Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      «Расстались» — это слово было странным, как нелепая, криво скроенная и неладно сшитая одежда, которая сидела не пойми как. Вернее, совсем не сидела. В это слово не верилось, как в неумело придуманную и оттого слишком очевидную ложь, но при всей своей очевидности она всё равно вонзалась в действительность ядовитыми шипами, искажала её и царапала.       Могла ли Любослава представить, стоя за озарённой жарким закатом лиственной стеной беседки и слушая целительную для сердца песню женщины, которой суждено было стать её женой, что расставание случится? Что светлое чудо, созданное Чернавой, погибнет под ударом вражеского луча? Что женщина, с которой они стали нераздельно родными и близкими, с которой они слились воедино, соединив свою кровь в общих детях, перестанет ей принадлежать? Ещё совсем недавно окольцованный, а теперь опустевший палец каждый миг горько напоминал: «Она уже не моя».       Княгиня больше не оставалась на ночь в покоях Владиславы, не считала себя вправе касаться её губ, у неё даже язык не поворачивался называть её Владушенькой, но она не могла допустить, чтобы дочки плакали в разлуке. С ними она не расставалась, поэтому утренние и вечерние объятия оставались на своём месте — точно так же, как и неизменные сказки на ночь. Иногда это были не сказки, Любослава могла просто рассказывать дочкам что-нибудь занимательное — к примеру, как чеканятся монеты, как выковываются клинки, как строятся крепости, как растут деревья, откуда берётся вода в колодцах... Маленьким любознательным почемучкам хотелось знать всё, и иногда их вопросы ставили княгиню в тупик. Например — «а как кудесница Чернава Евтихиевна создала нас?» Вот уж всем вопросам вопрос!       — Это, зайчата мои, нам, простым смертным, знать не дано, — отвечала Любослава. — Волшба — область тонкая, таинственная и нам с вами не подвластная.       — А где Чернава Евтихиевна сейчас? — желали знать девочки.       — Она воюет со Злым Врагом, мои родные, — сказала княгиня.       — А кто он — Злой Враг? — не унимались дочки. — И почему он — Злой?       — О нём лучше вообще не разговаривать и не думать, — нахмурилась Любослава. — Чем вы больше о нём думаете, тем сильнее он откликается на ваши мысли. Так, зайки, что-то наша с вами беседа в нехорошее русло свернула, не будем об этом на ночь глядя.       Когда дочки засыпали, княгиня с Владиславой тихо выходили из их спаленки и некоторое время стояли в сумрачных, озарённых крошечным колдовским светочем покоях, глядя друг на друга.       — Как сегодня твоё сердечко себя вело? Сильно беспокоило? — желала знать целительница.       — Пару раз споткнулось, — отвечала Любослава. — Не волнуйся, не сильно.       — Ты снадобье не забываешь принимать? — тревожилась Владислава.       Что греха таить, княгиня иногда забывала, но неизменно отвечала, что принимает. И спрашивала в свою очередь, кивая на подросший живот Владиславы:       — Как вы сегодня?       — Всё благополучно, — отвечала та с грустными искорками в глазах.       Даже прильнуть ладонью к её животику Любослава считала себя больше не вправе, хотя до пронзительной тоски хотелось приласкать крошечную родную жизнь, подраставшую внутри. Но она могла лишь склониться в поцелуе над рукой Владиславы, вставшей в её сердце в один ранг с Чернавой Евтихиевной — светлой, прекрасной, мудрой, удивительной и тёплой, как ласковое летнее солнышко, но недоступной. Её отныне можно было лишь свято чтить, преклонив перед ней колени.       Но каково было самой Владиславе очутиться на этой ослепительной высоте? Высота — это ещё и расстояние, через которое уже не протянешь запросто руку, не сомкнёшь объятия... Каково ей было видеть ту, к кому она ещё недавно прижималась всем телом, отдалившейся и заковавшей себя в строгую броню почтительности? Та, что ещё недавно окутывала её губы жаркой лаской поцелуя, теперь лишь едва ощутимо касалась её пальцев боготворящим дыханием, а пронзительно-орлиный взор дорогих сердцу очей перестал быть овладевающим, подёрнувшись седой дымкой горечи. Он не угас, этот взор, не потускнел совсем, но теперь в нём поселилась скорбь, которую Владислава была не в силах прогнать. Это был недуг, от которого она не могла исцелить родные глаза, а прикасаться целительным светом ладоней к сердцу Любослава ей запретила.       Однажды вечером, когда княгиня укладывала дочек спать, Даромила заявила:       — А матушка Владислава вчера ночью плакала!       У целительницы задрожали губы, и она зашипела на девочку:       — Тише! Что ты болтаешь? Вовсе я не плакала, тебе это приснилось!       Брови Любославы сдвинулись под грузом горечи, но при дочках она старалась не подавать вида и начала рассказывать сказку о волшебном колодце, который не только водой людей снабжал, но и ценные советы давал. Владислава отсела в уголок, поближе к источнику света, и занялась вязанием детской шапочки, усердно и деловито работая крючком, но порой отворачивалась и заслоняла лицо ладонью. Потом она и вовсе вышла из детской, сделав вид, что ей понадобился другой моток пряжи.       — А куда матушка Владислава пошла? — шёпотом спросила Даромила.       — Ей, наверно, надо вязать полосочку другого цвета, — проговорила Любослава. — А пряжу нужную она с собой не захватила.       Дана с Даринкой уже сонно сопели, только младшенькая всё никак не могла угомониться. Обняв Любославу за шею, она прошептала серьёзно:       — Мне не приснилось, я правду сказала. Матушка Владислава ночью плакала.       — Я верю тебе, зайчонок. — Княгиня нежно чмокнула дочку в носик. — Послушай, мой сладкий... У меня к тебе важная просьба. Пожалуйста, обнимай почаще животик матушки Владиславы и целуй его. Там подрастает твоя сестричка, и ей очень нужна любовь. Ты у нас с матушкой Владиславой особенная дочка, мы тебя кормили грудью вместе. Через тебя мы с ней крепко связаны, и по этой незримой ниточке-связи любовь и будет к твоей сестричке попадать. Только делай это каждый день, хорошо? Ну как, выполнишь эту просьбу?       Даромила с готовностью закивала. Княгиня прижала её к себе крепче, гладя по спинке и вороша прядки волос.       — Матушке Владиславе тоже нужна любовь. Но так получилось, что самой мне нельзя это делать, — сказала она.       А дочка спросила шёпотом:       — Тебе Злой Враг не даёт?       Додумалась ли Даромила до этого сама или ей что-то объяснила Владислава? Княгиня закрыла глаза и горьковато сдвинула брови, покачивая дочку в объятиях.       — Да, зайчик, — проронила она глухо. — Всё, мой хороший, не произноси его имя и не думай о нём, а то сны плохие будут. Тебе спатеньки пора.       Она уложила Даромилу и укрыла одеялом, но та высунула из-под него ручку и попросила держать её, пока она не уснёт. Так Любослава и сидела, пока сон не сомкнул пушистые дочкины ресницы. Переставив колдовской ночник к ней в изголовье, Любослава вышла из детской.       Владислава сидела у рукодельного столика, и вязание лежало у неё на коленях, не продвинувшееся ни на одну петельку — полоску другого цвета она так и не начала, хотя моток пряжи из корзинки достала. Одна её рука — тоже без кольца — покоилась на вязании, а второй она подпирала голову, облокотившись на столик. Её щёки уже просохли, но следы слёз княгиня угадала бы на родном лице даже спустя сутки. А тут даже угадывать ничего не нужно было: скомканный платочек лежал рядом с ней на столике.       Не могла Любослава прильнуть губами к ресницам, не имела права окутать объятиями, она только опустилась на колено и ласкала дорогие сердцу черты горьковато-нежным взглядом. Рука Владиславы соскользнула со столика и легла на вязание, глаза туманились седой осенней дымкой.       — Целительница тоскует по Княгине-воительнице в своих объятиях, — проронила она, чуть заметно двинув губами.       — И Княгиня тоскует смертельно, — ответила Любослава. — Её сердце будет любить прекрасную Целительницу до последнего своего удара, но Целительница больше не принадлежит ей. С этим уже ничего сделать нельзя. Отныне место Княгини — лишь у ног этой светлой госпожи, а не в её объятиях. Право на объятия она утратила безвозвратно.       Слезинка скатилась по щеке Владиславы, и княгиня осторожно промокнула её своим платком, когда-то вышитым чудотворными пальцами, что сейчас устало покоились на вязании. Платочек с впитавшейся слезинкой она спрятала за пазуху, поближе к своему споткнувшемуся сердцу, и ей показалось, что тёплая волшба этой драгоценной влаги ослабила силу каменного удара под рёбрами. Владислава сразу встрепенулась, потянулась к ней:       — Что? Опять сердечко?       — Ничего, родная, — с тенью улыбки под устало нависающими веками сипло проронила побледневшая Любослава, мягко отстраняя её руку с целительным светом. — Уже прошло. Ты — самое удивительное чудо на свете. Даже твои слёзы целительны, кудесница моя.       Между тем здоровье Добруни оставалось очень хрупким и шатким вопреки всем целебным мерам. То и дело у неё возникали какие-то новые недомогания: не тошнота, так головокружение, не слабость, так сердцебиение, не обмороки, так отёки. Вдобавок ко всему этому её душу подтачивала чёрная тоска под названием «это я во всём виновата». Она считала себя виновницей расставания княгини с Владиславой и повторяла, что недостойна жить под одной крышей с ними. А однажды и вовсе учудила — ушла в неизвестном направлении.       Её исчезновение обнаружила Владислава, придя к своей подопечной рано утром, чтобы, как всегда, осмотреть её и дать, если требуется, целебные средства. Постель была смята, тёплая одежда и обувь Добруни отсутствовала; встревожившись, Владислава велела служанкам обыскать весь дворец — безуспешно. Тогда она сообщила о случившемся Любославе:       — Любуш, Добруня пропала. Похоже, она ушла ночью. Её одежды нет... И во дворце её нет!       Княгиня застыла в ледяном окаменении. Куда эту глупышку могло понести зимней ночью — слабую и болезненную, с детьми под сердцем?! С её, Любославиными родными малышами! У Владиславы тряслись пальцы и слёзы стояли в глазах, и они, посмотрев друг на друга, подумали об одном и том же: а если Добруня упала где-нибудь в очередной обморок и замёрзла в снегу?!       Взяв себя в руки, Любослава отдала приказ обыскать весь город. Вскочив в седло, она сама помчалась по улицам во главе поискового отряда; сердце нехорошо постукивало под рёбрами, но княгиня не обращала на это внимания, пока грудную клетку окончательно не сдавили стальные обручи удушья. Она закачалась в седле и грянулась бы оземь, но дружинники успели её подхватить.       В себя она пришла от растекающегося под рёбрами живительного тепла. Она лежала в постели, обнажённая по пояс, а по груди слева что-то текло... Вода? Целительное снадобье? Рука Владиславы действительно лила на неё какую-то прозрачную жидкость из крошечного кувшинчика; княгиня подняла отяжелевшую, плохо слушающуюся руку, мазнула пальцами по влажной коже, понюхала. Ничем не пахло... Она зачем-то лизнула и ощутила солоноватый вкус.       — Как ты, Любуш? — склонилась над ней Владислава — с огромными, встревоженными, полными боли глазами.       — Это что — слёзы? — прохрипела княгиня.       Владислава виновато улыбнулась.       — Да... Я стала собирать их в кувшинчик, после того как ты приложила платочек с моей слезой к груди. Ты сказала, что тебе полегчало... Вот я и подумала: раз светом ладоней мне тебя лечить нельзя, то, может, хотя бы так получится. У тебя был очень сильный приступ, Любуш... Когда тебя привезли, ты почти не дышала.       Любослава закрыла глаза. Ни боли, ни удушья, ни каменного грохота под рёбрами больше не было, остался только тихий звон в голове да некоторая слабость. До её руки дотронулись тонкие пальчики целительницы, и она сжала их.       — Я бы поцеловала твои глазки, спасительница моя родная, да больше не имею на это права, — прохрипела она. — Добруню не нашли ещё?       Владислава кивнула.       — Нашли, Любуш, — ответила она тихо.       Любослава горестно окаменела. Измученное сердце ёкнуло самым страшным: «Неужели мертва?» И дети... Но Владислава поспешила успокоить:       — Живая, живая, не волнуйся! Она в лечебнице.       Далеко Добруня не ушла — упала в обморок на улице, где её обнаружили городские ратники из ночного дозора и доставили в лечебницу. В то время как служанки с ног сбились искать её во дворце, над ней трудились лекари, а Владиславе доложили о ней уже после того, как Любослава умчалась на поиски. При Добруне был небольшой узелок с вещами, а уйти она хотела к замужней сестре Заринке, которая теперь жила в Гериславле. На вопрос, как она собиралась пройти сто вёрст пешком по зимней дороге, Добруня ответить не могла. До обморожения, к счастью, дело не дошло, но она всё-таки простудилась, лёжа на снегу. Разумеется, её уже напоили и растёрли всеми возможными снадобьями, а также влили целительный свет ладоней. С малышами в её чреве всё было в порядке.       Любославе пришлось пролежать в постели до вечера, пока слабость окончательно не отступила. Добруня всё ещё находилась в лечебнице, и княгиня отправилась её навестить.       — Государыня, — заплакала та, увидев Любославу. — Прости меня, дуру... Я тебя до приступа довела...       — Кто тебе сказал? — Княгиня присела на край лежанки, солома в тюфяке заскрипела под ней.       — Владислава Своймировна, — всхлипнула Добруня. — Она меня отругала...       Любослава бережно приподняла её и сгребла в объятия, прижала к губам её пальчики.       — Ничего, ничего, моя родная, — прошептала она, целуя их. — Главное, чтобы всё было хорошо с тобой и маленькими. А Владиславу Своймировну не слушай, она просто за меня переволновалась. Вовсе это не приступ был — так, слегка сердце споткнулось. Пустяки. Не вздумай больше уходить, рыбка, я никуда тебя не отпущу. У тебя под сердцем мои сыновья.       — Наши, — чуть слышно простонала Добруня, обнимая княгиню за шею слабой, горячей от жара рукой.       Любослава вжалась поцелуем в её лоб, скользнула ладонью ей на живот.       — Да, рыбка, наши. Я люблю тебя, солнышко моё. Я люблю вас. И никуда не отпущу. Вы — мои. Поняла?       Добруня, доверчиво прижавшись к ней, прошептала:       — Я хочу домой, государыня...       — Сейчас поедем, родная.       Любослава велела подать к крыльцу повозку. Шапка Добруни потерялась на улице, когда стражи ночного дозора доставляли её в лечебницу, поэтому княгиня надела ей свою. Также она закутала её в свою шубу, а сама осталась в кафтане. Усадив её на сиденье и укутав ей ноги медвежьей шкурой, она села рядом и велела вознице:       — Трогай, братец.       Ехать было совсем недалеко, но о том, чтобы идти пешком, не могло быть и речи. У Добруни, несмотря на все лечебные меры, всё ещё держался жар — княгиня чувствовала это по её горячей руке и такому же пылающему лбу. Из повозки в постель она доставила свою «рыбку» на руках в виде плотного свёртка из шубы и шкуры. Пока она поднималась по ступенькам высокого крыльца со своей драгоценной ношей, сильный ветер швырял ей в лицо мелкий снег и трепал её прядь-косицу.       — Государыня, ты же сама простынешь, — стонала Добруня.       — Ничего, на мне рубашка чудесная, — успокаивала Любослава. — В ней тепло.       Очутившись в постели, Добруня съежилась под одеялом в комочек: её сильно знобило. Ни есть, ни пить она не могла, её тут же рвало, вливания целительного света не помогали, и пришлось Любославе снова надеть на неё свою рубашку. Рвота прекратилась, и Добруня смогла выпить целебный травяной отвар с мёдом. Жар, впрочем, не только не отступал, но и продолжал нарастать, Добруня стонала и бредила. С каждым мгновением становилось яснее: это состояние могло быть опасным для малышей в утробе.       — Я не знаю, как ещё ей помочь, — с отчаянием во влажных глазах проговорила Владислава.       — Есть одно средство, — глухо проговорила княгиня.       Она поднялась и пошла к детям, которые уже лежали в постелях, но ещё не спали. Даромила, как всегда, ждала сказку на ночь, но Любослава, прижав её к себе, сказала:       — Зайчики мои, тётя Добруня опять сильно захворала. Ей очень плохо. Ни снадобья, ни целительный свет не помогают, но есть одно последнее средство — волшебный камень. Мне придётся прямо сейчас к нему съездить и попросить, чтобы он исцелил её. Простите меня, родные, сегодня вы без сказки.       — Матушка Любослава, когда ты вернёшься? — спросила расстроенная Даромила.       У княгини вырвался вздох, она прижала дочку к себе, поглаживая по волосам, а в дверях детской стояла Владислава — бледная, со слезами на глазах. Каждое мгновение было на счету, и княгиня объяснила ей всё одним только взглядом.       — Я люблю вас, зайчишки мои, — сказала она, расцеловав дочек.       Она взяла с собой отряд из десяти воинов и пустую телегу, выстланную соломой. Владислава в накинутой на плечи шубе смотрела на эти сборы с крыльца, зажимая рукой рыдания, и слёзы катились по её щекам и пальцам. Ей не нужно было объяснять, зачем телега: такую она уже видела, когда привезли с той роковой охоты Всеславу со стрелой в груди... А потом и князя Всеслава Владилича с чёрными бороздами от когтей на шее. А сейчас Любослава приготовила её для себя, если камень потребует отдать жизнь незамедлительно. Она была готова вернуться домой на соломенном ложе — мёртвой.       Любослава позволила себе только сжать руку целительницы и крепко поцеловать её в лоб.       — Я люблю тебя, — шепнула она ей. — До последнего удара моего сердца.       Она надвинула шапку и вскочила в седло. Путь ей с отрядом освещали колдовские светочи, сделанные ещё Чернавой и до сих пор исправно служившие.       Копыта коней тонули в снегу, сердце отстукивало удары... Может быть, последние? Любослава не знала, но она была готова и к этому. Делая выбор между своей жизнью и жизнью Добруни с малышами в утробе, она без малейшего колебания приносила в жертву себя, иначе и быть не могло. Другого выбора на её стезе воина-защитника не существовало.       А между тем исподволь, понемножку творилось какое-то чудо. Колдовские светочи сияли всё ярче, и от них сыпались на снег искорки, создавая на его поверхности радужно мерцающую пелену. Кони беззвучно мчались уже по ней, не оставляя на снегу следов и не чувствуя усталости — всё быстрее и быстрее. За спиной Любославы, скакавшей во главе отряда, раскинулись огромные, сияющие мягким серебристым светом крылья, и её конь уже летел в паре саженей над землёй; воины держались в своём полёте пониже, но и их кони не касались копытами снежной перины. Из груди княгини проступал, звеня хрустальными лепестками, прекрасный сияющий цветок, который и давал подъёмную силу крыльям.       Ни сама Любослава, ни её воины этого чуда не замечали. Они просто мчались сквозь пространство зимней ночи к своей цели, готовые исполнить свой долг, а когда впереди показалось озарённое духами-светлячками дерево с чёрным камнем у его подножья, даже не удивились, что прискакали они к нему как-то уж очень быстро.       Соскочив с седла, Любослава встала перед камнем, и в её глазах мерцал отсвет колдовских созданий, плотно облепивших ветви. Надрезав кинжалом ладонь, она приложила её к чёрной каменной глыбе, от которой исходило тепло, как от костра.       Вместо камня под деревом лежала огромная белая волчица, сияя бесконечным, вселенским разумом в сапфировой бездне глаз. Поклонившись ей, Любослава сказала:       — Прошу, спаси Добруню. Если нужно, я готова прямо сейчас отдать всю жизнь, что ещё осталась мне.       В её голове прогудел голос:       «Ты не можешь заплатить дважды одним и тем же, храбрый витязь. Удары своего сердца ты отдал на создание щита для кудесницы Чернавы, а за спасение матери твоих детей придётся перевязать другие узелки в полотне бытия. Не я это придумала, не я назначаю цену, да и полотно бытия ткётся не мной. Я лишь озвучиваю тебе итог возможных изменений, которые ты пожелаешь внести в судьбу».       — Какие узелки? — холодея, спросила Любослава.       Помолчав, Волчица ответила с грустью:       «Два маленьких узелка, означающих жизни твоих малышей, витязь. Она выживет, они погибнут. Ты готов пойти на это?»       — А других узелков нет? — ощущая стеснение в груди, прохрипела княгиня.       Волчица покачала головой.       «Повторяю, это не я придумала, не я назначила такую цену. Я просто сообщаю, что есть в наличии. Полотно бытия не примет у тебя ту жертву, которую ты назвал, это так не работает. Ну, так ты готов обменять жизнь любимой на жизни ваших с ней детей?»       — Добруня мне... не любимая, — всё больше ощущая нехватку воздуха, просипела Любослава.       «Любимая, любимая, — кивнула волчица. — Просто твой ум пытается это отрицать, а сердце любит. А твоя любовь к прекрасной Целительнице, которая когда-то была твоей женой, стала поклонением. Она уже не земная женщина для тебя, а божество или небесное светило, как и кудесница Чернава. Ну, так каков же будет твой ответ, витязь?»       — Я не могу пожертвовать детьми, — тяжело ловя ртом воздух, проговорила Любослава. — Я могу отдать только свою жизнь, такова суть моего служения на стезе воина... Свою, но не жизни моих детей. Есть другой способ спасти Добруню?       «Протяни свою надрезанную руку», — велела волчица.       В отсвете колдовских огоньков на ладони у княгини мерцали два кольца с филигранным узором, неуловимо отличавшимся от того, что украшал предыдущие, соскользнувшие. Они были тяжёлыми и ощутимо горячими, и от их прикосновения на глазах затягивался надрез.       «Продлить любимой жизнь ты сможешь, если возьмёшь её в жёны, — сказала волчица. — Возвращайся домой, надень кольца ей и себе, после чего поцелуй её, но не как сестру, а по-настоящему, как свою женщину. Излишне говорить, что поцелуем и кольцами всё ограничиться не должно, женой твоей она должна быть тоже по-настоящему. Это всё, что я могу сделать для вас. Ступай».       Грудь Любославы сдавило до мертвящей невозможности сделать вдох, и она рухнула в черноту невесомости...       ...Из которой её вывела живительная щекотка льющейся на грудь слева влаги. Над лежащей Любославой склонился один из воинов и лил из кувшинчика прозрачную жидкость, а его голову озаряла сияющая светлячками крона дерева.       — Откуда... у тебя это? — прохрипела княгиня.       — Это Владислава Своймировна дала, — ответил дружинник. — На случай, если тебе худо станет, государыня. Сказала, что надо просто полить тебе на грудь слева — туда, где сердце.       Снова солоноватый вкус целительных слёз... Княгиня села, а потом с помощью воинов поднялась на ноги. Встреча с волчицей казалась сном, но на ладони мерцали два кольца — значит, не приснилось. Вот, значит, как оно вышло, вот как повернулось: уже не сестрёнка, больше не рыбка... Жена.       Обратный путь был столь же стремителен и чудесен, озарённый светом хрустального цветка в груди княгини, хотя ни она сама, ни её отряд ничего не заметили. Телега не понадобилась — живая Любослава спешилась возле заметённого снегом крыльца княжеского дворца. Конь фыркал, позвякивая упряжью и выдувая клубы морозного тумана из ноздрей, а княгиня, усталая и осыпанная мерцающей в отблеске светочей снежной пылью, подняла взгляд к знакомому и милому окошку Добруниной комнаты, в котором теплился свет. Свет ожидания... Сердце остро сжалось щемяще-нежной тревогой: как там она с малышами? Жива ли? Не успел ли проклятый недуг нанести крохам во чреве непоправимого вреда? И второе окошко, не менее дорогое сердцу Любославы, тоже не спало, светом колдовского ночника подавая знак: и там её ждали... А возможно, чьи-то милые глазки даже плакали. Княгиня, уезжая, самого страшного вслух не произнесла, но в своём сердце прощалась с этими глазками навеки; она готовилась вернуться домой холодной и бездыханной, и никто бы уже не рассказал им, самым любимым и драгоценным на свете, сказку на ночь...       — Любуша! — раздался вскрик.       Это Владислава, едва заметив в окно огни колдовских светочей, бросилась встречать вернувшийся отряд. Она выскочила в домашнем, даже не набросив на плечи шубу; увидев княгиню живой и соскакивающей с седла, а не лежащей на соломе в телеге, она зашаталась и осела на верхней площадке крыльца. Ладонью она зажимала рвущееся наружу рыдание. Сердце сжималось от мысли, каким страшным и горестным было её ожидание... И во сколько седых волос оно ей обошлось.       Любослава взлетела по ступенькам в несколько стремительных прыжков и подняла её на ноги, дрожащую и от мороза, и от слёз; она укутала её полами своей наброшенной на плечи заснеженной шубы, грея своим телом, как маленькую озябшую пташку. Владислава зарыдала, прижавшись к её груди:       — Живая... живая...       — Ну-ну, родная моя... Живая, всё хорошо. — Любослава сдерживала силу своих обнимающих рук, хотя отчаянно хотелось стиснуть целительницу, прижать к себе крепко и нежно... Увы, она больше не имела права. — Как Добруня?       — Очень плохо... Горит в жару и бредит. — Владислава подняла залитое слезами лицо, озарённое отблесками светочей, с полными нежной боли влажными глазами; её дрожащие пальцы протянулись и коснулись холодной на морозе щеки княгини, словно желая удостовериться, действительно ли та жива. — Скоро же вы обернулись, соколы мои быстрокрылые... Удалось испросить у белой волчицы спасение?       Княгиня кивнула, согревая её тенью усталой улыбки в уголках глаз.       — Да, родная. Пойдём, пойдём скорей домой, застудишься.       Сердце Любославы разрывалось между детской и комнатой Добруни, но последняя была сейчас важнее: там висели на волоске три драгоценных жизни. К ним она и устремилась, сбросив дышащую морозом шубу с мерцающей снежинками шапкой и громко стуча подкованными каблуками сапог.       Ночь была пронзительно-ледяная, и в комнате топилась печь, отбрасывая янтарные отсветы огня, а на рукодельном столике мерцал ночник. Это выглядело бы уютно, если бы не зрелище мечущейся в бреду Добруни, которая перекатывала голову по подушке и стонала. На её лбу лежала тряпица, которую Владислава тут же заботливо освежила, намочив холодной водой со снегом и вернув на пылающую жаром голову.       — Отпусти, не трогай, — отмахивалась Добруня от кого-то слабой рукой.       — Тише, тише, голубушка, это я, — вполголоса проговорила Владислава. И вздохнула: — Не узнаёт никого...       Выпрямившись, она устремила на княгиню сверкающий и вопросительный, полный тревоги и надежды взор: какое спасение дала белая волчица? Любослава вынула из-за пазухи завёрнутые в платок кольца, и целительница подошла, не сводя с них широко распахнувшихся, недоумевающих глаз.       — Любуш... Это... Это...       Она бросилась к Добруниной корзинке с рукодельными принадлежностями, порылась и отыскала на дне другую пару колец. В глаза бросалась разница между ними: те, что лежали на ладони Владиславы, выглядели потускневшими, блёклыми и мёртвыми, а новая пара дышала живым и тёплым светом, который перетекал по тонким жилкам филигранного кружева и мерцал колдовскими искорками.       — Это не для нас с тобой, родная, — проронила княгиня виновато и тихо, с горьковатой лаской во взгляде. И кивнула в сторону Добруни: — А для нас с ней.       Владислава с дрогнувшими губами сжала старые кольца в руке и устремила полный янтарных отблесков боли взор на новую пару. В нём влажно мерцало осознание.       — Это... поможет? — тихо спросила она с этой мерцающей пеленой в глазах.       Любослава кивнула — с печально-нежным «прости» во взгляде. Этот взгляд невесомо ласкал и целовал дрожащие губы целительницы, её ресницы и хрустальную влагу её глаз, но уже ничем не мог утешить... Только любовался ею и бесконечно боготворил её.       Спустя несколько пронзительных мгновений Владислава подняла на княгиню глаза, полные недосягаемо-величественного, горьковато-жертвенного света.       — Да, — выдохнула она и закивала, зажмурившись. Хрустальные капельки просочились сквозь ресницы и скатились по щекам. — Да. Главное — чтобы вы были живые...       Любослава не считала себя достойной нежно осушать губами эту влагу с её ресниц и щёк. Она лишь прильнула к её лбу долгим, крепким поцелуем — точно так же, как при прощании перед отъездом к камню. Несколько мгновений она не отнимала губ, а её сомкнутые ресницы подрагивали в этом проникновенном слиянии, и только стон Добруни вернул её к действительности. Не следовало терять драгоценных мгновений.       Присев на край постели, Любослава взяла руку Добруни и надела ей на безымянный палец кольцо. Оно было ей очень велико и болталось, но второе ничем не отличалось по размеру, оба были совершенно одинаковыми. У Любославы кольцо тоже сидело свободно. Владислава, прижав пальцы к губам, неотрывно смотрела на них, и княгиня снова замерцала ей нежным «прости» во взгляде. Она просила прощения за то, что ей предстояло целовать другую женщину прямо у неё на глазах.       — Родная, если тебе тяжело это видеть, лучше не смотри, — проговорила она. — Иди к дочкам.       Целительница не двигалась с места и не отводила пристально-напряжённого, влажного взгляда, и княгиня, вздохнув, бережно приподняла Добруню от постели в своих объятиях. Одной рукой прижимая её к себе, второй она поддерживала ей голову, чтобы та не запрокидывалась, и её губы приблизились к приоткрытому стонущему рту Добруни. Целовать не как сестру, а как свою женщину...       Разве мог хотя бы на миг представить юный Любослав Батькович, глядя на двух светловолосых девчонок, хлебающих бедняцкую тюрю за столом, что одной из них суждено стать его женой? Мог ли он помыслить, что хлюпающая простуженным носом «рыбка», прильнувшая к нему под непромокаемым плащом перед долгой разлукой, будет носить его детей в своём чреве — его родных кровинок? Туго затянулись узелки судьбы, ох и туго!.. Под самое горло подступили, да так, что и не вздохнуть...       Горько сжатые губы Любославы разомкнулись, коснувшись страдальчески приоткрытого рта Добруни сперва легонько и осторожно, и на пару мгновений замерли; два дыхания смешивались, ресницы княгини задрожали, а её объятия стали крепче. Некуда было отступать, на второй чаше весов лежали три готовые оборваться жизни — родные, любимые и драгоценные, и губы княгини не могли позволить этой чаше перевесить. Они раскрылись уже решительно и до конца, и рот Добруни утонул в поцелуе — отчаянном и нежном, обволакивающем тёплой щекочущей лаской, проникновенном. Это был не поцелуй, а мольба: «Живите, милые мои... Живите, прошу вас!»       Добруня вздрогнула всем телом, но объятия княгини держали её надёжно, а поцелуй не прервался ни на миг. Приглушённый стон утонул в нём, а руки девушки вздрогнули и поднялись, продолжая отбиваться от какого-то бредового видения, но потом вдруг с бессознательной цепкостью обвились вокруг шеи и плеч Любославы. Не разум и не сознание Добруни опознало княгиню, первыми её узнали ладони — и заскользили в смыкающемся объятии. Рука с кольцом забралась на затылок Любославы, нащупала косицу, и узнавание молниеносной дрожью пробежало уже по всему телу Добруни. Вялая безучастность её губ сменилась страстным ответом, и княгиня, ощутив щекотку её язычка, приласкала его своим и нырнула в поцелуй глубже. Существовала ли на свете ласка более настоящая, чувственная и страстная, которая доказывала бы, что она целует не сестру, а свою женщину? Любослава не знала, она просто вкладывала в поцелуй всю свою отчаянную мольбу о спасении трёх драгоценных жизней, теплившихся в её объятиях. Она не только руками их окутывала, не только губами ласкала и спасала, но всем своим сердцем и душой заслоняла от беды, вырывая из цепких лап недуга.       И кольца вспыхнули на их пальцах одновременно, обдав кожу обеих горячим дыханием волшбы, а в следующий миг сели уже крепко, как влитые, перестав болтаться. Любослава знала этот надёжный обхват, и её сердце вздрогнуло, ощутив, как из её груди перекинулась к Добруне тёплая сияющая жилка-пуповина... Или своего рода мостик, по которому от сердца к сердцу бежали светлые сгустки взаимной нежности. Да, это были они, узы... Когда-то точно такие же соединили её с Владиславой под Дубом, а теперь вот сердечко Добруни затрепетало на том конце светлого «мостика». Драгоценное сердечко бесконечно родной «рыбки» — уже не сестрёнки, а жены. «Не любимая», — упрямилась Любослава под всезнающей сапфировой бездной взгляда белой волчицы, а та спокойно, серьёзно и неоспоримо, без тени насмешки придавила трепыхающийся комочек отрицания одним кивком мохнатой головы: «Любимая». Кивок этот весил, как целая гора — где уж комочку выбраться из-под неё! И он просто затих и растаял, а правда возвышалась сияющей в солнечных лучах величавой шапкой горной вершины. Рукам княгини оставалось только признать это и стиснуть Добруню крепче, вырывая её из лап смерти, а губам — со сладкой обречённостью утонуть во взаимной нежности. «Люблю, люблю, люблю», — бежали тёплые сгустки от её усталого спотыкающегося сердца к Добруниному сердечку, и оно на другом конце волшебного мостика встрепенулось.       Добруня вздрогнула, как от светлого, живительного толчка, и её глаза открылись — ещё чуть затуманенные болезненной дымкой, но с мерцающими сквозь неё искорками живого сознания. Оно пробивалось лучиком утренней зари и щекотало сердце Любославы нежностью ресниц, на которых мерцали вопросительные слезинки: «Это правда? Ты любишь меня?» Эта юная ясная заря трепетала на пороге веры в своё счастье и боялась его переступить, боялась ошибиться, и взгляд Любославы окутывал её чуть усталой лаской лучиков улыбки в уголках глаз: «Правда. Люблю, милая. Живи, прошу тебя».       Владислава, отказавшаяся уйти и не смотреть, ни на миг не отводила от них своих пристально-горьких, напряжённых глаз. Она видела каждое движение слившихся в поцелуе губ, слышала каждый звук и вздох; почувствовала она и светлый толчок перекинувшегося между двумя сердцами светлого мостика, который и ей был хорошо знаком — она пережила всё это под Дубом, когда Чернава соединила их с Любославой узами. Теперь эти узы соединили её любимую княгиню с другой женщиной, но уж лучше так, чем если бы та страшная телега вернулась домой не пустая... Любослава держала Добруню в объятиях, и их соединял не только мостик между сердцами, но и светлая струнка взаимных зачарованно-ласковых взглядов, которые невозможно было ни с чем перепутать — так могли смотреть друг на друга только влюблённые. Светлая мерцающая боль наполняла глаза Владиславы: пусть лучше Любуша смотрит нежным взглядом на другую женщину, чем лежит на соломенной подстилке неподвижная, холодная, веющая морозом и запорошённая снегом. Такой она могла вернуться, но вышло иначе... «Пусть больше не моя, но живая», — ныло сердце от едкой соли слёз. Приблизившись, целительница склонилась и поцеловала княгиню в чуть щетинистую голову, а Добруню — в волосы над лбом.       — Главное — вы живые, — повторила она с мерцающей на глазах влагой.       Она отступила на шаг, а Любослава вскинула на неё пронзительно-нежный, горьковатый, боготворящий взор. Она протянула целительнице руку, но та чуть качнула головой и свою в неё не вложила. Взгляд княгини потемнел от печали.       — Я — к детям, — глухо проронила Владислава и вышла из комнаты.       Когда негромкий звук её шагов стих, Любослава ещё несколько мгновений смотрела в сторону двери, которая закрылась за самой драгоценной на свете и бесконечно родной Целительницей. Невозможно и преступно было бы забыть её спасительные врачующие слёзы, её мудрость, её заботу, её ежедневное «как твоё сердечко?». Свет её прекрасных глаз озарял усталое сердце теплом солнечных лучей, а нежность её голоса утоляла любую печаль и прогоняла тоску, и душа рвалась в клочья от невозможности исцелить её от этой боли.       От горьких мыслей Любославу отвлёк тёплый комочек Добруниного сердечка, который нежно трепетал по ту сторону волшебного мостика. Склонив голову на плечо княгини, Добруня проговорила:       — Меня хотел утащить к себе какой-то страшный зверь с волчьей мордой и рогами... А потом пришла белая волчица с голубыми глазами и сказала: «Твоя жизнь продлена».       Прижав её к себе крепче, Любослава сдвинула брови.       — Зверь тебя не получит, милая. Я тебя ему не отдам. — И, подняв Добрунино лицо за подбородок, она шепнула ей в губы: — Я люблю тебя.       Глаза девушки опять засияли этой не верящей своему счастью утренней зарёй, потрясённой и мерцающей росинками слёз. Нежное умиление тронуло сердце Любославы, и она ласково окутала её губы уверенным, чувственно-сладким поцелуем, который не оставлял никаких сомнений: не сестрёнка и не «не пойми кто», а её женщина, её жена. Сердечко по ту сторону мостика светло ёкнуло и прильнуло к сердцу Любославы, язычок робко приласкался, и она поймала его в мягкий, но властный плен щекочущей нежности. Руки Добруни обвились доверчиво-цепкими объятиями, ладошка скользнула на затылок княгини.       — Это не сон, это правда? — спросила она, когда поцелуй завершился.       Она разглядывала завораживающее и затейливое, мерцающее волшбой филигранное кружево кольца, и Любослава накрыла её руку своей, переплела пальцы, и оба кольца засияли рядом.       — Правда, счастье моё.       — А как же Владислава Своймировна? — нахмурилась Добруня.       — Владислава Своймировна всегда останется для меня моей родной и самой светлой Целительницей, — вздохнула княгиня. — Моим тёплым и живительным, но теперь уже недосягаемым солнышком.       — А ей каково?! — заблестела слезинками Добруня. — Ей ведь больно от вашего расставания...       — Я знаю, милая. И мне горько и больно оттого, что я не могу ей помочь. — Любослава смахнула слезинки с её ресниц, нежно поцеловала в глаза. — Так уж случилось, моя родная. Нужно было спасать тебя и маленьких. Белая волчица предложила только такой путь. Я хотела отдать остатки своей жизни, но она не приняла их... Был ещё один выбор — пожертвовать нашими малышами, но я не могла этого сделать. Вот так и вышло, что теперь ты моя жена, рыбка.       При словах «отдать остатки своей жизни» Добруня расплакалась, и Любославе пришлось её долго и ласково успокаивать. Потом её сморил сон, который обещал принести окончательное выздоровление, и княгиня, уложив свою молодую супругу в постель, нежно поцеловала её в животик и укрыла одеялом. Когда Добруня заснула, Любослава не могла не заглянуть в детскую, куда тоже рвалось её сердце.       Дана с Даринкой сонно посапывали, и только Даромила тут же открыла глаза и села в постели.       — Матушка Любослава! — громко прошептала она, протягивая к княгине руки.       Любослава вытащила дочку из постели и сгребла в объятия. Расхаживая с нею на руках по детской, она осыпала её бессчётными и жадными поцелуями.       — Матушка Любослава, волшебный камень исцелил тётю Добруню? — спросила девочка.       — Да, зайчонок. Всё хорошо. — Княгиня нежно потёрлась своим носом о её носик. — Ты чего не спишь? Сестрицы, вон, десятый сон видят, а ты...       — А я тебя ждала, — последовал ответ. — Расскажи мне сказку, матушка Любослава!       — Какие сказки? Ночь уж глубокая, спать надо! — шутливо нахмурилась княгиня.       — Ну пожа-а-алуйста, — заныла дочка.       — Ну ладно, — согласилась Любослава. — Но только не очень длинную, хорошо? И ты сразу ляжешь баиньки, договорились?       Даромила закивала.       — Ну, слушай. — Вздохнув и прильнув щекой к тёплой и нежной дочкиной щёчке, Любослава наслаждалась ощущением её живой, мягонькой тяжести в своих объятиях. — В одном государстве жила-была прекрасная Девушка. Однажды она сильно захворала и лежала при смерти, никакие целебные снадобья не помогали ей, как лекари ни старались. Тогда они обратились к Княгине, которая правила в этом государстве. Только она знала, где находится волшебный камень, который мог исцелить Девушку. Княгиня поехала к этому камню, капнула на него свою кровь и попросила спасти Девушку. И вдруг вместо камня появилась огромная Белая Волчица с синими глазами. Она дала Княгине два колечка и велела ей одно надеть себе, а второе — на палец Девушки. Княгиня так и сделала. И как только колечки скользнули им на пальцы, так сразу и вспыхнули волшебным светом, и между сердцами Княгини и Девушки перекинулся светлый волшебный мостик. И по этому мостику от сердца Княгини к сердечку Девушки заструилась любовь, от которой она и выздоровела. Вот и сказочке конец, а кто послушал, тот сейчас ляжет спать, ясно?       — А Девушка Княгиню тоже любила? — желала знать Даромила.       — Конечно, очень-очень любила. Всё, зайчик, баиньки! Живо! — Любослава уложила дочку в постель, чмокнула в носик и укрыла одеялом.       Из-под одеяла высунулась ручка Даромилы:       — Матушка Любослава... Посиди со мной.       Княгиня присела на край постели и взяла дочкину руку, осыпала поцелуями маленькие пальчики. Сердце покрывалось горестным инеем от мысли, что этой сказки могло никогда не прозвучать... А сама сказочница могла приехать домой не в седле, а на соломенном ложе, холодная и с головой укрытая засыпанной снегом шубой.       Когда дочурка заснула, княгиня тихонько и осторожно постучалась в покои Владиславы.       — Владуш... Ты не спишь? Можно к тебе?       — Да, государыня, входи, — послышался голос целительницы.       «Государыня»... От этого слова на сердце повеяло холодком отдаления, и княгине с горечью подумалось: может, теперь уж и ей на имя-отчество перейти при обращении к Владиславе?       Целительница не спала — сидела около рукодельного столика, на котором снова лежал скомканный платочек. Любослава, склонив перед ней колено и снова протянув к ней раскрытую ладонь, тихо спросила:       — Ты позволишь поцеловать твою руку, прекрасная Целительница?       Владислава заслонила заблестевшие глаза ладонью и отвернулась.       — Не надо, — дрожащим шёпотом ответила она.       Рука княгини опустилась, а глаза печально замерцали под сдвинувшимися бровями. В груди стало тоскливо и холодно: недостойна этой милости...       — Что ж, как прикажешь, — проронила она глухо. — На то твоя воля. Велишь мне уйти?       Владислава молчала, закрыв лицо, но её неровное дыхание выдавало слёзы. С горько сдвинутыми бровями княгиня взяла со столика влажный платочек и прижала к своим губам.       — Прости меня, прекрасная Целительница, — сказала она. — На твоём платочке теперь мой поцелуй, и если ты приложишь его к своим глазкам, мои дерзкие и недостойные губы их тоже коснутся. В твоей воле им распорядиться, как тебе будет угодно... Хоть в огонь бросить. Доброй тебе ночи.       Поднявшись, Любослава вышла, а целительница, всхлипывая и роняя слезинки, сидела ещё некоторое время у столика. Потом она схватила поцелованный княгиней платочек и зарылась в него лицом.