Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Добруня быстро пошла на поправку и уже на следующий день чувствовала себя вполне хорошо: прошёл не только жар, но и все её недомогания. Во мраке зимнего морозного утра Любослава зашла к ней самой первой и застала свою молодую супругу вполне бодрой и на ногах — за умыванием холодной водой, в которой перезванивались льдинки.       — С ума сошла, рыбка?! — воскликнула княгиня. — Мало тебе того, что на снегу чуть насмерть не застудилась?       — Государыня, не тревожься, я всегда такой водой умываюсь, это для красы лица полезно, — с улыбкой ответила Добруня. — Я уже совсем здорова, не изволь беспокоиться.       — Солнышко моё, ты едва оправилась от тяжёлой хвори, поэтому побереги себя, прошу, — серьёзно проговорила Любослава, завладевая её холодными от умывания пальцами и сжимая в своих руках. — Не о красе сейчас думать надо, а о здравии... И твоём, и малышей.       — Хорошо, государыня, как прикажешь, — кротко улыбнулась Добруня.       Она с трогательной доверчивостью обвила объятиями шею княгини и потянулась к ней губами, и они надолго слились в чувственно-нежном поцелуе. На другом конце мостика снова трепетало Добрунино сердечко, и ощущать его светлую, как утренняя заря, близость было до щемящей сладости восхитительно. Усталое, раненное в незримой битве сердце княгини знало: это его последняя любовь, и оттого хотелось наполнять её ласковым, грустноватым светом каждый миг жизни, хотелось купать в нём Добруню и родных крошек в её чреве с головы до ног. С каждым днём спотыкающемуся сердцу оставалось всё меньше ударов, но каждый из них теперь сиял особым, пронзительным смыслом.       От игривой ласки язычка Добруни у княгини сладко и горячо ёкнуло ниже пояса. Оторвав губы от поцелуя и обдавая жену жаром дыхания, она прошептала:       — Рыбка моя сладкая... Если ты уже хорошо себя чувствуешь, могу я сегодня вечером прийти к тебе?       Ей не давали покоя слова белой волчицы о том, что Добруня должна быть её женой по-настоящему, во всех смыслах. Не только кольцами и сердцами они должны были соединиться, но и на ложе... Что, если без последней составляющей жизнь и здоровье Добруни останутся в опасности? Исполнять условия, обозначенные узелками на полотне бытия, следовало по-честному, и руки Любославы обвивались вокруг пополневшего Добруниного стана бережно и трепетно-нежно, но при этом с чувственным намёком.       — Да, государыня, конечно, — безмятежно-ласково ответила супруга. — Я всегда рада видеть тебя... И счастлива, когда ты меня навещаешь.       И по её глазам, и по голосу княгиня поняла, что до той не дошёл истинный смысл вопроса, поэтому она уточнила бархатистым полушёпотом, щекоча Добрунино ушко жарким дыханием:       — Счастье моё... Ты моя жена. Понимаешь, что это значит? Не просто навестить, а лечь с тобой.       Щёчки Добруни порозовели, взгляд смущённо спрятался под ресницами, и она опустила голову к плечу Любославы.       — А разве... Разве это можно, когда... — Не договорив, она приложила ладонь к своему животу.       — Конечно, моя родная, — тихонько засмеялась княгиня. — Если соблюдать осторожность, то всё можно. Ну, так что же? Будешь ждать меня ночью?       Добруня зарделась румянцем ещё пуще и кивнула, спрятала лицо на плече Любославы. Та окутала её нежными объятиями, шепнула:       — Моё ж ты солнышко маленькое... Люблю тебя. Твоё сердечко рядом с моим — как утренняя заря... Ты — мой рассвет, милая. Прекрасный и светлый.       От слова «люблю» Добруня засияла этой очаровательной, ясной зарёй в глазах, и их губы снова слились — проникновенно и сладко.       Вечером Любослава зашла сперва в детскую — не могла не зайти, потому что там её ждали самые милые и родные на свете глазки, которые не должны были проливать слёз. Обняв дочек единой охапкой, княгиня целовала их личики, в чертах которых до сердечного трепета улавливался светлый облик прекрасной Целительницы. Она уже не могла касаться губами этой недосягаемой святыни, лишь через дочек оставалось возможным хотя бы опосредованно приникнуть к чудесному источнику целительного света, мудрости и красоты. Сам источник, увы, отдалился от неё: Владислава уже не позволяла до себя дотрагиваться, лишив княгиню милости касаться боготворящим поцелуем хотя бы своих пальцев.       Дочки уснули, и с зябким холодком печали на сердце Любослава покинула покои целительницы. Назвать её бывшей супругой она даже мысленно не могла, эти слова казались пошлыми и оскорбительными, они были совсем не к лицу прекрасной Врачевательнице. Светлое и живительное солнце не могло быть бывшим, хотя оно имело полное право отказать Любославе в тепле своих чудотворных лучей.       Княгиня постаралась стереть следы горечи со своего лица и вошла в комнату Добруни с ласковой улыбкой и особым, пронзительно-овладевающим взглядом. Такой взор в бытность свою сестрёнкой Добруня на себе не испытывала и теперь затрепетала под его мерцающим лучом, сидя на постели в ночной сорочке и теребя косу. Любослава приблизилась, скользнула тыльной стороной пальцев по её рдеющей румянцем щёчке, приподняла её лицо за подбородок и поцеловала в трепетно приоткрывшиеся губы.       — Ты моя, рыбка, — шепнула она с бархатисто-обволакивающей нежностью. — Моя...       «Давным-давно твоя», — отвечала утренняя заря в широко распахнутых глазах Добруни.       Это было особое, пронзительно-сладкое чувство с седым, как схваченная инеем паутинка, налётом горечи — соединиться с ней осознанно, глядя в глаза и ощущая её тёплое сердечко по ту сторону сияющего мостика. Тот затуманенный хмелем первый раз Любослава не считала: тогда она была в каком-то полубреду. Сейчас, проникнув в неё сияющим «кинжалом» уверенно, но нежно и бережно, она ощущала её с острой ясностью, отчётливо, чисто. Она ловила губами трепет её ресниц, ласкала пальцами сияющий узор на коже от вспыхнувшего древа любви, а когда вспышка схлынула, оставив после себя лёгкую дрожь мурашек, шептала:       — Рыбка моя любимая... Девочка родная. Солнышко маленькое...       Много, очень много нежных слов срывалось с её губ, греющих дыханием лицо Добруни, а та жадно их впитывала с затуманенной слезами улыбкой. Сердце не подвело княгиню в ответственные мгновения, хотя у неё были такие опасения.       — Я — твоя жена, — прошептала Добруня, разглядывая сквозь прищур влажных ресниц руку с кольцом. — Даже не верится...       Любослава переплела с ней пальцы, и снова два кольца мерцали рядом. Тепло сердечка по ту сторону мостика было живительным и ласково сияющим, рассветным и чистым, и её собственное, уже почти исчерпавшее оставшиеся ему удары, отчаянно льнуло к нему, жадными глотками пило его. Это сердечко было и источником, и смыслом жизни.       «Путь борьбы с Врагом — скорбный путь», — сказала белая волчица. И путь этот подбросил Любославе новых скорбей: Владислава, лишив её позволения целовать ей руку, вслед за этим решила отнять у княгини и последнюю, горьковатую радость просто видеть её. Теперь, когда Любослава приходила вечером в детскую, целительница скрывалась у себя в опочивальне, отвечая из-за двери, что уже легла и отдыхает. Днём они не виделись, так как были заняты: княгиня — государственными делами, а целительница — своими врачебными трудами в лечебнице. Осматривать Добруню, за беременностью которой Владислава по-прежнему следила, она приходила в отсутствие Любославы, старательно выбирая время для своих посещений так, чтобы та её у своей новой супруги не застала.       Любослава, затаив тоску, не искала с ней встреч. «Недостойна твоих лучей, солнышко моё», — отдавалось усталым, обречённым эхом в её груди. Но душа, лишённая драгоценного света, погружалась всё глубже в холодный мрак, который не удавалось до конца рассеять даже светлым и нежным лучикам Добруниного сердечка по ту сторону мостика. Это любящее сердечко, как могло, пыталось её согреть и утешить, и спотыкающееся сердце княгини каждым своим ударом благодарило его за это, но понимало: не справиться хрупкой утренней заре с непреодолимо тяжёлой, безысходной и могучей, как несметное вражье войско, ночью этой беды.       Она не говорила с Добруней о своей тоске, чтобы лишний раз не огорчать её, и без того склонную к печали и самообвинению. Зачем? Чтоб та опять погрузилась в губительную, затягивающую пучину под названием «это я во всём виновата»? Ни к чему Добруне эти терзания, совсем ни к чему, ей детей здоровых родить надо и самой уцелеть. И так уже хворей натерпелась, бедняжка — чего только не вынесла! Каким-то чудом малышей не потеряла... Сейчас ей, правда, полегчало, кое-как выправилась, на ноги встала, но это кажущееся улучшение было очень шатким, неустойчивым и сомнительным. На краю пропасти оно трепетало и покачивалось, и любое дуновение беды могло его опрокинуть. Очень хрупкое было это сокровище, и княгиня оберегала его, как могла.       Безмолвно и безропотно понесла она на своих плечах и новую скорбь. Дочки не могли не замечать, что отношения родительниц сильно изменились в худшую сторону, и стали задавать вопросы; отрицать очевидное уже не имело смысла, и пришлось во всём признаться. Бремя этого разговора княгиня взяла на себя, хотя её хребет уже и так держался из последних сил под грузом невзгод; видя, как Владиславе тяжело, иначе она поступить не могла. В тонкости она не вдавалась, не уверенная, что они доступны для детского понимания, и сказала кратко, передавая лишь голую суть:       — Да, зайчики мои, у нас с матушкой Владиславой настали не лучшие времена. Не до сказок сейчас, поэтому говорю всё как есть, мои родные. Так вышло, что мы с матушкой Владиславой больше не вместе... Я теперь с тётей Добруней, у которой скоро родятся двое ваших братишек. Их ей тоже подарил Дуб. Матушке Владиславе больно меня видеть, поэтому она и прячется от меня, тем самым отнимая у меня радость любоваться ею... Но на то её воля, требовать от неё видеться со мной я не могу. Хоть больше и не вместе мы с ней, я по-прежнему люблю её и преклоняюсь перед ней. Она — самая светлая, мудрая и прекрасная Целительница на свете. Прошу вас, не вините ни её, ни тётю Добруню в том, что случилось. Виновата во всём я и только я.       Возможно, без опущенных ею подробностей суть произошедшего воспринималась иначе, но какой цели эти подробности могли служить? Если она начнёт их разжёвывать, рассказывая о Враге, о его ударе по самому дорогому, о белой волчице и об узелках судьбы на полотне бытия, не будет ли это выглядеть попыткой оправдаться? Княгиня до сих пор не была уверена, что сама предприняла всё от неё зависящее, чтобы сберечь их с Владиславой узы, а поэтому не считала себя вправе приводить какие-либо доводы в свою пользу. Уж лучше она возьмёт на себя больше вины, чем, возможно, есть на самом деле, нежели будет выискивать какие-то мелочи в попытке себя обелить. Достойнее было рубануть свою склонённую на плаху голову коротким, горьким и суровым «я виновата», чем юлить и извиваться во всевозможных «виновата, но есть некоторые обстоятельства...» Да и были ли они, эти обстоятельства?       В любом случае, пытаться себя выгораживать — жалко, никчёмно и недостойно. Неприглядная суть заключалась в том, что Враг нащупал её слабости и ударил по ним, использовав их, как лазейки; не зря ведь говорят — «где тонко, там и рвётся». Будь она безукоризненна, непоколебимо крепка и неуязвима, разве что-либо порвалось бы?.. Строго и безжалостно судила себя Любослава, не ставя себе в извинение даже то, что силы её были непоправимо подорваны жертвой во имя защиты Чернавиного сердца от вражеского луча. В конце концов, неужели только созданные кудесницей узы её и удерживали, не давая оступиться? Где её собственная стойкость и нравственность?! Неужели она сама — без этих чудесных уз — неспособна хранить верность?!       Нет, не искала она себе оправданий. Да, таинственный Дуб, преподнёсший ей нежданный подарок в виде двух сыночков, тоже сделал своё дело, но и за его могучий ствол княгиня не хотела прятаться. С одной стороны, Владислава сказала: «Дуб не может быть злом. Значит, так было суждено». А с другой... Суждено, не суждено — кто ж его на самом деле знает?..       Мерцал колдовской ночник, морозный мрак лип к окнам детской. Владислава, как всегда, скрывалась в своей опочивальне, а в глазах у дочек стояли слёзы, прожигавшие душу Любославы насквозь.       — Я люблю вас, мои родные, — глухо, горько проговорила она сквозь ком в горле. — Сейчас вы дороги мне больше, чем когда-либо. Я никогда не перестану заботиться ни о матушке Владиславе, ни о вас.       Даромила, горько расплакавшись, повернулась к ней спиной и сжалась в постели вздрагивающим комочком. Любослава осторожно тронула её за плечо, но дочка сбросила с себя её руку.       — Не хочу тебя больше ни видеть, ни слышать, матушка Любослава! И сказок твоих мне больше не надо... Пока вы с матушкой Владиславой не будете снова вместе, не приходи ко мне!       Смертельно бледнея и с трудом дыша от тяжёлого, бухающего сердцебиения, Любослава сползла около её постели на колени.       — Зайчонок мой, нет, — умоляюще прохрипела она, еле двигая посеревшими, беспомощно дрожащими губами. — Пожалуйста, только не это... Если ещё и ты, солнышко моё маленькое, заберёшь у меня свет своих лучиков, я этого не вынесу... Мне и так темно и холодно...       — Уходи, матушка Любослава! — приглушённо, в подушку прорыдала девочка.       Дана с Даринкой прятали полные слёз взгляды под горестно опущенными ресницами. Они не гнали княгиню, но и не просили остаться, молчаливо присоединяясь к своей младшей сестрице. Понимали ли они, что условие, которое та ставила родительнице, неисполнимо? И даже притвориться, что между ними всё снова по-прежнему, княгиня с целительницей уже не смогли бы: всё зашло слишком далеко, сердца обеих уже не вынесли бы бремени такого притворства. Да и правдоподобно сыграть благополучие они тоже не сумели бы, это было ясно как день.       Любослава, тяжело опираясь на край дочкиной постели, ловила ртом воздух: каменные удары в груди безжалостно и сокрушительно шли один за другим. Всё, о чём она про себя молилась — не упасть замертво прямо тут, перед девочками. В отместку за помощь Чернаве решил Враг накрыть остаток её жизненного пути пологом непроглядной, безысходной тьмы, опустошить её душу, выбить почву из-под ног, но жалела ли она, придавленная тяжестью навалившихся бед, о том, что вступила на этот путь? «Пожалеешь, пожалеешь», — шипел зверь, но княгине было жаль лишь их, своих родных девочек. Только их, но не себя. Пусть от боли их сердечки ей не удалось оградить, но их жизни, их здоровье и благополучие она сберечь была обязана.       Когда гибельный грохот в груди утих, а дыхание кое-как выровнялось, княгиня медленно и тяжело поднялась на ноги. Рыдания Даромилы рвали ей душу в клочья, но она не смела сгрести её в объятия, чтобы успокоить.       — Не забывай животик матушки Владиславы почаще обнимать и целовать, родная, — неузнаваемо-сиплым голосом проговорила она.       Дочкино «уходи!» пронзило её насквозь, точно копьё, и она с пробитой, развороченной в кровавое месиво грудью зашагала прочь из детской — белая как полотно, с угасшим взглядом и бескровными губами. Она не могла в таком разбитом состоянии идти к Добруне: та сразу почует неладное и опять станет винить себя во всех бедах. Отпустив слуг и присев в своей опочивальне на край постели, княгиня вслушивалась в холодную, горькую пустоту у себя внутри.       Любослава не знала, сколько так просидела. Скорбную тишину нарушил стук в дверь и голосок Добруни:       — Государыня! Это я... Ты ещё не легла почивать? Могу я войти?       Княгиня собрала в кулак остатки сил, чтобы ответить спокойным, приветливым голосом:       — Я не сплю, солнышко моё. Входи.       Осталась ли ещё капелька сил на улыбку и ласковый взгляд? Любослава поскребла по уголкам души и нашла какие-то жалкие крохи, с помощью которых и привела в движение губы, приподняв их уголки. Добруня, кутаясь в свой белый пуховый платок поверх ночной сорочки, остановилась перед ней.       — Прости, что беспокою, государыня, — проговорила она робко. — Я ждала тебя. Думала, ты придёшь... Должно быть, ты утомилась сегодня?       Лучики ласкового рассвета по ту сторону мостика пытались разогнать хотя бы небольшую область холодного мрака, в который была погружена душа Любославы, хоть краешек сердца старались осветить... Чуть согретая усталой нежностью, княгиня протянула к ней руку.       — Иди ко мне...       Добруня подошла, и Любослава усадила её к себе на колени, шутливо ущипнула за носик, поймала доверчивые губки в нежный поцелуй.       — Счастье моё любимое... Девочка сладкая, — шепнула она. — Есть такое дело, устала чуть-чуть. Хотела к тебе зайти, да задумалась... Не заметила, как время в раздумьях пролетело.       — Чует моё сердечко — невеселы думы твои, государыня, — проронила Добруня, обнимая её за плечи и глядя серьёзно, заботливо.       — Не бери в голову, радость моя. — Любослава снова прильнула к её губам, ласково потёрлась носом о её носик. — Дела, заботы государственные... Как и всегда. Как вы сегодня, мои родные? — И она скользнула ладонью на живот Добруни, погладила.       — Всё благополучно, государыня, мы здоровы, — ответила Добруня, жмурясь от ласки, как кошечка. И спросила в свою очередь: — А ты как себя чувствуешь? Как сердечко? Принимала ли ты снадобье?       Любославе почудилось, будто сквозь непроглядную тьму к её сердцу пробился совсем тонкий, как ниточка, лучик недосягаемого светила, закрывшего от неё свой лик... Прикрыв глаза на пару мгновений, она попыталась спрятать от Добруни под сомкнутыми веками влажные искорки во взгляде.       — Всё как всегда, не лучше и не хуже. Лекарство принимала, — проговорила она глуховатым, дрогнувшим голосом.       Сердечко-солнышко сияло рассветом по ту сторону мостика — совсем маленькое и хрупкое, чуткое и тёплое, заботливое, искреннее и преданное. Только оно у Любославы и осталось, но и его она боялась потерять каждый день. Вдруг снова проклятый недуг прицепится к нему, драгоценному и светлому, такому родному и любимому? Вдруг случится беда и оно угаснет?!       — Радость моя ненаглядная, — шептала княгиня между поцелуями. — Рыбка маленькая... Чудо моё светлое... Люблю, люблю тебя...       Хотелось укутать собой это милое чудо, заслонить от всех бед, укрыть от всех недугов и всех врагов... Ни мгновения не колеблясь, отдала бы она за него свою жизнь, если бы эту жертву у неё приняли. Горчила её последняя любовь, но была светлее, нежнее и пронзительнее всех предыдущих.       Дыра, которая образовалась в её груди после дочкиного «уходи!» кровоточила страшной незаживающей раной, которую Любослава носила в себе молча, не жалуясь. Чувство было такое, будто грудная клетка разворочена ударом тяжёлого боевого топора, но она каким-то чудом остаётся живой — ходит, говорит, дышит... Княгиня не заходила в детскую, только иногда приближалась к двери, чтобы послушать родные голоса. Они стали тихими, печальными, а весёлый звонкий смех пропал. Часто раздавался плач Даромилы, и Любослава, закрыв глаза и ощущая нестерпимый ком в горле, прикладывала к двери ладонь. «Доченька... Зайчонок мой», — угадывалось по движению её губ, суровых и горьких.       Даромила рыдала:       — Почему матушка Любослава не приходит? Почему вы не вместе снова?       Владислава отвечала:       — Родная, увы, это невозможно... Белая волчица крепко-накрепко соединила матушку Любославу с тётей Добруней такими же колечками, какие когда-то были у нас с ней. Она уже не сможет вернуться ко мне...       — Пусть она снимет это колечко и вернётся! — плакала девочка.       — Даромилушка, солнышко! Колечко просто так взять и снять нельзя, оно не простое, а волшебное, — терпеливо, печально объясняла Владислава. — Зря ты сказала матушке Любославе такие жестокие слова, ты ими сделала очень больно её сердечку, а оно у неё и так спотыкается. Она вас всех очень любит и тоскует по вас.       — Пусть она вернётся к тебе, матушка Владислава! Пусть всё станет как раньше!       — Доченька, как раньше стать уже не может, прости. Но если мы с государыней не вместе, это вовсе не означает, что она вас разлюбила! Вы все ей очень, очень дороги.       Даромила плакала, а княгиня в это время стояла, уткнувшись лбом в дверь детской и сомкнув влажные от слёз ресницы, и её губы беззвучно шевелились: «Зайчонок мой маленький...» Хотелось ворваться, схватить дочку и покрыть поцелуями, но развороченная незримой раной грудь истекала кровью. Из рук будто ушла вся сила, и они уже не могли подняться и сомкнуться объятиями.       Эта рана подтачивала её сердце с каждым днём, проведённым врозь с дочками. Княгиня всё чаще забывала принять снадобье, а медвежонка, которого прежде носила с собой для уменьшения боли, она оставила в изголовье у Добруни, чтобы его волшба оберегала её и малышей в её чреве. Взять себе другую фигурку она тоже всё никак не удосуживалась, вспоминая об этом, лишь когда боль настигала её. Одним словом, она махнула на себя рукой.       Увы, это не осталось без последствий. Сильнейший приступ накрыл её, и Любослава, чувствуя грудью смертельную хватку удушающих обручей, рухнула на пол. Казалось, будто рёбра были набиты грохочущими камнями, которые стремились проломить их изнутри. Уши наполнило жужжание, и она уже не слышала, как слуги бросились в лечебницу за врачевателем.       Каменные объятия удушья сломало тонкое и нежное волшебство, светлое, как солнечный лучик: сквозь скрежет и жужжание в ушах доносились горькие всхлипы, а на грудь Любославы что-то капало. Мерцающая пелена забытья прорвалась оконцем, и княгиня увидела склонившуюся над ней заплаканную Даромилу, по щёчкам которой струились ручьи слёз, орошая измученное сердце, трепетавшее на грани остановки. Живительная сила этой тёплой влаги разомкнула цепкую хватку смерти, уже сжавшуюся вокруг него, а Даромила, всхлипывая, гладила грудь княгини и приговаривала:       — Драгоценное сердечко, пожалуйста, не спотыкайся... Служи матушке Любославе верой и правдой... Пусть она будет живая и здоровая...       Слабая, плохо повинующаяся рука Любославы приподнялась и обняла дочку. Та, увидев, что родительница пришла в себя, обрадовалась:       — Матушка Любослава! Тебе полегчало?       — Зайчонок, — прохрипела княгиня. — Солнышко моё... Я соскучилась по тебе, целительница моя маленькая...       Мокрые от слёз губки Даромилы покрывали быстрыми поцелуями всё её лицо, а ладошки гладили голову и щёки. Жизнь медленно возвращалась, струясь по жилам; потеплели и наполнились силой сперва руки Любославы, которыми она и сгребла дочку, прижав к себе. Та улеглась, обхватив родительницу руками и ногами.       — Родная ты моя, — прошептала княгиня, гладя её по волосам и наслаждаясь от одного лишь звука её тёплого дыхания рядом — самого милого звука на свете. — И откуда ты слова-то такие знаешь? Про драгоценное сердечко...       — Матушка Владислава так приговаривала, когда собирала свои слёзы в кувшинчик, — сказала девочка. — Она говорила, что они целительны для твоего сердечка. И помогают ему не спотыкаться.       — А ты не забываешь обнимать животик матушки Владиславы? — спросила княгиня.       — Не забываю, — ответила дочка. — Я его каждый день обнимаю и целую.       В опочивальню ворвалась сама целительница — взволнованная, бледная от испуга и тревоги, со сверкающими влажными глазами.       — Государыня! — воскликнула она, склоняясь над княгиней. — Как ты?       — Матушке Любославе уже лучше, — радостно объявила Даромила. — Я исцелила её сердечко слезами.       Княгиня любовалась прекрасной Врачевательницей с тихим, грустным наслаждением и усталой нежностью. Много дней подряд это солнышко прятало от неё свои лучи, но теперь они наконец касались её сердца, прогоняя холодную ночь, в которую оно погрузилось. Медленно таяла корочка льда, и сквозь проталины вылезали наружу спинки белых цветов, которые тихо звенели и шептались, целуясь головками.       — Благодарю тебя за это счастье — снова лицезреть тебя, прекрасная Целительница, — проговорила она. — Ты — вечная весна моего сердца. Никогда не гаснущая, незабвенная, живительная. Бессмертная.       От этих тихих, задумчивых слов, произнесённых слабым, сиплым от недуга голосом, глаза Владиславы наполнились слезами. Она боролась с ними, пыталась удержать и загнать внутрь, но безуспешно — целительная влага побеждала и струилась ручейками по щекам. Даромила поймала одну слезинку пальцем и перенесла на грудь княгини.       — Вот так, — сказала она. — Теперь матушка Любослава станет совсем здорова!       — Совсем — это ты погорячилась, радость моя, увы, — дрогнула губами в усмешке княгиня. — Но вот дать моему сердцу глоток целительного воздуха влага ваших с матушкой Владиславой милых глаз очень даже может. Благодарю вас, мои родные. И простите меня... Мне жаль, что я опять стала причиной ваших слёз.       Вскоре пришли и Дана с Даринкой — тоже испуганные и огорчённые вестями о приступе у родительницы. Княгиня расцеловала их и сгребла всех дочек в охапку, и они провели с ней весь остаток дня, пока Владислава не увела их в детскую — ложиться спать. Когда их удаляющиеся шаги затихли, в опочивальню постучалась Добруня.       — Государыня... Это я. Можно к тебе?       — Входи, моё солнышко, — отозвалась Любослава.       Та проскользнула внутрь и присела на край постели княгини. Сжав её руку в своих, она проговорила:       — Прости, государыня, что не пришла к тебе сразу... Днём вокруг тебя было столько суеты... Я побоялась сунуться. А потом дочки с тобой были... Я не хотела вам мешать.       — Ты не можешь никому мешать, родная, — сжимая и поглаживая её пальцы в ответ, сказала Любослава.       Но в глазах Добруни мерцала печаль.       — Мне кажется, я здесь лишняя, государыня, — проговорила она. — Я вторглась в ваш с Владиславой Своймировной союз и стала причиной его разрушения... И разлад между тобой и дочками тоже из-за меня случился... Это я во всём виновата!       И Добруня, зарывшись лицом в ладони, заплакала.       — Ну вот... Опять, — огорчённо вздохнула Любослава. — Так, всё, солнышко, успокойся немедленно! Иди ко мне.       Она привлекла Добруню к себе, заставив лечь рядом, и та повиновалась. Уткнувшись в плечо княгини, она продолжала тихонько всхлипывать.       — Да ещё и огорчаю тебя своими слезами и унынием, — пробормотала она приглушённо. — Одни беды от меня... Одни хлопоты со мной... Лишняя я здесь...       — Милая, перестань сейчас же, — нахмурилась княгиня, приподнимая её лицо за подбородок и целуя в мокрые от слёз, дрожащие губы. — Ты — моя жена и мать наших сыновей. Ты не можешь быть лишней. Я люблю тебя, слышишь? Люблю.       Добруня прильнула к ней всем телом и обняла, устроив голову на её плече. Накрыв её руку своей ладонью и успокоительно поглаживая, княгиня проговорила:       — Подумай и рассуди сама, рыбка. Сыночков нам с тобой подарил Дуб... Тот же самый Дуб, с которого спрыгнули и мои с Владиславой Своймировной дочки. Это дерево не может быть источником зла и горя. Это дерево любви, оно светлое и доброе. Значит, всё сложилось так, как должно было сложиться. Так связались узелки судьбы на полотне бытия. Возможно, мы просто до конца не понимаем его рисунок, вот и всё.       Любослава провела в постели три дня, оправляясь после этого тяжёлого приступа. При попытке встать её накрывала слабость и одышка, а сердце начинало загнанно колотиться, поэтому Владислава запретила ей подниматься без крайней надобности и прописала удвоенное количество сердечного снадобья. Воссоединение с дочками состоялось, тех было просто не выгнать из опочивальни княгини; они старались её развеселить, целыми днями придумывая смешные сказки и распевая песенки, и только вечером Владислава уводила их, говоря, что государыне нужно отдыхать.       Добруня навещала княгиню позже всех, перед самым отходом ко сну: она старалась лишний раз не встречаться с её дочками и первой супругой, чувствуя себя перед ними виноватой. Однажды она нечаянно заснула в постели Любославы и проспала до утра, и прибежавшая самой первой Даромила застала её со своей родительницей. Девочка застыла на несколько мгновений, а потом хотела убежать, но княгиня протянула ей руку:       — Не уходи, родная. Иди сюда.       Чуть поколебавшись, Даромила повиновалась и вложила руку в ладонь родительницы. Проснувшаяся Добруня смущённо охнула и хотела уйти, но Любослава удержала и её.       — Девочки мои, останьтесь обе и обнимите меня, — велела она.       Она села в постели, подложив себе под спину подушки, раскрыла объятия, и Даромила с Добруней прильнули к ней с обеих сторон.       — Вот так, умницы, — кивнула княгиня удовлетворённо. — Я люблю вас, мои хорошие. Вы — мои самые родные, самые любимые на свете девочки. И мальчики, — с усмешкой добавила она, прильнув ладонью к Добруниному животу.       Раздался стук в дверь, а следом послышался голос Владиславы:       — Государыня, ты уже проснулась? Я могу войти?       — Ох! Владислава Своймировна! — Добруня опять испуганно дёрнулась, чтобы выбежать, но княгиня прижала её к себе крепче.       — Куда рванула? Сидеть! Жена ты мне или кто? — вскинула она бровь с шутливой строгостью. И добавила громче: — Да, моя прекрасная Целительница, входи!       Владислава вошла и на миг замерла, увидев умилительную картину — сидящую в постели княгиню с прильнувшими к ней с двух сторон беременной супругой и дочкой. Болезненная бледность ещё не покинула лицо Любославы; глаза уже не сверкали прежним орлиным блеском, а лишь устало и ласково мерцали — ясный полдень в них сменился закатом. Смущённая Владислава, как и Добруня, тоже почувствовала себя лишней в этом уютном семейном единении, потому что её губы горьковато сжались.       — Я, пожалуй, зайду попозже, государыня, — проговорила она глухо.       — Останься, прошу тебя, — глядя на неё с нежностью, сказала Любослава. — Подойди и присядь рядом, если тебе не трудно.       Несколько мгновений целительница стояла, не решаясь ни покинуть опочивальню, ни приблизиться к ложу. Непросто ей было видеть в объятиях княгини другую женщину, но этот закатный свет в по-прежнему дорогих глазах с каждым днём теплился всё слабее. Она видела это, но не могла повернуть эту беду вспять, не могла исцелить самоотверженное сердце родной Княгини-воительницы, которое приносило себя в жертву. Что было лучше — спрятаться и отгородиться от неё или всё-таки ловить драгоценные лучи вечерней зари в её глазах? Ведь однажды настанет страшный и чёрный день, когда они иссякнут...       Владислава с увлажнившимся взором подошла и присела на край постели, а княгиня шепнула дочке:       — Возьми матушку Владиславу за руку.       Ручка Даромилы протянулась и скользнула в ладонь целительницы, а взгляд княгини оставался задумчиво-нежным и чуть грустным. Они с Владиславой не касались друг друга, но светлым мостиком их сердца соединяла особенная дочка, которую они когда-то кормили грудью вдвоём. Добруня, отвернувшись и спрятав лицо на плече княгини, роняла слёзы ей на рубашку, и Любослава шепнула тихонько и ласково, не переставая её крепко обнимать:       — Ну-ну, счастье моё, тише, тише... Всё хорошо. Никто здесь не лишний, вы все — мои родные и драгоценные.       Глаза Владиславы заволокло солоноватой влагой, но губы тронула улыбка — тоже вечерняя, грустно-нежная.       — Луч живительного светила коснулся моего сердца, — проговорила княгиня, любуясь ею. — Сегодня счастливый день.