг желание всё-таки может быть отменено?!       Увы, встретиться с князем Вороном во сне не получалось. Чернава от своих переживаний то вообще не спала ночами напролёт, то забывалась болезненной и поверхностной, не приносящей отдыха дрёмой. Это даже не дрёма была, а какой-то мучительный, терзающий мозг бред, полный пугающих образов, жутковатых шепотков и странных дуновений, от которых она просыпалась в холодном поту. Сердце то и дело принималось загнанно колотиться, по телу бегали мурашки простудного озноба, а голову разрывало изнутри от усталости. В глазницах засела разламывающая череп боль.       Чернава даже в этом отвратительном состоянии как-то всё-таки ухитрялась помогать людям, хотя и душевно, и телесно была на излёте своих сил. Она спотыкалась и падала на ровном месте, всё роняла, могла заблудиться на собственной улице, заговаривалась и путала слова; хвала богам, хоть с лечением каким-то чудом ни разу не напутала... Хотя чего там путать: снадобий целебных она впрок много наготовила, их страждущим и раздавала.       Ясно было, что если так продолжится и дальше, она просто сойдёт с ума. Или упадёт в какую-нибудь канаву и свернёт себе шею. Да даже просто у себя дома брякнется и ударится головой об стол или лавку. Она была на грани.       «Учитель... Владыка Ворон! — взмолилась она внутренне. — Я больше не могу...»       Тёплый, бархатисто окутывающий сердце ответ немедленно отдался эхом ласкового чуда в груди:       «Радость моя! Всё чувствую, всё знаю. Нам с тобой нужно увидеться наяву».       «Но как мне попасть к тебе?» — металась, заламывая руки, кудесница.       «В твоей душе есть ключ от моего чертога, счастье моё. Я не могу тебе подсказывать, не имею права, иначе он не сработает. Ты сама всё знаешь. Ты сможешь. Я жду тебя».       Кудесница, сидя на полу и привалившись к лавке, задыхалась от сердцебиения и щупала вокруг себя трясущимися руками. Ключ... Ключ! Где же этот ключ от чертога? Ничего похожего на отмыкающее замки приспособление она не обнаруживала.       Ах, В ДУШЕ! Её уже совсем ничего не соображающая голова поняла слишком буквально... Но её душа превратилась в набитый хламом чулан — поди, отыщи там среди всех этих пыльных ларцов, шкатулок, корзин, горшков и мотков шерсти какой-то крошечный ключик! Как иголку в стоге сена...       «У меня совсем не работает голова, Учитель, — простонала она. — Я не могу сообразить...»       «Голова тебе и не нужна, родная моя, — тепло коснулось сердца ласковое дуновение. — Ключ не в голове у тебя, а в душе! Я жду тебя, милая!»       Эти слова — «я жду тебя» — приводили её сердце на трепетную грань тёплых слёз и пронзительного содрогания. Только ради этого ожидания она обязана была справиться, должна была найти ключ! Чтобы упасть ему на грудь, обнять, уткнуться... Самый родной на свете, самый мудрый, самый любящий...       И цепочка из судьбоносных узелков вспыхнула.       Любящий.       Хрустальный цветок. Ключ ко всему.       Сумрачная, пыльная душа-чулан вдруг озарилась переливами радужного света... Это были отблески сияния Дуба. Сначала жёлудь, наполненный невообразимой, запредельной любовью, затем сияющий росток, потом юное деревце... А потом и могучий великан, дерево их встречи.       Ключ — любовь. Это было так ошеломительно просто — и вместе с тем пронзительно до слёз. Всего-то навсего — сказать три самых главных, самых прекрасных слова...       Её губы шевельнулись:       — Я люблю тебя, владыка Ворон...       Это был не звук, это было волшебство, золотые искорки которого, сорвавшись с губ, закружились и сложились в завитки узора. В этом узоре, мерцающем и затейливом, открылось и начало постепенно расширяться окошко, пока не явило взгляду Чернавы висящую в воздухе дверь. Ни ступенек, ни стен вокруг — просто дверь, зависшая между полом и потолком комнаты.       «Неужели там — он? — неслось галопом сошедшее с ума от радости сердце. — Настоящий, живой, из плоти и крови? Не образ из сна, а осязаемый, с бьющимся сердцем, тёплой кожей, сильными руками и бархатным голосом, в котором разворачивалась любовь-бесконечность, любовь-вселенная...» Один шаг до него, всего один шаг! Чернава, опираясь на лавку, поднялась на ноги. Колени подрагивали. Сердце бешено заколотилось, дыханию стало тесно в груди, ноги подкосились, и кудесница, толкнув дверь то ли рукой, то ли плечом, кувырком чебурахнулась внутрь.       Иным словом её падение было и не назвать. Она не ушиблась — её радушно и заботливо принял на себя мягкий ковёр из сочно-зелёной, пушистой травы. Тут же к ней со всех сторон начали слетаться небольшие, размером с орех, живые сгустки света; издавая забавное попискивание, они принялись помогать ей подняться на ноги — тянули за одежду и подталкивали вверх, а когда Чернава выпрямилась, подпёрли её в стоячем положении, не давая упасть.       — Благодарю вас, мои хорошие, — пробормотала кудесница.       Несколько сгустков коснулись её щёк — что-то вроде поцелуев. Что же за чертог открылся взгляду Чернавы? Она обнаружила себя в коридоре, стены которого состояли из плотно сплетённых между собой древесных корней, а пол покрывала трава; потолок представлял собой лиственный шатёр, под которым колыхались на примерно равном расстоянии друг от друга светильники в виде маленьких солнышек — сгустков тёплого сияния.       Поддерживаемая «светлячками», Чернава сделала несколько шагов и очутилась в... комнате? Нет, скорее, это была природная пещера с мерцающим бирюзовыми искрами водоёмом, вокруг которого прыгали в траве колдовские жабы, охотясь на колдовских комаров. От обычных последние отличались тем, что не докучали противным писком над ухом, не кусались и служили только пищей для жаб. Хозяина чертога пока не было видно.       Снова несколько шагов — и кудесница попала в другое отделение чертога, представлявшее собой удивительный бесконечный сад. Всюду пестрели душистые цветники, виляли в траве змеистые, выложенные булыжником дорожки; одни деревья цвели, на других висели спелые плоды. Над их кронами раскинулось светлое небо, но солнца в нём не было — рассеянный свет наполнял и пронизывал это пространство, падая из неизвестного источника. Или множества незримых источников. Этот свет был тёплым и каким-то живым, разумным, обнимающим с проникновенной солнечной лаской... Ощутив его кожей, Чернава до выступивших на глазах сладостных слёз поняла: её здесь ждут и очень любят. Любят так, как даже все люди, вместе взятые, не смогли бы... Едва её нога коснулась здешней травы, а на лицо лёг отблеск света любви, как она стала собой: облик старухи осыпался с неё звенящими, смеющимися искорками, а нищенская выцветшая одежда бабули-целительницы превратилась в мерцающую золотой вышивкой белоснежную длинную рубашку с алым пояском. Что-то защекотало её голову, закопошилось в волосах — это стебельки вьюнка прорастали сквозь них, сплетаясь в затейливый узор княжеского венца. Вспышка — и стебельки затвердели белым золотом, а цветы засверкали россыпью алмазов. Волосы, струясь пепельно-серебристым водопадом волнистых прядей, свободно рассыпались по плечам и спине.       «Прекрасная моя... Госпожа... Княгиня моя», — целовал её свет любви, окутывая всю её стройную фигуру волшебным мерцанием.       Но где же он, где сам хозяин? Где тот, чей голос призрачно-нежно величал её княгиней и госпожой?.. Чернава водила вокруг себя зрячими ладонями и никого не видела...       — Владыка Ворон! — осмелилась она позвать.       Сад откликнулся ласковым шелестом, но знакомая плечистая фигура в чёрном одеянии не показывалась... Не было в ветвях видно и чёрной птицы.       — Владыка Ворон, — уже тише, с дрогнувшими в голосе слезами окликнула Чернава. — Я очень, очень тебя люблю... Где ты?       Снова нежный шелест-дыхание — и сзади её обнял мурашками знакомый бархатный голос:       — Здесь, любовь моя.       Это был не голос — это были живые и тёплые, окутывающие со всех сторон объятия. Любовь-вселенная пела в них всеми своими бессчётными звёздами: «Я здесь, моя родная, я с тобой». Чернава с невольно вырвавшимся коротеньким «ах» обернулась и наконец увидела хозяина чертога — такого же огромного, как и в снах, в знакомом плаще из вороньих перьев и чёрном мерцающем кафтане с бахромой на рукавах. Рассеянный свет переливался на серебряных прядях его волос, а в чёрных тяжёлых бровях поблёскивали лишь отдельные седые искорки. Чернаве казалось, что она уже изучила это дорогое её сердцу лицо до последней чёрточки, до последней морщинки в уголках глаз, но живая, дышащая действительность поразила её отчётливой выпуклостью, пронзительно врезающейся в сердце. Чёрные ресницы хозяина трепетали, прикрывая незрячий взор, и в груди Чернавы что-то горьковато и нежно сжалось.       — Владыка Ворон...       И куда только делась спотыкающаяся слабость ног?! Они с девичьей прытью рванули к князю Ворону, а последние шаги сделали по мгновенно выросшим из земли бугоркам-ступенькам, покрытым травой — таким восхитительным и колдовским образом уравнялась их разница в росте.       — Я люблю тебя, владыка Ворон...       Её руки заскользили по могучим, как скалистые утёсы, плечам, одетым в ночную прохладную черноту вороньих перьев — две ласковые белые лебединые шейки, а его огромные ладони поднялись и бережно обняли её тонкий стан. Она рядом с ним казалась маленькой и хрупкой, как девчонка. Её губы выдохнули волшебство самых главных слов рядом с его губами, а его ладони обняли её чуть крепче, хотя по-прежнему оставались трепетно-бережными.       — Девочка моя...       Теперь она видела, в какую цену ему обходились три четверти её груза, которые он брал на себя. Ни словом, ни вздохом он не выдавал этой тяжести, даже взмахом ресниц не показывал ей, каково ему, но она чувствовала это по его плечам, по тени от нависших над сомкнутыми веками бровей, по горьковатому очертанию рта, даже по чуть приметной голубизне подбородка и щёк, которые он предпочитал гладко брить, не отпуская усов и бороды. Она ощущала эту тяжесть в его дыхании, в прикосновении его рук, в серебристом мерцании его волос, в линиях морщин, пересекавших его высокое чело.       Она видела и чувствовала это, и в уголках её глаз собирались маленькие алмазные капельки. Когда они под своей мерцающей тяжестью сорвались с её ресниц и упали ему на грудь, с ним произошло чудо: разгладился лоб, ушла горькая тень из-под бровей, даже искорки седого инея пропали из их шелковистого изгиба. Следом за слезинками чудотворной нежностью окутали его лицо пальцы Чернавы, целуя его озорным танцем крыльев бабочек. Он впитывал её прикосновения, и его губы тронула улыбка.       — Я уже столько раз сказала тебе о своей любви, — окутала Чернава его нежным дыханием. — А ты не сказал ни разу. Ты любишь меня, владыка?       Его голос колыхнул пространство вокруг них тёплыми волнами мягкого, глубокого рокота, самые низкие звуки которого задевали тонкие, чуткие струнки нутра кудесницы волнующим до мурашек касанием:       — А разве ты не чувствуешь сама, радость моя?       Чернава, двигая губами в щекочущей близости от его губ, мурлыкнула:       — Я чувствую это в сиянии света, наполняющего твой чертог, владыка. Но мы, женщины, любим ушами. Нам нужно слышать это...       Теперь его дыхание окутало её щёку, одевая всю её кожу волшбой сладких мурашек:       — Люблю... Люблю, моё драгоценное сокровище.       Белые лебёдушки рук обвили ласкающим скольжением ночной блеск вороньих перьев, и трепетный обхват губ кудесницы мягко защекотал уже не сурово-горьковатые, а чуть улыбающиеся уста князя Ворона. Они ответили не сразу — несколько мгновений Чернаве казалось, что она целовала неподвижную статую; не растерявшись, она с удвоенной нежностью прильнула к ним, со всем обволакивающим теплом своей женской сути растапливая эту неотзывчивую неподатливость, как весенние лучи топят усталый зимний лёд. Спустя несколько мгновений этой победной песни весны ледок дал первую трещинку...       Сначала затрепетали ресницы князя Ворона, и в приоткрывающейся щели между ними проступало влажное мерцание; затем Чернава ощутила, как его руки ожили, наполняясь горячей силой, и одна из ладоней скользнула ей на затылок, а пальцы зарылись в пряди её волос... Она одержала блистательную победу: каменная неотзывчивость сменилась теплом вернувшихся к жизни губ, целующих с трепетно-сладкой, осторожной нежностью. Всей своей ликующей, сияющей душой устремилась кудесница в этот поцелуй, прильнула всем телом, окутывая лебедиными крыльями объятий, и они слились воедино — мерцающий ночным шёлком чёрного оперения ворон и нежная светлая горлица, доверчиво прильнувшая к нему. По коже ползли узоры звенящей волшбы, свиваясь вокруг них в сияющий кружевной кокон, а два хрустальных цветка, вынырнув наружу головками, тоже слились лепестками во взаимной ласке.       Когда волшебство Первого Поцелуя понемногу схлынуло и их губы разъединились, объятия всё ещё оставались надёжно и нежно сомкнутыми. Одной рукой князь Ворон прижимал Чернаву к себе, а пальцами второй задумчиво-ласково зарывался в прядки её волос; кудесница в это время окутывала теплом ладоней и своего дыхания его лицо. Незрячая пелена упала с открывшихся глаз хозяина чертога, и Чернава увидела наконец их настоящий цвет — очень светлый, прозрачно-серый с мерцающими золотыми ободками по краям. Так же, как и прежде во время встреч в снах, они делили одно зрение на двоих. Некоторое время князь Ворон не мог произнести ничего, кроме двух тихих, как дыхание, слов:       — Любовь моя...       Он повторял их, касаясь пальцами лица кудесницы и любуясь ею, а потом закрыл глаза на миг. Открыв их вновь и устремив на Чернаву пристально-нежный, окутывающий мурашками взгляд, он проговорил:       — Прости, родная, что не сразу ответил... Когда твои губки коснулись меня, я... просто оцепенел. Я совсем отвык и уже почти забыл, какое это сладкое чудо — поцелуй любимой женщины.       Чернава рассыпала по чертогу солнечные зайчики озорного, нежного смеха, а князь Ворон восхищённо вслушивался в эти звуки.       — И это чудо — смех любимой — тоже впервые звучит в моём одиноком обиталище, — проговорил он.       Внутри у Чернавы трепетал и перекатывался сияющий, немыслимый клубок чувств: и весенняя нежность в него вплеталась, и пронзительная горечь осенних заморозков примешивалась, и чистое счастье летнего рассвета пело... Она уже не могла удержать этот звенящий, щекочущий рвущимися на свободу лучиками сгусток внутри, и он хлынул по её щекам слезами. Тихие, серебристые всхлипы раздались в чертоге, смешиваясь с шелестом бесконечного сада.       — Слёзы любимой, — проговорил князь Ворон, осушая солёные ручейки со щёк Чернавы поцелуями. — И этого чуда моё логово не видело и не слышало до сего благословенного мгновения. Оно тоже прекрасно... Но пусть оно случается всё-таки как можно реже. А первые два чуда пусть одержат над ним светлую победу.       Чернава понемногу успокоилась в его объятиях, вжавшись в него всем телом. Она тоже впервые ощущала невероятное, трепещущее на грани безумия чудо — наконец-то наяву обнимала князя Ворона, чувствуя нежную, бережную силу его рук, ловя щекой тепло его дыхания и утопая в пронзительной, чуть печальной красоте его глаз.       — Люблю... я люблю тебя, — шептала она, трепеща ресницами, словно в каком-то сладостно-хмельном бреду.       Он окутывал её дыханием нежности:       — Радость моя... Счастье моё. Горлинка любимая.       Наконец Чернава в сладком опустошении и блаженно-усталой истоме сникла на его плечо. Пушисто-травяная опора исчезла из-под её ног, и она очутилась в надёжных руках, которые несли её по переходам чертога, сразу погрузившегося в ночной таинственный полумрак. Светильники-солнышки погасли, и наставшую колдовскую ночь озаряли лишь вездесущие сгустки-светлячки.       — Ты измучена, моя родная, — нежно рокотал рядом с ухом глубокий, обволакивающий бархатным одеялом голос. — Ты не спала как следует много дней подряд. Отдохни.       Самые надёжные и ласковые на свете руки бережно опустили Чернаву на мягкое ложе из молодой шелковистой травы, тотчас же выросшее из земли. Волхвующие пальцы покрыл мрак колдовской перчатки, мерцающей, как звёздная бездна; несколькими лёгкими, уверенными взмахами эта одетая в ночной шёлк рука создала вокруг уютное, пропитанное ласковой дрёмой пространство, а сверху на кудесницу опустилось пушистое и тёплое, как кошачий мех, одеяло. Его уголок пробрался ей под голову, став удобной подушкой.       — Засыпай, любовь моя, — обняла сердце Чернавы непобедимая мягкая ночь, а её руку окутывала собой её живая и чуткая ладонь.       Уже скользя в непреодолимую невесомость сна, Чернава в последнем порыве потянулась к звёздному мраку губами, и он, уловив её желание, исполнил его — окутал тёплым колдовством поцелуя.       Из благостно-целительного, освежившего разум и душу сна кудесница выскользнула с бодростью и лёгкостью, не чувствуя малейшей потребности ещё подремать. Голова была ясной как никогда, а дрожь и болезненный озноб с сердцебиением как рукой сняло. Она села на своём травяном ложе и осмотрелась.       Стены и потолок её опочивальни состояли из густо переплетённой листвы, сквозь которую пробивался мягкий и неяркий золотистый свет. Он не беспокоил, не ослеплял, но создавал ощущение безмятежного и радостного утра. В сердце сразу сладко ёкнула сияющая, осязаемая действительность: они встретились. Наяву. Руки хозяина чертога обнимали её по-настоящему, а его губы её целовали. Это не померещилось, не приснилось, это БЫЛО. Мягко проникающий сквозь лиственные стены свет был любовью, и нежная струнка в груди звенела ей в ответ: «Люблю... Люблю». И это взаимное переплетение — света любви и звона внутренней струнки — окутывало душу долгожданно-сладостной неизбежностью. Так было суждено. Эта любовь легла в землю маленьким жёлудем множество седых столетий тому назад, а теперь выросла в огромный Дуб — настоящего владыку среди деревьев.       — Владыка Ворон! — окликнула Чернава, в душу которой вдруг закралась робость и опаска: не заблудиться бы в этом чертоге... Она ощущала себя маленькой девочкой, попавшей в огромный, просто бесконечный сказочный лес.       — Я здесь, любимая! Иди ко мне, — послышался знакомый голос, низкие нотки которого ночным бархатом ласкались к сердцу. — Смелее, милая, ничего не бойся.       И в самом деле: разве существовало в этом удивительном колдовском пространстве что-то опасное для неё? Здесь всё было пропитано любовью хозяина, здесь всё на протяжении долгих веков ждало её шагов, её голоса, её смеха. Окрылённая этим, Чернава устремилась на зов, просто раздвинув руками лиственный полог.       И очутилась на мерцающем от росы берегу с деревянным причалом и лодочкой. Сердце подпрыгнуло в груди светлым сгустком ликования: недалеко от берега, на покрытом такой же росистой травой островке, мерцал в лучах утреннего света изумрудно-золотой кроной Дуб — точный двойник дерева их с Всеславой любви. На бесконечно-высоком небосводе этого пространства не было видно солнца, но заря удивительным образом существовала здесь, и Дуб сиял, обласканный её лучами. На ветке виднелась большая чёрная птица.       Чернава ступила на причал и бросила нерешительный взгляд на лодочку. У той не было вёсел — как же переправиться на остров? Она осторожно и робко попробовала забраться в неё, но лодочка вдруг закачалась, и кудесница вскрикнула.       «Не бойся, любимая! — прозвучал в груди голос её второго сердца. — Не бойся!»       Она вдруг поняла: раскачивают лодочку её сомнения. Любит ли она хозяина чертога? Но ведь сразу после пробуждения она с такой сладкой уверенностью слышала песню струнки в своей груди: «Люблю...» Что же случилось сейчас? Откуда колебания?       Слишком много горя вынесло сердце, слишком много слёз лили глаза. Может ли первое снова любить, а вторые — сиять нежностью?       «Любимая», — совсем тихо, ласково окликал живой сгусток света в груди — её второе сердце.       Всей покрывшейся пронизывающими мурашками душой устремилась Чернава туда, к чёрной птице на Дубе... В лучах удивительной, сияющей из незримого источника зари вдруг отчётливо проступила правда: сердце и не переставало любить. Ни на миг. А глаза хоть и туманились слезами, но их никогда не затягивала тусклая дымка холодного равнодушия. Неужели хозяин, посеявший семя своего счастья целую вечность тому назад, не дождётся его? Неужели руки-лебёдушки не обнимут его плечи, а залитые слезами радости губы не прильнут к его губам?       Он уже дождался, она уже здесь — непоколебимая твёрдость этого осознания заставила Чернаву поставить ногу в лодочку, и та даже не колыхнулась под ней. Кудесница не опустилась на сиденье, осталась стоять, и без всяких вёсел остров с Дубом начал сам надвигаться на неё. Струнка в груди звенела ликующей песней золотой утренней зари: «Я люблю, я люблю!» — и вся душа наполнялась этими победными переливами, а из глаз тепло струились сладостные слёзы.       Когда остров был уже совсем близко, Чернава выскочила из лодки на подъёмной силе крыльев горлицы... Может, поспешила? Слишком рано рванулась навстречу Дубу?! Ещё оставалось между носом лодки и берегом зеркальное пространство воды, в которое она могла упасть... но не упала. Её подхватили самые надёжные на свете объятия.       Лебединые шейки рук встретились с ночным оперением плеч, а залитые слезами губы кудесницы с разбегу нырнули в поцелуй. Он дождался, хозяин чертога дождался... Она здесь и уже никогда не покинет его.       — Горлинка моя ясная, — шептал князь Ворон, шагая с Чернавой на руках вверх по склону, к Дубу.       Она рыдала и смеялась, и они сливались в бессчётных поцелуях. Лаская его лицо пальцами, она сияла заплаканными, но счастливыми глазами.       — Я люблю тебя, владыка Ворон, — повторяла она снова и снова в перерывах между слиянием губ.       — И я тебя, счастье моё родное, — отвечал он.       Снова травянистая опора выросла под её ногами, уравнивая их разницу в росте, но объятий они не разомкнули: Чернава льнула всем телом и обнимала плечи князя Ворона, а тот прижимал её к себе крепко и нежно. Дуб сиял изумрудами и золотом над их головами в лучах невесть откуда сияющей зари.       — Откуда здесь берётся свет? — озвучил князь Ворон незаданный вопрос кудесницы. — Свет — это ты сама, любовь моя. Это ты сама.       В её груди запрыгал лучистый сгусток счастливого смеха, и она рассыпала его озорные солнечные зайчики вокруг себя. Хозяин чертога снова с задумчивым восхищением слушал эти звуки, и его светлые, чуть печальные глаза становились влюблёнными, хмельными. Они теперь оставались зрячими, даже когда они с Чернавой не касались друг друга: общее зрение они делили, будучи связанными между собой тонкой колдовской ниточкой, при необходимости заменявшей непрерывные объятия.       — Самое прекрасное на свете чудо — твой смех, — проговорил князь Ворон, лаская пальцами щёки и подбородок Чернавы.       — Я надеюсь когда-нибудь услышать и твой, владыка, — ответила она, ласково прижимаясь к нему.       Он чуть слышно вздохнул:       — Уже очень давно я не смеялся, родная моя. Может, когда-нибудь и смогу. — И спросил с заботой: — Тебе лучше, милая? Выспалась?       — Да, владыка, — ответила кудесница и опечаленно сникла, вспомнив то, что предшествовало мучительной, сводящей с ума бессоннице.       Сумрак, шелест дождя, блеск стальных глаз-клинков под наголовьем плаща... «Так было нужно», серебро седины в косице и последние коленопреклонённые объятия. Холодная тяжесть печали опустилась на душу, и она уронила голову на плечо князя Ворона.       — Зачем, зачем она это сделала? Почему не подумала о Владиславе и детях? — прошелестел, сорвавшись с её губ, горький шёпот.       Повинуясь ладони князя Ворона, из её груди вынырнул хрустальный цветок. Он заметно изменился: у него стало больше лепестков, возросла красота и сила его сияния, обогатившегося новыми оттенками, а ещё вокруг него мерцал прозрачный щит, очертаниями напоминавший яйцо. Полюбовавшись им, князь Ворон бережно вернул его на место, а потом взмахнул пальцами.       — Ну, давай спросим у её собственного сердца, почему она это сделала, — проговорил он.       Под Дубом появился полупрозрачный образ Любославы. Чернава вздрогнула всем телом и душой, и на её глазах невольно проступила мучительная влага. А призрачная Любослава негромко заговорила, не сводя с кудесницы пристальных, горьковато-нежных глаз:       — Выбирай, витязь, какой стезе ты останешься верен: стезе воина и защитника или стезе личного счастья, семьи и любви.       Ты можешь отказаться воевать на чужой войне за чужую выгоду.       Но ЭТА война — никому не чужая. Она коснётся всех.       Та, чьё сердце своей тёплой волшбой берегло тебя на полях сражений, сейчас воюет сама. Что ты выберешь: остаться со своим личным счастьем или встать плечом к плечу с Ней на поле Её битвы? Спрятаться в своём уютном семейном мирке или закрыть своей грудью Её сердце от удара? То сердце, волшба которого сохраняла тебя живым и здоровым во множестве битв?       По щеке Чернавы скатилась, отражая отблески хрустального цветка, слезинка, и князь Ворон нежно смахнул её пальцами. Щит-яйцо, возросшая сила сияния и много новых лепестков — это он, Любославин подвиг. Её желание, которое — увы! — всё-таки не могло быть отменено... И её любовь, которую тоже нельзя было ни отменить, ни втиснуть в рамки дозволенного и правильного. Разве существовали на свете рамки, в которых она поместилась бы?! Она всегда хлестала через край, её всегда было много, как бушующего ветра и могучего ливня во время грозы. И сила, и любовь переполняли её, их нельзя было укротить.       Всё это отражалось задумчивым, грустно-ласковым мерцанием в глазах князя Ворона.       — Сковывающий луч Безымянного, под ударом которого ты находишься, не только связывает твою силу на девять десятых, но и изнашивает твоё сердечко, милая, — проговорил он. — Изначально я хотел взять на себя почти всё — девяносто девять сотых твоего груза, чтобы и тебе, и твоему сердечку было легче, но ты, моя упрямая девочка, не отдала мне столько. Получилось взять только три четверти. А теперь с этим новым щитом самое драгоценное на свете сердечко в безопасности.       Его пальцы тронули «яйцо» вокруг цветка, и оно отозвалось мерцающими переливами искорок, а Чернава, охваченная ужасной и горькой догадкой, ахнула:       — Владыка... Это что же получается? А как же твоё сердце? Оно не под защитой! А значит, изнашивается... И за все эти долгие годы ему предстоит износиться ещё больше! — И кудесница вскричала, сверкая слезами на глазах: — Отдай, отдай мне часть груза назад! Отдай сейчас же!       И она с рыданием застучала по его плечам кулаками — с каждым ударом всё слабее, пока совсем не сникла в его объятия, исступлённо подрагивая. Князь Ворон, прижимая её к своей груди и поглаживая по волосам, приговаривал:       — Ну-ну, горлинка... Тише, тише, моя родная. Ничего, у моего сердца большой запас прочности. Больше, чем у тебя. Кроме того, его поддерживает и защищает твоя любовь. Без неё ему пришлось бы совсем туго.       Чернава тихо всхлипывала на его груди:       — Зачем, владыка? Зачем?       — Потому что я тоже воин, милая, — неожиданно сильно и глубоко, точно из земных недр поднимаясь, прогудел голос князя Ворона.       Кудесница внезапно оказалась в какой-то мрачной местности: под ногами была опалённая, намертво выжженная земля, небо застилали чёрные тучи, вдали поднимались угрюмые горные вершины. И посреди всей этой тьмы и опустошённости сражались два исполина ростом, наверное, с те самые горы: один — уже знакомый Чернаве зверь с волчьей головой и закрученными рогами, а второй... О, второго сердце кудесницы опознало с холодящим трепетом!       Его тело покрывали удивительные, похожие на перья, мелкие пластинки чёрных доспехов; ноги в области голеней и бёдер, а также предплечья защищали латы из больших пластин. На плечах также тускло мерцали крупные щитки, а за спиной у исполина были раскрыты два огромных чёрных крыла, маховые перья которых походили на смертоносные стальные клинки.       У рогатого зверя был чёрный, мерцающий огненно-красными узорами меч, а крылатый витязь сражался светлым и серебристо сияющим оружием. Никто из них не одерживал верх, оба великана бились мощно и яростно, пока рогатый не исхитрился вонзить крылатому свой меч в грудь с левой стороны, пробив броню. У Чернавы вырвался крик, а из раны хлынула кровь, но поединок продолжился. Зажимая рукой рану, крылатый воин нанёс рогатому противнику такой удар, что тот рассыпался стаей летучих мышей и рассеялся в воздухе.       Кровь, сочась сквозь когтистые пальцы, также одетые мелкими пластинками брони, густела и чернела, а лицо крылатого воина покрывалось бледностью. В его чёрных волосах проступили две широкие седые пряди, и он медленно, устало опустился на колено. Взгляд его янтарно-золотых, сияющих глаз, полных боли и страдания, встретился с взглядом рыдающей Чернавы, и кудесница очутилась на его огромной ладони. Его губы приоткрылись, и с них слетел гулкий, как горный обвал, рокот:       — Счастье моё...       Этот гром чудовищно сотряс всё тело и душу Чернавы, и она погасла, как задутая свечка.       ...А в себя пришла на руках у князя Ворона. Вокруг вместо светлой утренней зари царил туманный сумрак, который разгонял лишь переливчато-радужный свет Дуба: чертог был неразрывно связан со своим хозяином и отражал в своём живом и разумном пространстве его мысли, чувства, настроение. Брови резче выделялись на его побледневшем от тяжёлых воспоминаний лице и были сурово сдвинуты, а руки бережно и крепко держали обмякшую в беспамятстве Чернаву. Когда та открыла глаза и приподняла голову, в его глазах замерцала горьковатая нежность.       — Я тоже воин, голубка моя. Просто моя стезя — длиннее, чем у ясноглазой княгини, о судьбе которой плачет твоё сердечко.       Это был он — удар, оставивший под сердцем хозяина чертога незаживающую рану и давший начало проклятию потерь. Дрожащие руки-лебёдушки поднялись и вновь обвились объятиями, Чернава согрела лаской ладони бледную щёку князя Ворона. Роняя слезинки с ресниц, она повторяла:       — Родной мой... Родной мой...       От того ослепительного и насыщенного янтарно-золотого света в его глазах остались лишь тонкие мерцающие ободки по краям, а иней седины уже полностью охватил его когда-то чёрные, как перья ворона, волосы. Кудесница пыталась отогреть его поцелуями, и его губы ласково, но сдержанно отвечали ей. Он поставил её ногами на травянистую кочку-ступеньку, но из объятий не выпустил.       — Посмотри на этого воина, — шепнул он.       Между защищающих ладоней призрачной фигуры Любославы сиял хрустальный цветок — тоже призрак, образ. Поймав пальцами подбородок кудесницы, князь Ворон приласкал его, поцеловал её в губы. Согрев её дыханием и окутав крепкими объятиями, он с задумчиво-грустной нежностью проговорил:       — Ты — Великая Искусительница, моя родная. Безымянный с его коварными обольщениями по сравнению с тобой — просто младенец.       На стезе этого воина ты создала самое мощное, самое удивительное, самое великое искушение. Искушение, которое могла сотворить только прекрасная, любящая и любимая женщина.       Не по вредоносному умыслу, нет! Не во имя зла и тьмы! Совсем наоборот — во имя всего самого доброго и светлого. Потому что она сама — воплощение света, добра и красоты.       Это искушение — величайшая сила во Вселенной. Самая непобедимая, самая великолепная и животворящая, чистая и несокрушимая.       Имя этому искушению — любовь.       Только прекрасная женщина могла зажечь в небе над стезёй этого воина столь драгоценную звезду. Её свет озарил его дорогу, сделал её прекраснее, но и труднее в тысячи раз. Почему труднее? Потому что ему пришлось встать перед нелёгким выбором.       Но он сделал его.       Немного в стороне от Любославы стояли ещё четыре фигуры — Владислава с тремя их дочками в объятиях. Княгиня обернулась и смотрела на них с любовью, но не выпускала из своих ладоней образ оберегаемого ею цветка. Мерцая отблесками света Дуба, слёзы катились по щекам кудесницы, а хрустальные лепестки в её груди звенели чистой и недосягаемо высокой, как небо, песней. Ладонь князя Ворона заботливо и нежно, почти по-отечески поглаживала её волосы, в то время как он завершил свою речь:       — Не плачь, прекрасная Искусительница. Не вини себя за то, что поставила воина перед этим выбором, потому что этот выбор — венец его стези, сделавший из его сердца сверкающий, несокрушимый алмаз. Как известно, чтобы родился этот прекрасный камень, нужна огромная сила земного чрева — его огонь, его тяжесть. А чтобы алмазом стало сердце, оно должно пройти через горнило трудного пути.       Этот выбор сделал воина тем, кто он есть. Без него его путь был бы всё равно что небо без солнца или дворец без крыши.       Только прекрасная женщина могла увенчать дорогу этого воина таким подвигом, таким знаком высшей доблести. Этот знак сейчас сияет и в твоей груди возле сердца.       И только прекрасная женщина заслуживает этого знака, потому что она-то и есть — самый невероятный, непостижимый и удивительнейший из воинов, способный побеждать без единого удара клинка, без единой стрелы и без единой капли крови.       Побеждать светом своего любящего сердца.       Алмазные капельки падали с ресниц кудесницы на землю, и из травы под ногами князя Ворона вырастали белые колышущиеся цветы. Целая дорожка из них протянулась к призраку Любославы, а потом качнулась к Чернаве волной голоса княгини:       — Чернавушка, я поступила так, как ДОЛЖНА была поступить.       Всё исчезло: и призрачные фигуры, и хрустальные цветки, и шепчущие хранители любви. Остался только остров среди туманного сумрака, озарённый сиянием Дуба, и две слившиеся в объятиях фигуры: одна — огромная и могучая, в чёрном плаще из вороньих перьев, вторая — тоненькая и хрупкая, одетая в белую рубашку и волнистый плащ пепельно-серебристых волос.       — Это исчерпывающий ответ на твой вопрос «зачем?», любовь моя?       Чернава, не в силах произнести ни слова, ответила лишь усиленными объятиями, прижимаясь к груди князя Ворона и вороша пальцами чёрные пёрышки на его плечах. Он поймал её за подбородок, вопросительно-нежно заглянул в глаза, и ей пришлось всё же сказать:       — Да, владыка. Более чем.       Он был ещё бледен, заново пережив тот страшный поединок, и кудесница нежно отогревала ладонями его похолодевшее лицо, а её тонкие пальцы окутывали его завитками тёплой золотой волшбы. Почерневшая и густая кровь, сочащаяся сквозь одетые в броню когтистые пальцы — это оно и было, проклятье потерь.       — Владыка, — прозвенел нежный серебристый голос. — А можно... спросить?       — Слушаю, любимая, — отозвался второй — глубокий, как ночное небо.       — Не мог бы ты... нет, не ответить на вопрос, а исполнить одну мою просьбу? — Чернава заискивающе и нежно ворошила пёрышки на плече князя Ворона.       — Постараюсь, радость моя. — Глаза князя Ворона смотрели серьёзно, внимательно.       Кудесница начала робко:       — Владыка... Тот твой облик, в котором ты сражался...       Она замялась, и князь Ворон договорил за неё:       — Мой настоящий облик. Да, родная, так и есть. Я догадываюсь, в чём состоит твоя просьба... Я покажусь тебе в этом облике, только если ты пообещаешь ко мне не приближаться. И не прикасаться. И броня, и крылья — смертоносное оружие, опасное для тебя.       Чернава кивнула.       — Хорошо, владыка.       Кудесница с содроганием сердца отступила назад, а князь Ворон сжал кулаки и закрыл глаза. По всему чертогу прокатился жутковатый низкий гул, и ногами Чернава ощутила дрожь земной тверди, а фигуру князя Ворона окутало ослепительное сияние. Когда оно померкло, вместо одетого в плащ из вороньих перьев кудесника перед Чернавой предстал крылатый витязь в чёрной пластинчатой броне, но не исполин ростом с гору, а лишь немного выше хозяина чертога в его мирном облике. Черты его лица были всё ещё узнаваемы, но отличались суровой заострённостью и дышали могучей нечеловеческой силой, и каждая их величавая и безупречная, словно выточенная из несокрушимой каменной твердыни линия не позволяла усомниться: к врагу этот витязь беспощаден. Он не ведает страха, и его сердце — чистейший, сияющий алмаз, опалённый смертельным огнём и доведённый до блеска под тягчайшим бременем испытаний. Его пронзительные глаза пламенели янтарно-золотым светом, по силе своего жара способным потягаться с дыханием земных недр, но вся опаляющая мощь этого сияния пряталось внутри, укрощённая и сдержанная, а поверхность лишь играла солнечными переливами — не жгла, а лишь согревала.       Совершенно особенным чудом были его крылья, то ли перьями покрытые, то ли лезвиями из воронёной стали. С виду — как будто перья, мягкие и гибкие, но если приглядеться — каждое из них обладало смертельно острыми кромками. И опять вспыхнула картинка-видение из прошлого: во время той битвы с рогатым зверем немало перьев выпало из крыльев, и одно из них он подобрал, чтобы воспользоваться вовсе не с боевой целью. В его волосы во время поединка намертво впиталась несмываемая омерзительная грязь Безымянного, и крылатый витязь острой кромкой пера срезáл непоправимо испорченные пряди, пока его голова не оказалась гладко обритой. Броня и крылья отталкивали любую грязь, а вот шлема у него не было: его волшебные волосы сами обладали защитными свойствами, но вот эта гадость к ним всё же прилипла. От каждого удара, который Безымянный получал в поединке, с него слетала эта чёрная пыль, пачкавшая всё вокруг; когда крылатый витязь склонился над своими сбритыми прядями, свернувшимися на земле в чёрные мерцающие кольца, те вдруг зашипели и зашевелились клубком ядовитых змей — сразу становилось ясно, что избавиться от них было правильным решением. Взмах сияющего клинка — и шипящие твари рассыпались пеплом, а сквозь угрюмые тучи пробился луч света, озарив бликом гладкий, очищенный от скверны череп крылатого воина.       Пряди отросли — новые и уже чистые, а необычное «лезвие» князь Ворон сохранил. Никаким режущим орудиям его волшебные волосы не поддавались, даже удары чёрного клинка Безымянного они отражали, и сбрить их он смог только пером из собственного крыла. Он до сих пор им брился, и вреда ему самому оно не причиняло, лишь очищало его лицо. Заточки оно не требовало: точить нужно металл, а перо вовсе не из металла состояло.       Чернаве показалось, что слева на груди у крылатого витязя темнела какая-то вмятина. Приглядевшись с содроганием, она увидела повреждённые, искорёженные пластинки брони — очевидно, в этом месте и вошёл проклятый клинок, оставив после себя ту самую незаживающую рану. Дыхание пронзительной, леденящей боли коснулось сердца кудесницы, и она безрассудно бросилась к витязю с единственной целью — если не исцелить, так хотя бы немного облегчить муку, которую он терпел... «Боль от неё живёт со мной каждый день».       — Нет, любимая! — гулко прогремел его голос, а когтистая рука вскинулась.       На непреклонную, стальную суровость слова «нет» Чернава наткнулась грудью, и только слово «любимая» в последний миг смягчило это столкновение — не удар облачённого в латную перчатку кулака получился, а преграда в виде запрещающей ладони. Чернава налетела на незримую стену, неловко упала на траву, и из её груди вырвалось рыдание — даже не от самой встречи с преградой, которая, безусловно, была неприятной и неожиданной, а от обиды. Он отгородился от неё, не подпускал к себе — вот что разрывало ей сердце, и по её щекам катились водопады слёз.       Тут же со всех сторон слетелись сгустки-светлячки: одни помогали Чернаве подняться на ноги, а другие щекотными тёплыми поцелуями осушали её мокрые щёки и ресницы. Крылатый витязь стоял по ту сторону стены и не мог сделать этого сам, поэтому светлячки стали его руками и губами. Его голос уже не рокотал суровым «нет», в нём слышалась виноватая ласка и нежное сострадание.       — Ты ушиблась, милая? Прости... Но ты ведь пообещала не приближаться! И тут же нарушила обещание, моя непослушная девочка. Я же не из нелепой причуды взял с тебя это слово, а чтобы защитить тебя. Моя броня смертельно опасна... Смотри сама.       По безмолвному приказу светлячки принесли ему сорванный цветок из сада, и он, взяв его чешуйчатой рукой с длинными и загнутыми чёрными когтями, провёл его лепестками по броне на своей груди. Лепестки мгновенно почернели, съёжились и опали, а в смертоносной остроте перьев кудесницу не требовалось снова уверять: он уже показал ей картинками из прошлого, что ими можно было бриться. Остатки цветка рассыпались искорками и впитались в траву.       — С тобой могло произойти то же самое, любимая, коснись ты моей брони хотя бы одним пальчиком, — проговорил крылатый витязь.       По щекам Чернавы продолжали катиться мерцающие капельки, а витязь их осушал поцелуями светлячков. На его безупречно-прекрасном в своей суровости лице лежала тень боли — не только от его незаживающей раны, к которой Чернава пыталась прильнуть нежностью целительных ладоней, но и от этих слёз. Видеть любимую горько плачущей ему было невыносимо.       — Не разделяй нас стеной, прошу тебя, владыка, — проронила кудесница, лаская пальцами светлячков-утешителей. — Это ужасно... Это неправильно. Так не должно быть.       — Как иначе я мог уберечь тебя? — с горечью ответил тот. — Ты не послушала меня...       Иначе... А в самом деле, как — иначе? Губы кудесницы дрогнули в намёке на улыбку, а влажные глаза озарились ласковым внутренним светом. Из её груди вынырнул хрустальный цветок, зависнув над её ладонью, и она подула на него. От дыхания её уст лепестки певуче зазвенели, и с них полетела волна мерцающей пыльцы, накрыв и окутав всю фигуру крылатого витязя. Этой чудесной волне не помешала даже невидимая стена, более того — она проделала в ней проход в виде сияющей арки, в который Чернава тут же и шагнула.       Она надвигалась на витязя, прекрасная и озарённая внутренним сиянием, с раскрытыми за спиной светлыми крыльями горлицы, а он стоял, ошеломлённый и потрясённый, не в силах её остановить. Не успел витязь опомниться, как она поцеловала вмятину на его груди, оставив на покорёженных пластинках мерцающий отпечаток своих губ. Поднявшись на травянистую кочку-опору, она обняла витязя за шею и второй поцелуй запечатлела уже на его губах. Светлые руки-лебёдушки соприкасались с тёмной смертоносной бронёй, но не чернели, как лепестки цветка, напротив — без всяких препятствий и вреда для себя ласкали и гладили плечи и грудь витязя. Изящные крылья горлицы коснулись могучих крыльев ворона и переплелись с ними маховыми перьями во взаимной ласке, точно пальцы сцепленных в любовном слиянии рук; ладони кудесницы касались лица витязя, а её глаза сияли мягким, любящим светом. С его суровых губ тихим шелестом сорвались лишь два ошеломлённо-нежных слова:       — Любовь моя...       Чешуйчатая рука с глянцевыми, как жутковатые чёрные клинки, когтями приподнялась, и стало видно, что её поверхность едва заметно мерцает пыльцой с лепестков хрустального цветка. Устремлённые на кудесницу влюблённые глаза витязя сияли безграничным восхищением и нежностью.       — Без единого удара клинка, без единой стрелы и капли крови, — промолвил он тихо, задумчиво, зачарованно. — Склоняюсь к твоим ногам, прекрасная победительница.       Опустившись на колени, он с величайшей, трепетной бережностью взял нежные маленькие руки кудесницы своими огромными когтистыми руками и прильнул поцелуем к каждой. По мановению его пальцев покрытая травой кочка исчезла из-под ног Чернавы, и их рост сравнялся. Он был столь огромен, что она казалась ребёнком рядом с ним.       — Вот так должно быть, — с улыбкой сказал крылатый витязь, упираясь коленями в мягкий ковёр травы. — Так — правильно.       — Владыка, ну что ты! — смутилась кудесница. — Негоже тебе передо мной склоняться! Встань, прошу...       — Не зови меня владыкой, любовь моя, — покачал тот головой. — Это ты — моя повелительница.       Когтистые руки заскользили осторожными объятиями вокруг Чернавы, и кудесница раскрытыми с готовностью губами нырнула в поцелуй — самозабвенно-нежный, крепкий и горячий. Их вновь окутал кружевной кокон сияющих узоров, а когда его мерцающая волшба рассеялась, под ногами не было твёрдой земли, а Дуб исчез. Волосами Чернавы ласково и шелковисто играли струи ветра, а вокруг сияли звёзды. Витязь почти не двигал величественно раскинутыми крыльями, но они летели в мерцающей ночной бездне — медленно, торжественно. Обнимая покрытые бронёй плечи, Чернава ахнула от охватившего её холодка: внизу не проглядывало даже намёка на землю. Утонув в задумчиво-восхищённой нежности золотисто-янтарных глаз витязя, она прильнула к нему, и её пальцы то запутывались в его серебряных прядях, то ласкали лицо, пухово-лёгким касанием прослеживая каждую из его суровых, но безупречных линий. Строгой была его безукоризненная, отточенная красота; она даже могла показаться холодной и неприступной, но только не для её хрустального сердца-цветка. На зов его звенящих лепестков из груди витязя выглядывал такой же цветок, и два сияющих чуда сливались во взаимной ласке поцелуя.       — Я проиграл тебе, прекрасная владычица, — промолвил витязь влюблённо. — Но это так сладко... Самая сладкая на свете доля — проиграть тебе, любовь моя.       — Как твоя рана? — беспокоило Чернаву. — Боль стала хоть немного полегче?       Витязь помолчал несколько мгновений, любуясь ею, потом проговорил:       — Лгать не стану, родная, боль остаётся со мной. Но теперь рядом с ней поселился твой поцелуй... И его целительное тепло и невыразимая сладость тоже остаются со мной каждый миг.       — И что же одерживает верх? — желала знать кудесница.       — Смотря на чём сосредоточиться, — ответил витязь. — О чём думаешь, то и побеждает.       — Значит, не думай о боли, думай обо мне, — нежно ткнувшись носом в его щёку, воркующей голубкой приласкалась к нему Чернава.       В глазах витязя мерцали искорки задумчивой очарованности и немного грустной ласки.       — Думать о тебе — самое восхитительное из занятий, моя повелительница. Ему я готов предаваться вечно.       Эти слова не могли не увенчаться слиянием в поцелуе, и некоторое время их губы предавались взаимной ласке, а потом кудесница серьёзно и торжественно начала:       — Пообещай мне, вла...       На полуслове её оборвали губы витязя, накрывшие её рот новым поцелуем. Когда он завершился, витязь сказал:       — Так я буду делать всякий раз, когда ты попытаешься назвать меня владыкой, любовь моя. Запомни: владычица здесь только одна — ты.       — М-м, — мурлыкнула кудесница, игриво вскинув бровь и рисуя пальцем завитушки по его плечу. — А если я буду нарочно тебя так называть, чтобы почаще целоваться? Ведь тогда все наши разговоры будут заканчиваться, не успев начаться... И толку от них совсем не будет.       — Ну, не все разговоры обязаны быть толковыми, — в тон ей ответил витязь, окутывая её смеющимся и нежным взором. — Давай договоримся так: сорвалось с твоих уст слово «владыка» — с тебя поцелуй.       — С удовольствием присоединяюсь к этому договору... мой владыка! — И Чернава, рассыпав вокруг звёздные блёстки игривого смеха, незамедлительно искупила свою «провинность» нежностью губ.       — Озорница моя сладкая, — упоённо-мечтательно дрогнул ресницами витязь, наконец вынырнув из поцелуя. — Но я тебя перебил, родная... Ты начала говорить что-то про обещание.       Чернава, посерьёзнев, несколько мгновений задумчиво прижималась к витязю, а потом проговорила:       — Пообещай мне, что между нами больше не будет никаких стен. Это очень... горько.       Брови витязя дрогнули и сдвинулись с тенью сожаления.       — Прости меня, моя радость. Я был неправ... И получил по заслугам. Мой одинокий чертог озарили три удивительных чуда: поцелуй любимой женщины, её смех и её слёзы. А вот ещё одно, четвёртое и самое главное, я упустил из виду... И за сию оплошность был совершенно справедливо и заслуженно повергнут этим чудом к ногам моей победительницы. Оно сметает все преграды и одерживает верх над самым смертоносным оружием, и имя ему — любовь. — Помолчав несколько мерцающих звёздных мгновений, витязь закончил: — Никаких стен, любимая.       Руки-лебёдушки обвились крепкими объятиями, и Чернава прильнула щекой к щеке князя Ворона, который уже в своём обычном облике нёс её по озарённому светом бесконечному саду. Не их губы сливались во взаимной ласке — целовались лепестками головки их хрустальных цветков, высунувшись наружу и прильнув друг к другу в порыве безграничной нежности, для которой не существовало никаких стен и препятствий.