Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Случившееся той хмельной ночью больше не повторялось, но тяжёлым бременем это легло на душу Любославы, а болтающееся на пальце кольцо каждый миг напоминало о разрушительной мести Врага, об его ударе по самому дорогому. Но одного ли Врага следовало винить? Разве сама княгиня не могла приложить сознательные усилия, чтобы сберечь драгоценные узы? К примеру, сказать Добруне твёрдое «нет» и не напиваться на том празднике поминовения предков... Да, она пыталась уберечь, сохранить нерушимость их с женой связи — сказала своей «рыбке» «прощай», но выполнить сказанное не смогла. Слишком невыносимой была тоска по ней, Любослава будто часть собственной души у себя отсекла — безжалостно, по живому. И рана кровоточила, а покалеченная душа рвалась к Добруне, стонала: «Люблю её... Не могу без неё!» И что же? Теперь Добруня была ей и не сестрёнка, и не возлюбленная. Не пойми кто.       Но все эти терзания и муки Любослава держала внутри, за сурово сжатыми губами, а её брови теперь почти всегда были сдвинутыми, будто грузом невесёлой думы отягощёнными. Светлело её лицо лишь при взгляде на дочек, но и перед ними княгиня чувствовала какую-то смутную вину. Они ведь тоже были частью их с Владиславой уз, два чуда шли рука об руку — и волшебная свадьба под Дубом, и три девочки на его ветвях... Значит, и перед ними совесть Любославы была каким-то образом нечиста, и оттого не могла она им улыбнуться от всей души, широко и лучисто. Её косица схватилась инеем седины, а улыбку сковывал осенний ледок печали.       Уже не гостьей, а постоянной жительницей в её глазах стала боль, мерцая колкими стальными искорками сквозь скорбную седую дымку, а в очертаниях её рта проступала горечь. Уже не могла она с чистой совестью принимать целительный свет ладоней Владиславы и сказала ей:       — Родная, я опасаюсь за тебя. Как бы и тебе от Врага месть не прилетела... Я не могу допустить, чтобы ты пострадала.       Губы жены задрожали, а в глазах замерцала влага.       — Любуша... Но как же быть? У тебя же сердечко спотыкается, как же я могу его оставить без поддержки?!       Княгиня сгребла Владиславу и прижала к себе защитными, оберегающими, отчаянно-крепкими объятиями. Уже сами собой, по горькой привычке сдвинулись брови, когда она прошептала жене на ушко:       — Владушенька, ты и дочки — самое дорогое, что у меня есть. Мой долг — сберечь вас. Сберечь, а не подвергать опасности, пойми ты!       А спустя несколько дней после этого разговора Владислава, пропуская между зубьями колдовской расчёски пряди своих чудесных тёмных волос с вкраплениями серебряных ниточек, проговорила с сиянием улыбки в глазах:       — Любуш... Кажется, в моём чреве поселилось ещё одно чудо. Четвёртое. А во сне я видела маленькую девочку на ветвях Дуба. И у неё твои глазки...       С задумчивой горьковатой нежностью любовалась княгиня супругой. Вот уже пятое дитя она понесла под сердцем, но её фигурка оставалась хрупкой и по-девичьи стройной, а лицо застыло где-то на двадцати пяти годах, да так больше и не менялось, только серебряных ниточек добавлялось в косах. Волосы, красу и здоровье которых поддерживала мерцающая волшба расчёски, окутывали её великолепным волнистым плащом, спускаясь кончиками намного ниже сиденья стульчика, на котором она приводила себя в порядок по утрам и перед сном, а почти вся её домашняя туфелька помещалась на ладони Любославы. Правда, туфелька эта, расшитая бисером и жемчугом, обладала заметным каблучком, добавлявшим к тридцати трём вершкам роста Владиславы ещё полтора (около 146,7 см и 6,7 см соответственно — прим. авт.). Присев около неё и ласково пропустив меж пальцами шелковистую прядку её волос, Любослава проговорила:       — Значит, теперь точно надо тебя поберечь, родная. Вернее, тебя с дитятком. — Её ладонь скользнула на почти незаметную, едва проступающую выпуклость животика, а губы вжались поцелуем в руку жены чуть повыше локтя. — Целительным светом ко мне больше не прикасайся. А я попробую, наверно, какое-нибудь сердечное снадобье из лекарственной лавки попринимать. А коли сильная боль настигнет — медвежонка приложу.       На столике около постели стоял сделанный Чернавой колдовской ночник — глиняный медвежонок с искоркой волшбы в углублении на животе. Когда-то подобная вещица помогла спасти сердце Милорады, уменьшив боль, вот Любославе и пришло в голову: а вдруг и ей поможет? А в лекарственной лавке по-прежнему изготавливались целебные снадобья на основе Чернавиной волшбы: достаточно было добавить в вещество-основу (масло, жир, воск или воду) немного «закваски», чтобы получить врачующее средство с такими же свойствами. Эти самовоспроизводящиеся колдовские «закваски» Чернава изготовила, перед тем как покинуть Черноозёрск, снабдив врачевателей лечебницы подробными наставлениями о том, как ими пользоваться. Силу для размножения волшба брала из окружающего мира и природных стихий: солнца, ветра, воды, земли.       Рука Владиславы с расчёской опустилась на колено, а глаза влажно заблестели.       — Любуш...       — Тш-ш. — Княгиня легонько и нежно поцеловала задрожавшие губы жены, погладила ей живот, шепнула ласково, но твёрдо: — Вот это сейчас самое главное для тебя. А я справлюсь. Береги себя и дитятко, а я постараюсь сберечь вас. Это — мой долг.       — А ты, Любуша? Тебя кто сбережёт? — Голос Владиславы задрожал, ресницы намокли, и она уткнулась в плечо княгини.       Любослава подхватила её на руки и перенесла в постель. Что она могла ответить? О том, что стезя воина предполагает в том числе и самопожертвование, Владислава и так знала. Знала, чьей женой стала.       С сердечным снадобьем каменные удары под рёбрами случались пореже и были не такими сильными, но всё же полностью не исчезали. Медвежонок, которого Любослава носила теперь в кожаном чехольчике на поясе, уменьшал острую боль, которая тоже княгиню порой посещала, а если подержать его у сердца подольше, то она постепенно проходила совсем. Попытки жены подлечить её целительным светом ладоней Любослава пресекала, отчего у той частенько глаза бывали на мокром месте.       — Родная моя, прошу тебя, думай о дитятке, — повторяла княгиня. — Недопустимо, чтобы тебе с малюткой во чреве досталась хотя бы капля вреда из-за меня!       Увидит ли она сама эту крошку, доживёт ли до её рождения? Такие мысли Любослава вслух никогда не произносила, но и они отягощали её горько сдвинутые брови среди прочих невесёлых дум. Втайне от всех она составила завещание, в котором передавала княжескую власть брату Волюшке — Волиславу Владиличу. В той же грамоте она прописала его обязанность позаботиться о Владиславе Своймировне и детях, указав размер денежного содержания для них. О существовании своей последней воли она сказала только брату.       — Сестрица, ты чего это? Не рановато ли о таком думать? — нахмурился тот.       — О таких важных вещах заботиться никогда не рано, — ответила Любослава. — Случиться с человеком может всякое... В любой миг. Да и сам видишь — сердечко у меня стало пошаливать.       — А лекари что же? — недоумевал Волислав. — У нас же целая лечебница, полная врачевателей! Пусть они займутся твоим сердечком.       — Не так всё просто, братишка... Не так всё просто, — вздохнула княгиня.       Она опасалась прибегать к помощи любых лекарей, а не только своей жены: всякий человек, решившийся ей помочь, мог попасть под удар Врага. Оттого-то и сказал витязь-защитник: «Это только моя битва».       Думала Любослава и о сне, рассказанном Добруней. Два мальчика на сияющем дереве... Дерево, без сомнений, могло быть только тем самым Дубом. Ей самой в хмельном бреду привиделось иное — два мальчика и девочка, и у всех — её собственные глаза. Девочка уже сбылась, уже спрыгнула с Дуба во чрево к Владиславе, а вот мальчики...       Когда Любослава в очередной раз посетила школу, главный наставник Доброгляд Радославич прямо с порога сообщил ей, пересыпая свою речь обилием выразительных восклицаний:       — Государыня Любослава Владилична! У нас беда! Наша лучшая учительница, Добруня Вогулична, уйти вздумала! «Дела, — говорит, — у меня семейные». А какие-такие дела-то?! Замуж вроде никто её не позвал, она всем женихам как отказывала, так и отказывает... Ты уж разберись, государыня! Не хотелось бы терять Добрунюшку, очень уж её детишки любят!       У Добруни как раз заканчивался урок грамоты у младших детишек. На стене учебной комнаты висел большой, покрытый слоем воска деревянный щит, на котором проступали выведенные писалом крупные буквы. Княгиня сказала:       — Добруня Вогулична, как закончишь, выйди ко мне... На два словечка.       — Как прикажешь, государыня, — чуть побледнев, с поклоном ответила девушка. И добавила, по-учительски строго возвысив голос: — Дети! Что надо сказать?       Хор ребячьих голосов нестройно прогалдел:       — Здравствуй, государыня Любослава Владилична!       — И вам не хворать, малышня, — усмехнулась княгиня.       Она вышла на крыльцо. То и дело налетал пронизывающий ветер, шумя голыми ветками; сад стоял уже совсем унылый и облетевший, по утрам подмораживало, да и днём погода стояла холодная: совсем уж скоро зима... Вот и сейчас с хмурого неба посыпалась мелкая-мелкая снежная крупка — колючая, царапающая щёки. Княгиня надела шапку, которую снимала, зайдя в школу.       Вскоре вышла Добруня — в шапочке и подбитой мехом епанче, расшитой бисерными узорами. Вид у неё был бледноватый, под глазами залегли голубые тени.       — Пойдём, пройдёмся, — сказала Любослава.       Это напоминало те «два словечка», на которые когда-то её саму позвала Добруня, только в тот день с веток капало после летнего дождика. Сейчас ледяной ветер норовил оцарапать им щёки снежной крупой, а под ногами шуршала опавшая листва.       — Чего бледная такая? — спросила Любослава.       — Нездорова я, — тихо пробормотала Добруня, пряча взгляд под ресницами. — С утра тошнит сильно... Иной раз и поесть толком не могу, всё назад выходит...       Княгиня на миг прикрыла глаза. Нет, не каменный удар раздался в груди, где-то под сердцем ёкнуло — мягко, горьковато-нежно.       — В лечебнице была? — спросила она.       — Не ходила пока, — глухо проронила Добруня. — Не знаю, что там говорить...       Её голос предательски задрожал. Любослава, остановившись, раскрыла ей объятия, и Добруня прильнула к ней. Уже не с разбегу, как когда-то в детстве, а устало, с измученным изгибом бровей, но по-прежнему безгранично-доверчиво. Сколько Добруня себя помнила, эти объятия всегда были самыми сильными, самыми ласковыми и надёжными. Нежнее, чем у матушки, и крепче, чем у отца и брата, жизни которых унесла война.       — Ты мне сон про сияющее дерево так до конца и не рассказала, — проговорила княгиня, прижав девушку к себе и скользнув ладонью под её епанчу — на живот. — Какие там глазки-то у мальчишек были?       Добруня задрожала всем телом в её объятиях.       — Как у тебя, государыня... А как это могло так получиться?       — А помнишь ту сияющую длинную вещицу, на которой ты, красавица моя, верхом ездила? Вот и доездилась, — усмехнулась Любослава. — Её мне Чернава Евтихиевна сделала волшбой своей. Из неё и трое дочек у нас с Владиславой Своймировной получились. — И добавила, вздохнув: — И четвёртая на подходе...       Добруня зябко льнула к Любославе, и та встала так, чтобы закрывать её собой от пронизывающего ветра, укутала и полами своего плаща.       — Я слышала, что Чернава Евтихиевна Владиславе Своймировне деток создала силой своей колдовской, — проговорила Добруня задумчиво, прильнув щекой к плечу княгини. — А когда я эту... ну, вещицу длинненькую и сияющую у тебя увидела, подумала, что это просто приспособа какая-то волшебная, чтоб в постели сладко было. Но не знала, что она... живая. И деток делать умеет. Это что же выходит — дочки и твои тоже, государыня? Не приёмные, а кровные?       — Верно. Это Чернава Евтихиевна сделала такое чудо возможным. Теперь такое же чудо и у тебя во чреве, рыбка. Вернее, два. Сбылся твой сон. — Любослава грела Добруню и объятиями, и своим плащом, принимая весь ветер своей спиной.       — И что же теперь делать? — Добруня подняла лицо — бледное, испуганное, с жалобными глазами. — Ты Владиславе Своймировне не скажешь?       Любослава вздохнула, уткнулась в её лоб своим.       — Не знаю я пока, как быть, родная. Владислава Своймировна сама в том же положении, что и ты. Не думаю, что ей такие вести сейчас стоит слушать... Но если всё-таки придётся ей рассказать, виноватой буду я, договорились? Это не ты ко мне в опочивальню пришла, а я к тебе, поняла?       Глаза Добруни наполнились слезами.       — Но это же неправда, государыня! Это я виновата! Я сама к тебе пришла... И залезла на тебя, хмельную...       — Ну-ка, цыц! Виноватая нашлась... — Княгиня, строго нахмурившись, прижала пальцем губы Добруни. — А мне кто-то в рот хмельное силком лил? Сама упилась до беспамятства, сама и виновата. Коли б я трезвая была, отправила бы тебя восвояси, только и всего. И ничего этого не случилось бы.       — Нет, государыня, я тебя оговорить не смогу, — заплакала Добруня.       — Тогда просто молчи. А я уж всё на себя возьму. — Любослава вытерла ей щёки пальцами, прильнула поцелуями к мокрым ресницам. — Всё, родная, не думай о плохом. Твоя главная забота сейчас — деток выносить и родить. Я с тобой, рыбка. И не оставлю тебя никогда.       Добруня вдруг побледнела ещё больше, прижала руку к сердцу и зашаталась, ловя ртом воздух. Слишком знакомыми были эти признаки...       — Добрунюшка! — Одной рукой прижимая её к себе, второй Любослава нащупала чехольчик, достала медвежонка с искоркой волшбы, приложила к груди девушки. — Держись, моя родная, держись... Сейчас всё пройдёт.       У Добруни подкашивались ноги, а присесть поблизости было негде, поэтому княгиня, встав на одно колено, усадила её на второе. Прижимая девушку к себе одной рукой, другой она держала медвежонка у её сердца. Мысли в голове крутились одна хуже другой... Может, Добруня схлопотала себе хворь, когда пыталась взять себе её боль? Или вражеский луч повредил ей сердечко? Или это была месть Врага? «Заберу у тебя самое дорогое...» Неужели и Добруню — тоже?!       Гораздо проще быть воином, когда нечего и некого терять. Легче вступать на эту стезю, когда ты один как перст и не оброс привязанностями, семейными и любовными узами. Тогда и себя не так жаль, и бояться не за кого... У княгини — увы, было и за кого бояться, и кого терять. Но существовала и клятва, данная Всеславу Владиличу на его смертной полянке среди цветов — сделать для его жены всё, что сделал бы он сам. А он сделал бы именно это — закрыл бы её собой от Врага. Белая волчица спросила: «Ты готов, витязь?» Любослава ответила: «Да». Ответа «нет» или «не знаю» просто не могло быть. Но задача усложнялась: и долг исполнить, и любимых сберечь...       Наконец Добруня выдохнула и открыла затуманенные, усталые глаза.       — Как ты, моя родная? — гладя пальцами её бледные щёки, спросила Любослава.       — Сердечко... немножко кольнуло, — простонала та.       — Да уж вижу, — проговорила княгиня. — Полегче тебе, милая?       — Боль прошла... Но голова кружится... И слабость, — тихо выдохнула Добруня, поникнув ей на плечо.       Княгиня убрала медвежонка в чехольчик и подхватила Добруню на руки. Идти было недалеко, и вскоре она опустила девушку на постель в её комнате во дворце. Раньше Добруня жила здесь вместе с сестрицей Заринкой, а теперь, когда та вышла замуж и уехала — одна. Велев служанке сбегать в лечебницу и позвать кого-нибудь из врачевателей, Любослава сняла с Добруни сапожки, епанчу и шапочку, поправила подушку под её головой.       — У тебя такое прежде бывало? — спросила она, тревожно хмурясь.       — В последний раз — когда твою боль себе брала, государыня, — чуть слышно ответила Добруня.       — Девочка моя... — Княгиня склонилась к её животу, поцеловала, погладила через одежду. — Рыбка ты моя родная.       Добруня задержала её руку на себе, накрыв своей ладошкой.       — Не убирай, государыня... Подержи так... Мне так легче.       Княгине вспомнилось, что беременная Владислава тоже часто просила погладить её. Все три раза, когда жена рожала, Любослава была рядом и держала руку на её животе. А когда появлялась на свет Даромила, княгине пришлось надеть на Владиславу свою рубашку: схватки были слишком слабые, и роды затянулись. Рубашка всё наладила, а младшенькая дочка получилась самой любимой. Конечно, княгиня любила всех девочек, но с Даромилой у неё образовалась какая-то особенно нежная привязанность. У Любославы удивительным образом появилось молоко, хотя беременной она не была и сама не рожала; так и получилось, что третью из подаренных Дубом дочек они с женой кормили вдвоём — то одна матушка, то вторая. Владислава, правда, делала это чаще, так как княгиня ввиду занятости государственными делами не всегда имела такую возможность. Наверно, оттого и привязанность между Любославой и Даромилой получилась особая, с молоком впитанная.       И как её, малютку родную, покидать? Как они все останутся — без неё? И эти два крохи под её ладонью — тоже... Увидят ли они её? Или будут знать только по рассказам? Брови княгини снова горько сдвинулись, и она прикрыла глаза.       Погрузившись в свои нелёгкие раздумья, она не заметила, как пришла Владислава и уже несколько мгновений наблюдала за тем, как её ладонь гладила Добрунин живот. Быстро убрав руку, она поднялась на ноги, уступая место на краю постели жене-целительнице.       — Что случилось? — Владислава заботливо и деловито склонилась над девушкой, не подав виду, что заметила это особенное, нежное движение ладони княгини. — Что такое, Добрунюшка? Мне доложили, что тебе нездоровится.       Служанка решила, что в лечебницу бежать не стоило, гораздо быстрее было обратиться к главной целительнице, которая сегодня отдыхала дома. Добруня смущённо замялась, и Любослава ответила за неё:       — Сердечко у неё зашалило. Это началось после того, как она пыталась меня лечить, боль у меня забирать... Вот я и боюсь, как бы её собственное сердечко не пострадало.       — Лечить? — удивилась Владислава. — Разве Добруня у нас врачевательница?       — Есть у неё кое-какие способности, — пояснила княгиня. — Оказывается, она боль умеет исцелять, но при этом сама страдает. А боль у меня тогда была очень сильная — прямо дышать не могла. Можно сказать, Добруня меня тогда спасла. Медвежонка я к её сердечку приложила — полегчало ей, но слабость ещё остаётся.       — Вот оно что, — нахмурилась Владислава.       Она довольно долго вливала в сердце девушки целительный свет ладоней, и её брови оставались озабоченно сдвинутыми. Завершив целебное воздействие, она кивком пригласила Любославу выйти, чтобы поговорить наедине.       Они покинули комнату Добруни. Прикрыв дверь, Владислава проговорила серьёзно:       — Цепкая хворь к её сердечку привязалась, Любуш. В ней чувствуются отголоски того, что я ощущаю у тебя. Послабее, чем твоё, но это явления одной природы и из одного источника. У тебя — основной очаг, а у Добруни как будто небольшой осколок от него. Видимо, когда она твою боль забирала, осколочек этот ей в сердечко и отскочил.       Любослава дрогнула верхней губой в яростном оскале, саданула кулаком по стене, рыкнула:       — Будь он проклят, этот Вражина! Нет, мою рыбку я ему не отдам! Владушенька, надо предпринять всё, чтобы сберечь её! Все целебные меры, какие только существуют!       Владислава кивнула, и её лёгкая, ласковая рука легла на плечо княгини.       — Да, Любуш. Разумеется. И ещё... — Помедлив, она добавила: — Она ждёт ребёнка.       У Любославы чуть не вырвалось: «Двоих». Она проговорила:       — Да, я знаю. Она мне сказала. Она хочет из-за этого уйти из училища. Говорит, её тошнит так сильно, что она даже есть не может. С этим можно что-то сделать?       — Попробуем и с этим сладить, — ответила Владислава с тенью улыбки в глазах. — А из наставниц в училище ей и впрямь стоит пока уйти. Ей надо беречь силы и отдыхать.       — Тебе тоже, радость моя. Тебе тоже. — Княгиня привлекла жену в ласковые и осторожные объятия, вжалась поцелуем в её лоб, одновременно прильнув ладонью к её животу.       «Ох и натворил ты дел, Любослав Батькович! — подумалось ей. — Знатно набедокурил...»       Но если разобраться, наверняка и без участия Дуба здесь не обошлось, он тоже приложил к этим трём чудесам свою животворящую ветку. Если бы всё происходило так, как предполагалось природными законами, и сияющий «кинжал» срабатывал на оплодотворение каждый раз при своём применении, детишек у них с женой могло бы получиться намного больше. Зарождались они, видимо, всё-таки на Дубе, а Любославин «кинжал» был для них лишь проводником в материнскую утробу. Но какая таинственная сила сажала деток на сам Дуб? Как они там появлялись? Может, Чернава тогда создала не троих дочек, а больше? Но почему она тогда сказала только о троих? Может быть, об остальных она и сама не подозревала? Или они ей не показались все сразу? В общем, к Дубу тоже было немало вопросов, но он загадочно молчал.       Дуб молчал, а вот с «урожаем» его колдовских ветвей разбираться предстояло Любославе.       Добруне были предписаны ежедневные вливания целительного света ладоней, а также назначено сердечное средство, которым Владислава её заботливо снабдила — по тридцать капель утром и вечером. От тошноты она тоже дала ей снадобье, вот только оно почему-то не очень хорошо помогало. Вернее, через раз — то действовало, то не действовало, и главная целительница озадаченно чесала в затылке: что бы сие могло означать? Обычно целительные средства на основе волшебных «заквасок» Чернавы работали безотказно, но тут творилось что-то непонятное.       — Добрунюшка, ты снадобье правильно принимаешь? — допытывалась Владислава у девушки. — Может, ты не всегда нужное количество капель льёшь? К примеру, иногда меньше, чем нужно. Вот оно и не помогает так, как должно.       — Нет, Владислава Своймировна, я всегда старательно отсчитываю, сколько ты велела, — заверила та. — Не больше и не меньше, капелька в капельку.       На самом деле Добруня знала, какое средство помогало ей гораздо лучше, чем любое снадобье. Когда Любослава прикладывала руку к её животу, унималась и тошнота, и вообще всякое недомогание проходило, но она не всегда осмеливалась сама просить княгиню об этом, а признаться Владиславе уж тем более не решалась. Она всё больше чувствовала себя виноватой перед доброй и прекрасной целительницей, вторгнувшись со своей любовью в их с княгиней союз.       Девушка и сама долго не осознавала, какие чувства испытывала к Любославе Владиличне; они росли и взрослели вместе с ней, и лишь в последние пару-тройку лет она начала отчётливо понимать, что любит её. И всегда любила. Когда это в ней зародилось? Она и сама толком не могла проследить корни этого чувства в далёком прошлом. Может, во время того прощания под холодным дождём, когда Любослава Владилична взяла её к себе в седло, согревала под плащом своими объятиями и беспокоилась о том, что та простудилась? Добруня тогда плакала отчаянно и горько, её сердце разрывалось от грядущей разлуки, и Любославу Владиличну очень тронули и огорчили эти слёзы. Она успокаивала Добруню очень ласково и нежно, заботливо приложила к её носу платок, чтобы та высморкалась... А может, в тот весенний день, когда на траву осыпался яблоневый цвет, а Милорада развешивала во дворе выстиранные вещи? Они с Заринкой уже знали, что Любослав Батькович — на самом деле княжна Любослава Владилична, но с этим было не так-то просто свыкнуться. Надолго у них с сестрицей затянулись их раздумья да колебания, а потом княжна взяла да и ушла на службу в городскую рать. Добруня тогда подумала, что это из-за них с Заринкой — оттого, что княжна решила, будто они больше не любят её. Много слёз в подушку тогда Добруня выплакала, много думала о своих чувствах к княжне, а когда в тот весенний день Любослава Владилична наконец появилась — в воинском облачении и с пышной волнистой шапочкой золотых волос — может, тогда-то, глядя в её прекрасные ясные глаза, Добруня и поняла, что любит её больше всех на свете? Истосковалась она за месяцы её службы, наплакалась, но при долгожданной встрече растеряла все слова, вот и решила опять княжна, будто ей не рады. Оставила свои гостинцы и хотела уйти, но Заринка тогда не выдержала и рванула за ней с криком: «Любослав Батькович!» Следом за ней и Добруня очутилась в объятиях Любославы Владиличны, ощутив, какие удивительно сильные и твёрдые у неё плечи, но при этом ласковые руки. А шёпот на ушко: «Рыбка моя...» — нежный до щемящей сладости в сердце и волшебных мурашек по коже.       Как Добруня могла, глядя доброй целительнице в глаза, рассказать обо всём этом? Её сердце и без того язвила вина и горечь: она покусилась на чужое, вторглась туда, где ей места не было. И от этой горечи, разливающейся по телу, она слабела, словно по капельке теряя жизненную силу, а целительные снадобья не помогали в полной мере.       Однажды тошнота так усилилась, что Добруня не могла есть несколько дней кряду. Всё съеденное тут же исторгалось, даже вода в большом количестве не удерживалась в желудке, поэтому приходилось пить по несколько глотков. Лекарство от тошноты тоже выплёскивалось наружу сразу же, не успев подействовать. Владислава вливала целительный свет ладоней снова и снова, но он давал лишь небольшое кратковременное облегчение, а потом всё начиналось сызнова, с ещё большей силой. Добруня от слабости не могла встать с постели — сразу падала в обморок при попытке подняться на ноги.       Любослава в эти дни, как назло, была в отъезде по государственным делам, а когда вернулась, Владислава сразу сообщила ей тревожные вести. Дрожащий голос целительницы был тихим и измученным, а глаза — красными от бессонницы.       — Любуш, Добруне очень плохо. Я предпринимаю всё, что только можно измыслить... Все средства, какие есть, применяю. Всё без толку... Она уже несколько дней и есть не может, и даже поить её толком не получается, вода тоже исторгается наружу. Удаётся выпоить ей всего с десяток глотков в день... Это очень мало. Моча у неё почти не отходит. И очень тёмная. Если так продолжится ещё хотя бы пару дней, она погибнет!       Княгиня похолодела. Жена за эти дни сама побледнела от забот и тревоги за свою подопечную, а от осознания тщетности своих усилий почти не спала. Она круглыми сутками не отходила от Добруни и была вымотана до предела, а ведь ей самой требовался полноценный отдых в её положении!       — Рыбка моя... Солнышко... — Любослава присела на край постели, осторожно и нежно касаясь ладонями желтовато-бледных щёк Добруни.       Ресницы девушки задрожали, и между веками проступил туманно-усталый взгляд. Вокруг её ввалившихся глаз пролегли мертвенные тени, а черты осунувшегося лица заострились.       — Любослава Владилична, — прошелестели чуть слышно её сухие, потрескавшиеся губы.       Княгиня бережно приподняла её от постели, держа на весу и чуть покачивая в объятиях, как дитя. На грани угасания была не только Добрунина жизнь, но и ещё две крошечных жизни в её чреве, и от боли за них сердце Любославы отозвалось тремя небольшими каменными толчками в рёбра. Но она вытерпела молча, только рот на мгновение открылся, ловя воздух, глаза широко распахнулись, а лицо покрылось бледностью. Владислава не сводила напряжённого, встревоженного взгляда с них обеих, прижимая пальцы к дрожащим губам.       — Любуш... Что? Сердечко опять? — встрепенулась она.       — Ничего, ничего, — отозвалась княгиня глухо, и её взгляд тускло мерцал под устало нависшими веками. — Уже прошло, не пугайся.       Её ладонь скользнула на живот Добруни, лаская малышей. «Только держитесь, родные мои, только живите», — стонало сердце. Жена всё видела, но иначе Любослава не могла — не могла не окутывать защитными объятиями три хрупких, трепещущих, готовых вот-вот угаснуть жизни... Драгоценных и любимых жизни. Когда-то она точно так же прижимала к себе и окутывала собой две другие, не менее дорогие её сердцу жизни — в день, когда на её чело опустился сверкающий княжеский венец, а Всеслав Владилич лежал в шатре бездыханный, с чёрными бороздами от когтей на шее. Даромила тогда удержалась во чреве Владиславы благодаря тёплому чуду колдовской рубашки.       Не говоря ни слова, Любослава осторожно опустила Добруню на постель и скинула с себя кафтан. Она не просила жену о помощи — не имела права просить, но та всё знала, всё понимала без слов. Это понимание отражалось на её лице — светлом и горьком, опустошённом, но при этом всё равно прекрасном. В полном молчании они вместе облачили Добруню в рубашку: княгиня поддерживала девушку, а Владислава её одевала. Потом руки Любославы снова сомкнулись защитными объятиями вокруг трёх жизней, а целительница набросила кафтан ей на плечи — на голое тело. Оставалось только ждать...       И они дождались. Глаза Добруни открылись, и она попросила чуть слышно:       — Пить...       Владислава схватила большую глиняную кружку с водой, в которой торчала ложка. К воде было подмешано немного мёда и щепотка соли. Зачерпнув, она поднесла ложку к пересохшим губам Добруни, и та жадно проглотила спасительную влагу.       — Ещё, — простонала она.       Владислава продолжила её поить — ложка за ложкой, ложка за ложкой... Пока кружка не опустела. Обычно вода тут же исторгалась наружу, если дать её в таком количестве, но на сей раз она удержалась внутри. Добруня устроила голову на плече княгини и прикрыла глаза, а та, прижимая её к себе одной рукой, второй поглаживала по волосам. Владислава снова наполнила кружку из кувшина, бросила щепотку соли и немного мёда, принялась всё хорошенько размешивать.       — Чуть попозже надо будет ещё попить, — проговорила она, обращаясь к Добруне. — Если выпьешь хотя бы три таких кружки за день, будешь умница. Твоё тело измучено жаждой, надо восполнять влагу.       Отложив все дела, Любослава оставалась с Добруней до позднего вечера. Она даже в баню с дороги не сходила, лишь наскоро ополоснувшись подогретой водой, а вместо обеда сжевала ломоть хлеба с вяленым мясом, запив его кубком мёда. Владислава тоже перекусила на ходу — куском холодного пирога с капустой и курицей и чашкой простокваши. Они вместе выхаживали Добруню, между собой перебрасываясь лишь самыми краткими, необходимыми словами, а о спасительной рубашке и объятиях не говорили. Впрочем, те и сами говорили за себя — красноречивее любых слов. Ни обнять жену, ни даже поцеловать ей руку княгиня чувствовала себя недостойной. Просто не имела права касаться её.       Добруня выпила за день три с половиной кружки воды с мёдом и солью, а также съела миску овсяной каши и чашку простокваши с размешанным в ней сладким лакомством — вишней в меду. Ни хлеба, ни мяса, ни пирогов, ни иной тяжёлой еды ей Владислава пока не разрешала после нескольких дней полного голода. Она следила за её мочой: как пойдёт светлая и в большом количестве — значит, тело насытилось влагой.       Когда поздним вечером Добруня, всё ещё одетая в рубашку Любославы, наконец погрузилась в здоровый, крепкий сон, княгиня сказала жене:       — Благодарю тебя, родная.       Та ответила негромко:       — У меня тоже есть моя стезя и мой долг.       Любослава, преклонив перед ней колено, всё же прижалась губами к её руке. Кольцо Владиславы тоже болталось на пальце.       — Это твой ребёнок? — тихо спросила она.       Рука княгини отяжелела и повисла вдоль тела, кольцо соскользнуло и зазвенело, крутясь на полу.       — Двое. Мальчики. — Любослава подобрала кольцо и положила на рукодельный столик, у которого сидела жена. — Тоже спрыгнули с Дуба, как и наши с тобой.       — Ты видела их во сне? — Владислава смотрела на кольцо на столике усталыми, покрасневшими от бессонницы глазами и вертела на пальце своё.       Любослава кивнула.       — Я видела всех троих. Двух мальчиков и девочку — с моими глазами. Добруня тоже видела, но только мальчиков.       Разговаривали они вполголоса. Комнату озарял ночник-медвежонок, которого княгиня достала из своего чехольчика, а Добруня спала очень крепко, спокойно и сладко. Одна её рука лежала на подушке, а вторая покоилась на животе, прикрытом одеялом.       — Не вини её ни в чём, родная. — Любослава усталым, горьковато-нежным взглядом любовалась сомкнутыми пушистыми ресницами Добруни. — Это я во всём виновата. Я тогда сильно напилась на дне поминовения предков... И творила незнамо что в хмельном угаре. Белая волчица у камня сказала, что Враг будет бить по самому дорогому... Вот он и ударил. Но и с себя я ответственности не снимаю. Я тоже... хороша.       — Этих детей подарил Дуб, — проговорила Владислава. — Враг — зло, а Дуб не может быть злом. Значит, так было суждено. Так связались узелки судьбы.       — Мудрая моя... Светлая. — Княгиня склонилась, прижавшись губами к краешку подола Владиславы. — Я не прошу прощения, потому что не жду, что ты простишь.       Владислава с устало-задумчивой улыбкой смотрела на спящую Добруню.       — Она давно тебя любит... Из двух твоих «рыбок» только она всегда смотрела на тебя... по-особенному. Не так, как Заринка. А этот её зарок не выходить замуж ради учительской стези... Не в учительстве дело. Совсем не в нём. Это же ясно как день... — Улыбка растаяла на губах Владиславы, глаза посерьёзнели, замерцали тихими горьковатыми звёздочками. — Она взяла себе твою боль и спасла тебя. Только любящее сердце могло так поступить. Самое преданное и любящее сердечко.       Слезинки просочились сквозь её сомкнувшиеся веки, а пальцами она зажала всхлип. У Любославы дёрнулась губа в оскале.       — Это я должна вас спасать и защищать, мои девочки. Это мой долг, а не ваш, — проговорила она глухо, хрипло, на грани рыка. — А вы страдать не должны. Это только моя битва.       — Ты всегда обо всех заботишься, всех защищаешь, — сдавленно, сквозь ком в горле проговорила Владислава, горько улыбнувшись задрожавшими губами. — А о тебе самой кто позаботится?! Тебя кто защитит?!       Её голос оборвался на рыдающей нотке, второй всхлип сотряс её сильнее, но и его она зажала пальцами, чтобы не разбудить Добруню. Её плечи вздрагивали, слёзы сочились сквозь её зажмуренные веки, а рука с кольцом покачивалась над столиком. Соскользнув с пальца, оно тоже звонко заплясало, и Владислава поймала его, оборвав громкий звук. Теперь оба кольца лежали рядом, и они смотрели на них вместе, пока Владислава не положила их в корзиночку с Добруниными принадлежностями для рукоделия, к моткам ниток и клубкам пряжи. Наткнувшись там на незаконченное вязание — крошечный детский носочек — она погладила его пальцами.       — Мне надо к детям... Проверить, уложены ли они, — проговорила она глухо и сипло, поднимаясь на ноги и вытирая пальцами щёки. — А ты будь с ней. Если что, зови.       — Сама тоже ложись, — сказала ей вслед Любослава. — Тебе надо отдыхать. Который день уж не спишь...       Ночь она провела у Добруни, устроив себе постель на лавке. Дремала она неглубоко, урывками, то и дело вслушиваясь в тихое дыхание своей «рыбки», несколько раз даже вставала и всматривалась в её разглаженное сном милое личико в мягком свете колдовского ночника. Безымянный палец чувствовал непривычную пустоту и холодок без кольца.       Утром, присев на край постели, Любослава нежно тронула прядку волос Добруни. Та открыла глаза и заулыбалась.       — Государыня...       — Как ты, родная? — Вспомнив Добрунино «мне так легче», княгиня прильнула ладонью к её животику, погладила.       Глаза Добруни улыбчиво прищурились. Была бы она кошечкой — замурлыкала бы.       — Кажется, я голодная, — сказала она неуверенно.       — Моё ж ты солнышко... — Княгиня с тихим смешком склонилась и поцеловала её в живот. — Вот и славно. Коли проголодалась — значит, на поправку идёшь.       Вскоре пришла Владислава, верная своему долгу целительницы. Княгиня всмотрелась в неё, пытаясь угадать: отдохнула ли? Или всю ночь проплакала? Глаза были всё ещё красноваты, но бледность уже отступила. А может, нарумянилась просто, чтоб избежать вопросов о самочувствии?       — Вот и умница, — сказала Владислава, услышав, что Добруня проголодалась. — Сейчас будем кушать.       Судя по всем признакам, тело Добруни уже достаточно насытилось влагой, но целительница всё равно велела ей выпить за день не менее двух кружек воды с мёдом и солью (около 2,5 л — прим. авт). На завтрак им обеим принесли овсянку с кусочком сливочного масла и по чашке простокваши с вишней в меду, и они принялись есть вдвоём, а Любослава смотрела на обеих с лучиками чуть усталой улыбки в уголках глаз. Её губы оставались горьковато сжатыми. Завтрак принесли и ей — яичницу с мелко нарубленным вяленым мясом, кашу и творожную ватрушку, но сжатое в тугой комок нутро не жаждало принимать пищу. Целительница и её подопечная уже поели, а завтрак княгини остался нетронутым. В ответ на вопросительный взгляд Владиславы она качнула головой.       — Не хочу.       В глазах той проступило беспокойство и огорчение. И — забота, за которую хотелось целовать её руки, стоя на коленях, но Любослава не считала себя достойной делать это.       — Как сердечко? — спросила Владислава тихо, глуховато. — Не спотыкалось?       Княгиня покачала головой.       — Ты лекарство принимала? — Владислава старалась говорить спокойно, буднично и деловито, но в её немного осипшем голосе всё равно чувствовалась дрожь.       — Нет пока, — вздохнула Любослава. И спросила в свою очередь: — Ты чего хрипишь? Сама-то не заболела?       — Да нет, это так... Ничего, пустяки. — Владислава махнула рукой. — У Даромилы с утра жар был. Вчера с вечера она поплакала, спала плохо, а сегодня встали — у неё лоб горячий. Ничего, я её светом ладоней подлечила, всё уже благополучно.       Оставив Владиславу с Добруней, княгиня устремилась к дочкам. Вернувшись домой, она даже не успела заглянуть к ним, с порога огорошенная плохими вестями о здоровье Добруни. А потом и вовсе не до того стало.       — Кто это тут плакал вчера, м-м? — шутливо-грозно спросила она, остановившись в дверях. — И что ещё за жар такой? А ну, сознавайтесь, кто это тут безобразничать вздумал?       Первой в её объятия влетела, конечно, Даромила. Плакала она из-за того, что матушка Любослава вчера не пришла, не поцеловала перед сном и сказку не рассказала.       — Зайчонок ты мой маленький, — с крепким поцелуем прошептала княгиня, прохаживаясь по комнате с дочкой на руках.       Остальные «зайчата» тоже льнули к ней, и Любослава, сев на лавку, сгребла всех дочек в объятия. Младшенькая сидела у неё на коленях, а двух других, прижавшихся с обеих сторон, она обнимала и гладила по головкам. Даринка ткнулась носиком в щёку Любославы:       — Матушка Владислава сказывала, что тётя Добруня захворала сильно... Ты у неё была, да?       — Так и есть, мои родные, у неё. Но сегодня ей уже лучше, — ответила княгиня и чмокнула Даринкин носик.       Она приняла сердечное снадобье, а потом всё-таки сходила в баню и привела себя в порядок. Сжатое в тугой комок нутро чуть отошло, смягчилось, и за обедом она поела, хотя и заметно меньше обычного. Навалились дела, и освободилась Любослава только поздно вечером.       С тяжестью на сердце шла она в покои Владиславы и детей, по-прежнему ощущая себя не вправе там появляться... Но Даромила ждала поцелуя и сказки на ночь, да и за горло Владиславы княгиня беспокоилась. Она знала: если та расхворается сама, врачеватели и снадобья из лечебницы не смогут её исцелить, потому что у них была сила одной природы и из одного источника. Причём своих помощников Владислава лечить могла, а они её — нет, такова была особенность действия этой целительной силы; она как бы спускалась по нисходящей линии, по старшинству, от главной врачевательницы к помощникам, и воздействовала так же, а в обратном направлении, по восходящей — не работала. К счастью, став целительницей, сама Владислава недомогала крайне редко, а серьёзно и вовсе никогда не болела, но если ей случалось почувствовать себя нездоровой, ей помогали только объятия Любославы. Ей нужен был другой целитель с другой силой, имя которой — любовь.       Покои озарялись только светом ночника-зайчика (Чернава в своё время наделала достаточно таких колдовских фигурок — медвежат, зайчат, бельчат, кошечек и собачек). Дочки уже лежали в своих постелях, но ещё не уснули, а Владислава читала им вслух книгу о дальних странствиях купца-путешественника. Как княгиня и опасалась, голос у неё охрип ещё сильнее. При появлении Любославы она смолкла, чуть закашлявшись, а Даромила сразу села и протянула к второй родительнице руки:       — Матушка Любослава! Лучше ты сказку расскажи!       Княгиня склонилась, чтобы поцеловать её, и тут же попала в нежный и цепкий плен её рук. Остальные дочки выбрались из своих постелей и тоже полезли обниматься, поэтому пришлось опять сгрести их всех в одну охапку. Утренних объятий им, конечно, оказалось мало, требовались и вечерние. Потом Дану с Даринкой всё-таки удалось уложить, а Даромила так и не отпускала шею родительницы-княгини из тёплого кольца своих ручек. Поглаживая её по спинке и вороша пальцами прядки её волос, Любослава вполголоса начала:       — Сказка про волшебный Дуб. В далёком государстве рос большой-пребольшой Дуб, который сиял и переливался красивым радужным светом. Был он такой огромный да высокий, что если два княжеских дворца один на другой поставить — всё равно мало будет. В том государстве правила Княгиня-воительница, которая любила прекрасную Целительницу. Однажды пришли они к этому Дубу и попросили подарить им трёх дочек. Дуб был очень могущественный и колдовской, поэтому он смог исполнить их желание, и родились у Княгини и Целительницы три чудесных доченьки. А потом Княгиня захворала: стало у неё сердечко спотыкаться и от сильной боли страдать. Однажды оно так сильно заболело, что Княгиня не смогла дышать. Она запросто могла умереть, но, к счастью, в этот миг рядом с ней оказалась прекрасная Добрая Девушка. Девушку эту Княгиня любила как младшую сестрицу, а вот та Княгиню другой любовью любила. Но вместе они быть не могли, потому что у Княгини уже была её драгоценная Целительница. Так вот...       Любославе пришлось умолкнуть: каменный удар под рёбрами оборвал её голос, и она застыла. Перед глазами на несколько мгновений потемнело, а когда пелена рассеялась, на щеках у сидевшей напротив Владиславы блестели влажные дорожки, а её губы подрагивали. Поймав ртом воздух, княгиня улыбнулась и стёрла эту влагу, а дрожь губ приласкала подушечкой большого пальца.       — Матушка Любослава, что ты дальше не рассказываешь? — нетерпеливо ёрзала Даромила.       — Сейчас, моя родная, отдышусь только немножко. — Княгиня перевела на дочку чуть затуманенный отголосками каменного удара взгляд, улыбнулась, ткнулась носом ей в щёчку. — Ну, слушайте дальше. Добрая Девушка умела брать себе чужую боль, и она взяла себе боль Княгини, чтобы та смогла дышать. Княгине-то она помогла, спасла её сердечко, а вот своё надорвала, потому что недуг тот был очень опасный. Девушка очень любила Княгиню, и ей хотелось родить двух сыночков с глазками, как у неё. И Волшебный Дуб подарил ей этих мальчиков. Но надорванное сердечко Доброй Девушки заболело, и Княгине пришлось надеть на неё свою рубашку, чтобы эту боль унять. А прекрасная Целительница увидела это и поняла, чьи сыночки у Девушки родились. Ей стало так больно, что у неё охрипло горлышко. Княгиня обняла её и поцеловала в горлышко, и оно исцелилось от её любви, которая никуда не делась и не уменьшилась ни на капельку. Она и не могла уменьшиться, потому что Целительница — самая светлая, самая прекрасная и мудрая на свете. Самая родная и драгоценная. И покуда сердце Княгини живо и способно биться, оно будет её любить. Конечно, мудрая Целительница об этом прекрасно знала, а поэтому вытерла свои слёзы и улыбнулась. И больше никогда не плакала. И стали они все жить-поживать да добра наживать. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец.       Когда дочки заснули, княгиня подхватила Владиславу на руки и отнесла в опочивальню. Там она села на лавку, а свою прекрасную хрупкую Целительницу усадила к себе на колени.       — Значит, это правда? — проговорила та, обнимая её за плечи.       — Что? — не поняла Любослава.       Помолчав, Владислава проговорила:       — Добруня мне сегодня призналась, что в ту ночь пришла в твою опочивальню и... И сама всё сделала верхом на тебе. А ты была такая хмельная, что могла только... лежать бревном. Рассказывая всё это, она сильно плакала и просила прощения... И у неё опять прихватило сердечко. Пришлось её снадобьем отпаивать.       Любослава испустила длинный выдох, провела по лицу ладонью. От известия о том, что у Добруни опять болело сердце, её собственное сжалось и заныло, хотя каменного удара и не последовало.       — Ты взяла вину на себя, чтоб её оградить... Ты всегда всех защищаешь, щедро отдаёшь себя, жертвуешь собой... А сама помощь принимать не хочешь! Битва всегда только твоя... — Владислава уткнулась в плечо княгини и чуть слышно заплакала, вздрагивая всем телом.       Прижав её к себе крепко и нежно, Любослава прошептала ей на ухо:       — Я вас защищаю, потому что вы — мои родные девочки. Прекрасные и хрупкие, драгоценные. А самое главное — с моими детьми под сердцем. Я обязана вас сберечь, потому что иначе быть не может и не должно. Ну-ну... Вытри слёзки и давай сюда своё горлышко. Не нравится мне, как оно хрипит.       Владислава с горькой улыбкой подняла и показала руку без кольца.       — Мы с тобой в разводе, государыня...       — Ну и что ж? — хмыкнула княгиня. — Это не мешает мне тебя любить и лечить.       Её губы защекотали горло Владиславы, а потом накрыли и её рот долгим и нежным поцелуем, к которому примешивалась тёплая соль слёз. Голова целительницы поникла на плечо княгини, глаза измученно закрылись.       — Ты и в прошлую ночь толком не спала? — Любослава окутала её объятиями, как маленького нахохлившегося воробышка.       Владислава с закрытым ртом промычала усталое, гортанно-отрицательное «м-м».       — Даромилка не дала... То и дело просыпалась и бегала ко мне, а потом и вовсе со мной улеглась. Крутилась всю ночь у меня под боком, всхлипывала и стонала. Какой уж тут сон... Голова просто раскалывается уже. Ох... — И она испустила тихий стон-выдох.       — Так, давай-ка баиньки, родная.       Княгиня подхватила Владиславу на руки и перенесла на уже приготовленную постель, помогла раздеться и облачиться в ночную сорочку. Склонившись, она прижалась губами к её лбу.       — А это — чтоб головка не болела. Спи, моя родная, отдыхай. Моё сердце всегда будет с тобой... До последнего своего удара.       При словах «последний удар» послышался тихий всхлип Владиславы.       — Тш-ш... — Губы Любославы согрели дыханием её мокрые ресницы. — Я с тобой, с тобой. С вами, мои родные девочки.       Владислава заснула, и княгиня тихо выскользнула из покоев. Когда она приближалась к двери Добруниной комнаты в другом конце дворца, та оказалась прикрытой неплотно, и в щель лучился неяркий свет ночника-медвежонка. Изнутри доносились негромкие всхлипы. Любослава тихонько постучала.       — Рыбка... Это я.       Послышался слабый голосок Добруни:       — Входи, государыня...       Добруня лежала в постели, рядом с её подушкой приютился клубок шерсти и довязанный до конца детский носочек, а также начатый второй. Её припухшие влажные глаза и покрасневший носик свидетельствовали о том, что плакала она уже долго. Присев на край постели, Любослава нежно скользнула ладонью по её животу, другой рукой достала платок и бережно вытерла ей глаза и нос.       — Как ты, родная? Как сердечко? Владислава сказала, оно у тебя опять болело.       — А твоё как, государыня? — Добруня накрыла ладонь княгини на животе своей, словно прося эту ласку задержаться подольше.       — Моё — в порядке, рыбка. Главное, чтобы у вас всё было хорошо. — Под словом «вас» Любослава подразумевала и Добруню, и малышей в её чреве.       Рука Добруни дрогнула: она обнаружила отсутствие кольца.       — У Владиславы Своймировны тоже колечка больше нет, — всхлипнула она. — Государыня... Вы с ней... расстались?!       Княгиня смотрела на неё с нежной болью и не знала, что ответить, как её успокоить. Склонившись и тихонько поцеловав её в щёку, она проговорила:       — Да, моя хорошая. Но это не мешает мне продолжать заботиться и о ней, и о дочках.       — Это всё из-за меня! Что я наделала... — И Добруня, зарывшись лицом в ладони, снова горько расплакалась. — Почему вы обе так добры ко мне? Вы должны меня ненавидеть... Я заслуживаю быть вышвырнутой отсюда...       Любослава сгребла её в объятия, прижала к себе.       — Тш-ш. Никто тебя не вышвырнет, не смей даже думать об этом, — проговорила она вполголоса, поглаживая Добруню по волосам. — Я не могу тебя ненавидеть, моя маленькая глупенькая рыбка, потому что я тебя люблю. А Владислава Своймировна просто не умеет ненавидеть, потому что она — самая прекрасная и мудрая Целительница на свете. Она — больше, чем просто женщина. Она — божество.       Вот и сравнялись в её сердце две целительницы, став прекрасными, недосягаемыми светилами на небосводе — бесконечно чудотворными, ласковыми, мудрыми, нежными, святыми. Себя Любослава считала достойной лишь целовать следы их ног на земле.