Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Размолвок с дочками у Любославы больше не было. Оправившись после приступа, она снова приходила к ним, обнимала, целовала и рассказывала сказки на ночь, а живительные лучи взгляда прекрасной Целительницы больше от княгини не скрывались. Вопреки расставанию, они оставались по-прежнему родными и близкими друг другу, и эта близость вышла на новую, недосягаемую и чистую, сияющую высоту. На смену чувственной, телесной составляющей в их отношения пришла целомудренность, но при этом их нерушимо связывало тёплое родство сердец и душ, взаимная забота и беспокойство друг о друге. Больше Владислава по вечерам не пряталась в своей опочивальне, а, как и прежде, укладывала дочек спать вместе с княгиней. Когда девочки засыпали, она дарила Любославе ласковую, чуть грустную улыбку и подавала руку, которую той теперь разрешалось целовать сколько угодно — хоть сто раз подряд. Княгиня, впрочем, не злоупотребляла этой милостью, ограничиваясь двумя-тремя поцелуями за вечер — почтительно-нежными, боготворящими.       Дочки, видя, что отношения между родительницами снова стали близкими и тёплыми, успокоились и больше не плакали, и в детской снова звенел их весёлый, озорной смех. Это было почти «как раньше» — именно то, чего Даромила и хотела, но с одним лишь отличием: княгиня с целительницей больше не являлись парой. Но эта составляющая детям была и не важна, значение имело только восстановление дружбы и спокойного, тёплого общения между родительницами.       Однажды, когда дочки были наконец уложены (не без некоторых трудностей в виде расшалившейся на ночь глядя Даромилы), княгиня с Владиславой, как всегда, уединились в покоях, чтобы пожелать доброй ночи друг другу. Глаза целительницы мерцали грустновато-ласковой улыбкой, а её рука покоилась между ладонями Любославы: та поцеловала её уже трижды и на этом остановилась, хотя Владислава никак не ограничивала её.       — Целительница моя родная, — проговорила княгиня, с нежностью любуясь целительницей. — Я счастлива, что ты милостиво вернула мне возможность касаться твоей руки и целовать её. Прошу, не сочти за дерзость с моей стороны, но... Не позволишь ли ты мне поцеловать её? — И она взглядом показала на живот Владиславы.       Взгляд целительницы задумчиво спрятался под ресницами на пару мгновений, а потом вновь поднялся на Любославу — по-прежнему тёплый и мягкий.       — Разумеется, государыня, — проговорила она. — Это же твоя кровинка.       Княгиня, преклонив колени, нежно коснулась ладонью чрева, в котором подрастала четвёртая из её дочек.       — Моё маленькое солнышко, — ласково, вполголоса проговорила она.       Вдруг изнутри последовал толчок, и Владислава, охнув, засмеялась:       — Она лягается...       Княгиня со смешком погладила живот и поцеловала его. Ещё раз приложив к нему ладонь и склонившись поближе, она нежно позвала дочку:       — Зайчонок мой!       Её рука ощутила отчётливый толчок крошечного кулачка. Они с Владиславой снова засмеялись, а когда княгиня подняла лицо, в глазах целительницы стояли слёзы. Коснувшись щеки Любославы, она прошептала:       — Государыня... Не покидай нас так рано... Пожалуйста...       Зажимая рыдания ладонью, она вздрагивала всем телом, и ручьи слёз катились по её щекам и пальцам. В остром порыве пронзительной, сострадательной нежности Любослава отбросила свою торжественную почтительность и заключила целительницу в крепкие объятия.       — Ну-ну, родная, — шепнула она, вжимаясь поцелуем в её лоб. — Я с вами, мои девочки. С вами.       Чем она могла её утешить, успокоить? Ведь от неё мало что зависело... Она не только не знала, можно ли было увеличить количество ударов, оставшихся её сердцу, но и понятия не имела, сколько их вообще в её распоряжении. Увидит ли эта девочка свою вторую родительницу? Или только услышит её голос, будучи в утробе?       — Ты уже выбрала ей имя? — спросила она прильнувшую к ней Владиславу.       Та вздохнула, наконец справившись с рыданиями, вытерла платочком глаза и нос.       — Я думала Дарославой назвать её...       — Дана, Даринка, Даромила и Дарослава, — с улыбкой проговорила княгиня. — А что? Славно. Целая охапка подарочков от Волшебного Дуба!       Владислава улыбнулась сквозь слёзы, а княгиня осторожно коснулась поцелуем её мокрых ресниц. К слову, у всех дочек было не отчество, а матчество: они звались Любославнами — по имени своей «покровительницы». Сыновьям также предстояло называться Любославичами, а имена им они с Добруней уже выбрали — Всеслав и Любослав.              

*

             Когда сошёл снег, подсохла земля, а травка зазеленела, сердце Любославы всё ещё билось. В один погожий и солнечный день они с Добруней приехали к Дубу, о котором та много слышала, но наяву до сих пор ни разу не видела.       — Тихонько, родная... Осторожно, — приговаривала княгиня, помогая ей выбраться из повозки.       У Добруни под просторным бирюзовым летником с золотыми узорами проступал большой живот. Перед этой поездкой Владислава собственноручно надела ей на голову свадебный жемчужный кокошник — узкий и высокий, с затейливой сеточкой-очельем и длинной шёлковой фатой.       — А то кольца-то вы с государыней надели, да вот только не под Дубом узами сочетались, — сказала она. — Пусть и он вас соединит.       Повозка остановилась на некотором удалении от знаменитого дерева — к нему княгине с Добруней нужно было немного пройти пешком. Любослава тоже была одета как на свадьбу — в богато расшитом золотом и бисером кафтане, красно-золотом корзне и нарядных, мерцающих вышивкой алых сапогах, со сверкающим княжеским венцом на голове. Её стройный и величавый стан охватывал праздничный, украшенный драгоценными каменьями пояс.       Опираясь на руку Любославы, Добруня зашагала к Дубу, и её глаза, устремлённые на волшебное Древо Любви, были зачарованно распахнуты.       — Оно точь-в-точь такое, какое я во сне про сыночков видела! Это оно, государыня! — воскликнула она, сияя восхищённой улыбкой. — А сыночки во-о-он на той ветке сидели! — И она засмеялась, показывая пальцем.       Княгиня улыбнулась, заботливо поддерживая её: они поднимались по склону пригорка, и их ноги в нарядных сапогах приминали весеннюю травку. Когда они закончили подъём и остановились под обширной кроной, Добруня, подняв голову, долго скользила сияющим взглядом по могучим ветвям.       — Какой он огромный! — проговорила она наконец. Потом её взгляд упал на высокую, в рост человека, прямоугольную каменную плиту с закруглённым верхом, которая стояла с другой стороны от ствола. — Ой, а это что, государыня?       — Пойдём, — согрела её задумчиво-нежным взглядом Любослава.       Они обошли ствол и приблизились к плите, у подножья которой возвышался покрытый белыми цветами холмик. Цветы чуть колыхались, словно живые, а на плите крупными, но изящными буквами была искусно высечена надпись:       «Сей памятник воздвигнут княгиней Любославой Владиличной Черноозёрской князю Всеславу Владиличу Черноозёрскому, коего она звала старшим братом, а в сердце своём почитала, как отца».       — Ох! — вырвалось у Добруни, и она робко прильнула к княгине. — Разве Всеслав Владилич не под холмом погребальным покоится?       — Пусть эта плита тебя не пугает, радость моя, — сказала Любослава, обнимая её за плечи. — Чернава Евтихиевна похоронила здесь только прядку волос Всеслава Владилича. Потому и получается, что у него две могилы: одна — в усыпальнице княжеской под холмом погребальным, а вторая — здесь. Этот Дуб, родная моя, для них с Чернавой Евтихиевной очень много значил... На этом месте зародилась их любовь. А плиту эту я велела поставить, чтобы и здесь память Всеслава Владилича почтить.       Добруня некоторое время рассматривала плиту с робостью и благоговением, потом потянулась к цветам. Ей с её беременным двойней животом было трудновато приседать, и Любослава помогла ей опуститься на колени. Добруня коснулась пальцами живых, словно бы дышащих чашечек и проговорила тихо, торжественно:       — Кланяюсь тебе до земли, Всеслав Владилич, покровитель мой и благодетель! Никогда не забуду добра, которое ты сделал нам с сестрицами и матушкой! Вечная и пресветлая тебе память!       Она поклонилась памятному надгробию и поцеловала цветы, после чего Любослава помогла ей подняться на ноги и проделала то же самое — опустилась на колени и в земном поклоне коснулась губами прохладных лепестков. Встав, она сказала:       — Ну что ж, родная, давай с тобой почтим и сам Дуб — светлый и волшебный источник наших деток. Для меня это дерево тоже памятное, здесь когда-то Чернава Евтихиевна мой с Владиславой Своймировной союз заключила. А теперь вот и мы с тобой под ним стоим... Приложи к стволу ту руку, на которой колечко надето.       — И что будет? — с простодушной детской зачарованностью вскинув брови и распахнув глаза, спросила Добруня.       — Моё ж ты солнышко маленькое, — с мягким смешком чмокнула её в носик княгиня. — Увидишь.       Они одновременно положили руки на ствол Дуба, и в тот же миг вспыхнули ярким светом сперва кольца, а потом переливчато-радужно засияло и само дерево. Добруня восхищённо и потрясённо ахнула, а княгиня, приласкав пальцами её щёку, нежно шепнула ей в губы:       — Любовь моя...       Добруня затрепетала ресницами, и они слились в поцелуе, а в это время вокруг них образовался кокон из сияющей волшбы, затейливо сплетённый изящным узором. Сиял и мостик между их сердцами, хрустально-светлый и ласковый, и сомнений не оставалось: Древо Любви подтвердило и ещё прочнее скрепило их узы. Они стояли, соединившиеся губами, сердцами и объятиями, и оболочка из сияющего узора окружала их со всех сторон, точно сплетённое из мерцающего кружева яйцо.       Когда волшебство медленно растаяло в солнечном весеннем пространстве, остались только нежные объятия и разъединившиеся, но ещё дышащие отголосками чувственной близости губы, которые отделяло друг от друга совсем небольшое пространство. Взгляды тоже звенели и пели единой стрункой, утопая друг в друге, и весенний день отражался и мерцал в них светлыми искорками.       Каким нелепым упрямством теперь казался тот хрип: «Она мне не любимая!» Не иначе — последние судороги сопротивляющегося сердцу ума, в котором прочно засел образ сестрёнки. Да, она была сестрёнкой долгое время, она выросла на глазах Любославы, но её верное и драгоценное, хрупкое сердечко держало теперь сердце княгини в ласковых, как мягкие ладошки, объятиях утренней зари. Её губки приоткрылись, и с них слетел шёпот:       — Скажи это ещё раз...       Любослава обдала их тёплым дыханием и согрела чуть усталым эхом весеннего дня:       — Любовь моя...       Ресницы Добруни затрепетали и блаженно сомкнулись, а от её сердечка по мостику подкатилось к сердцу княгини что-то бесконечно нежное, светлое и торжествующее, как одерживающий над ночью победу рассвет. Лучики этого света ласкали измученную болью и каменными ударами грудь, и внутри становилось легко и празднично, щемяще-сладко и радостно. Этим чудом была Добрунюшкина любовь, поняла княгиня, и от этого осознания за спиной раскрывались незримые крылья, окутавшие их обеих вместо кокона волшбы.       — Девочка моя, — шепнула она.       Их губы слились уже не в волшебном, а обычном поцелуе, но от этого он не переставал быть ещё одним трепетно-нежным и восхитительным чудом. Вместо сияющего узора их окутывали сладкие мурашки, а пальцы переплелись — два кольца снова мерцали рядом. У княгини эта любовь была последней, а у Добруни — первой и единственной, и хрустальная чистота её света питала спотыкающееся сердце силами. Она становилась для него воздухом. К весенней сладости этой любви примешивалась терпкая осенняя горчинка, растворяясь на губах в поцелуе, но для усталого сердца Любославы она стала самой нежной — его лебединой песней, и эта серебристо мерцающая, седая нежность окутывала Добрунино сердечко в ответ. Это не пальцы сплелись, мерцая кольцами, а встретились рассветные и закатные лучи.       Добруня вдруг побледнела и пошатнулась, и Любослава, подхватив её, воскликнула:       — Солнышко! Родная, что с тобой?       На случай сердечной боли она теперь не забывала носить с собой колдовской ночник в чехольчике на поясе; немедленно выхватив его, она приложила фигурку с мерцающей внутри искоркой волшбы к груди Добруни.       — Милая... Солнышко моё, — приговаривала она, вжимаясь губами в её побледневшую щёку. — Ну-ну, держись... Сейчас станет полегче.       А Добруня, трепеща ресницами и глядя куда-то в пространство под Дубом, вдруг проговорила:       — Они здесь...       — Кто? — недоумевающе нахмурилась княгиня.       Губы Добруни дрогнули в улыбке.       — Их четверо... Они все в светлой одежде... Я знаю только одного из них — Всеслава Владилича. Но остальные с ним связаны...       Сердце Любославы ёкнуло и содрогнулось под веянием холодка. Кажется, не только у Милорады открылся дар видеть то, чего не видят другие... Стиснув похолодевшую руку Добруни в своей ладони, а второй рукой надёжно поддерживая её, княгиня шепнула:       — Как они выглядят? Опиши их, если можешь, родная. Если ты их не знаешь, то, может быть, знаю я?       Добруня, вглядываясь в весеннее пространство под кроной, проговорила:       — Рядом с Всеславом Владиличем стоит человек, очень на него похожий... Как брат-близнец, только глаза у них чуть-чуть разные. А вернее, взгляд... Родство у них особое — через разрез на ладони... Так они смешали кровь когда-то, чтобы породниться. Этот брат отдал Всеславу Владиличу своё тело... Чтобы тот мог жить дальше... И любил Чернаву Евтихиевну за них двоих.       — Радомил, — догадалась Любослава.       — Да, правильно, он кивает, — улыбнулась Добруня. — А по другую сторону от Всеслава Владилича стоит второй брат, с которым они тоже очень похожи... Их часто путали при жизни... Он на тебя показывает, государыня... Говорит: «Сестрёнка».       — Любомир, — дрогнуло сердце Любославы, а в глазах поплыла солоноватая дымка.       Добруня снова кивнула, задумчиво улыбаясь.       — Да. А четвёртый... Он очень большой, выше всех... Как великан. И он обнимает всех троих руками, будто крыльями, говорит: «Детушки мои». У него глаза похожи на твои, государыня... И на глаза Всеслава Владилича...       — Батюшка Владила Немирович, — прошептала княгиня, чувствуя, как тёплая слезинка сорвалась с ресниц и щекотно скатилась вниз.       Она сама словно видела всех четверых, хотя на самом деле только слышала, как их описывала Добруня. Не телесным зрением видела — сердцем и душой. Дорого она дала бы, чтобы и её глаза стали по-особенному зрячими, способными видеть ушедших!       — Они говорят, что защитят меня, — проговорила Добруня, улыбаясь и мерцая влажными глазами. — На меня нацелился зверь с волчьей головой и рогами, хочет забрать меня в отместку за то, что пыталась исцелить твоё сердечко, государыня... Но они не отдадут ему мою душу... Они и тебя защитят... Нужно только, чтобы мы были все вместе. Всеслав Владилич говорит, что ты достойно исполнила свою клятву... Говорит, пусть Владислава Своймировна не плачет и не думает, что тебя некому защитить. Есть кому. Они и защитят. Но для этого нам обязательно надо быть всем вместе... В обоих местах...       Последние слова Добруня произнесла с широко распахнутыми, наполненными каким-то пророческим потусторонним сиянием глазами. Потом её веки затрепетали, а колени подкосились — Любослава едва успела подхватить её на руки.       В повозке Добруня очнулась — колдовской ночник, приложенный к её сердцу, оживил её. Но она оставалась вялой и сонной, и княгиня приказала вознице:       — Домой!       Повозка тронулась, а Добруня устало закрыла глаза и поникла на плечо княгини. Любослава, крепко, но бережно окутывая её поддерживающими объятиями, думала о том, что могли означать слова «быть всем вместе в обоих местах».              

*

             Осыпался душистый наряд садов, с каждым порывом ветра кружилась метель белых лепестков, а сердце Любославы всё ещё билось. Но ему пришлось изрядно поволноваться, когда и у Добруни, и у Владиславы одновременно начались роды; зачали они, вероятно, тоже примерно в одно время — может быть, лишь с разницей в несколько дней. Владислава рожала у себя в покоях, окружённая тремя целительницами-повитухами из лечебницы; её обычная постель была убрана и заменена толстой подстилкой из соломы, покрытой чистыми простынями. Дочек княгиня отправила гулять в сад с няньками: детская располагалась по соседству с опочивальней Владиславы, и девочкам наверняка были бы слышны крики родительницы.       Добруня производила сыновей на свет на точно таком же соломенном ложе у себя в комнате, и её также окружали три врачевательницы. В неё то и дело вливали целительный свет ладоней, но она была очень бледной и напуганной.       — Мне страшно, государыня, — стонала она.       — Я с тобой, родная, — успокаивала её княгиня.       Она надела на неё свою рубашку, а свой кафтан накинула на голое тело. Склонившись к уху Добруни, она шепнула:       — Вот так, моё солнышко. Теперь моя любовь окутывает вас всех. Я с вами, мои родные.       Повитухи тем временем отмечали, что роды шли быстрее обычного.       — Куда ты так торопишься, матушка? — приговаривали они.       — Я не знаю... Оно само так получается, — стонала Добруня.       Первый мальчик появился на свет благополучно и сразу закричал. Выглядел он вполне здоровеньким — младенец как младенец; когда его положили Добруне на живот, она засияла дрожащей улыбкой, и Любослава вжалась губами сперва в её лоб, а потом поцеловала влажную светловолосую головку сына.       — Любослав или Всеслав? — спросила она.       — Любослав, — выдохнула Добруня. И добавила с измученной улыбкой: — Дитя, названное твоим именем, государыня, не может появиться на свет вторым.       Княгиня засмеялась и расцеловала её усталое и бледное, покрытое испариной лицо. Она с нежностью любовалась женой и крошечным сыном, радуясь, что страдальчески-испуганное выражение на лице Добруни наконец уступило место светлому, выстраданному счастью.       В комнату заглянула повитуха из покоев Владиславы.       — Государыня! Прости, что отвлекаю, — обратилась она к княгине. — У Владиславы Своймировны не всё благополучно. Не соизволишь ли ты посетить её покои?       Сердце тревожно встрепенулось под рёбрами. Любослава склонилась к Добруне и погладила её по щекам:       — Солнышко моё, я ненадолго отлучусь. Я скоро вернусь к вам, мои родные.       Добруня испуганно вцепилась в её руку.       — Государыня, не уходи, — с выступившими на глазах слезами пробормотала она. И добавила совсем тихо: — Я... Я боюсь, что больше не увижу тебя...       — Что за глупости! — нахмурилась Любослава, целуя её. — Всё будет хорошо, родная. Просто обязано быть! Моя рубашка на тебе, ничего не бойся. Обещаю, я скоро!       Ещё раз крепко чмокнув её, княгиня устремилась в покои целительницы. Владислава лежала измученная и бледная, а лица повитух были встревоженными.       — Что случилось? — Любослава склонилась над целительницей, нежно завладела её рукой и прижала к губам тонкие пальцы.       — У меня схватки прекратились, — простонала та. — Повитухи ничего сделать не смогут, мне нужен другой целитель с другой силой...       Было не до церемоний, поэтому Любослава без лишних слов положила обе ладони на чрево, в котором застряла её дочка, склонилась и позвала:       — Дарославушка! Солнышко моё! Зайчонок мой маленький! А ну-ка, давай, появляйся на свет поскорее! Давай, моя родная... Не спи там, пошевеливайся! Мне уже не терпится тебя увидеть и обнять, радость моя!       И она поцеловала живот. Владислава вдруг охнула, и Любослава с тревогой вскинула лицо:       — Что, родная?       — Схватка пошла... — У Владиславы даже слёзы выступили на глазах — то ли от боли, то ли от радости.       Она ойкала и охала, моргая мокрыми ресницами, сквозь боль измученно улыбаясь, а Любослава прижала её руку к своим губам и окутывала её нежностью своего взгляда.       — Благодарю тебя, государыня, — выдохнула Владислава. И попросила: — Не могла бы ты побыть с нами немножко? Хотя бы следующей схватки дождаться... Чтоб уж ясно было, что всё опять пошло как следует...       — Да, моя хорошая. Я с вами. — Княгиня снова прильнула поцелуем к её лбу.       — Как там Добруня? — чуть морщась, спросила целительница.       — Уже Любослава родила, — улыбнулась княгиня. — А Всеслав готовится появиться на свет.       — Что-то шустро она, — нахмурилась Владислава.       Схватки у неё возобновились — роды снова пошли, как положено. Любослава немного посидела около неё, держа ладонь на животе, пока вдруг не ощутила у себя в груди жутковатое трепыхание. Это было что-то странное, не похожее на обычные каменные удары или боль, и Владислава, в это время переводившая дух между схватками, сразу насторожилась:       — Государыня... Что, опять сердечко спотыкается?       — Нет... Это что-то другое, — глухо пробормотала та. — Мне... Мне надо вернуться к Добруне.       Она почти бежала, а в груди нарастало леденящее чувство не то тревоги, не то ужаса. Когда она распахнула дверь, голова Добруни была безжизненно откинута на подушку, щёки покрывала мертвенная бледность, а глаза, жутковато тусклые и неживые, смотрели куда-то вдаль. Все три повитухи бились над ней: одна вливала ей в грудь целительный свет непрерывно, вторая — мощными вспышками-толчками, а третья держала руки на её животе.       — Что случилось? — вскричала княгиня.       — Государыня, всё шло хорошо... И вдруг у неё сердце остановилось! — испуганной скороговоркой ответила одна из родовспоможительниц — та, что держала ладони на животе. — Пытаемся оживить!       Двое врачевательниц изо всех сил старались вновь запустить сердце, а третья поддерживала жизнь малыша в утробе, непрерывно вливая в него целительный свет.       — Так, отойдите все от неё! — рявкнула Любослава.       В слова «сердце остановилось» не верилось, как в глупую и нелепую выдумку. Самое родное на свете сердечко не могло остановиться, потому что Любослава чувствовала его на том конце мостика — по-прежнему живое и любящее, светлое и ласковое. Она сгребла Добруню в объятия, целуя, похлопывая по щекам и гладя по волосам.       — Добрунюшка... Солнышко, держись, держись! Я с тобой! — отчаянно повторяла она, всё ещё уповая на силу своих объятий и рубашки.       Сердечко-солнышко не могло остановиться, она чувствовала его живым! Вот же оно — на том конце мостика, по-прежнему сияющее нежной утренней зарёй...       — Добрунюшка! — закричала Любослава.       — Государыня, — тихо, печально проговорила одна из родовспоможительниц, касаясь плеча княгини. — Увы, Добруня Вогулична скончалась... Нам не удалось заставить её сердце биться вновь... И если немедленно не открыть её чрево, дитя в утробе может погибнуть.       — Она жива!!! — разъярённым зверем рявкнула княгиня. — Я чувствую это!       Повитуха зажмурилась на несколько мгновений от этого рыка, но потом опять завела свою жалостливую скороговорку:       — Государыня, изволь сама приложить ухо к её груди... Сердце не бьётся, увы. А для дитятка в утробе счёт идёт уже на мгновения... Оно лишь совсем недолго может оставаться живым после смерти матери, время на исходе! Ещё чуть-чуть — и мы потеряем его! Прикажешь резать?       Издав страшный рёв, Любослава встряхнула Добруню в объятиях, но голова той оставалась безвольно запрокинутой, а в глазах так и застыл этот мертвенно-далёкий взгляд. Может быть, она уже видела четвёрку своих защитников под Дубом? Они обещали не отдать её душу Врагу... «Мы потеряем его»... Нет, этого не должно случиться.       — Режьте, — прохрипела княгиня.       В руке родовспоможительницы тут же сверкнул тонкий длинный нож. Она начала делать разрез слой за слоем: сперва кожа, потом жир, потом мышцы... Вскоре показалась матка, и повитуха вскрыла её, просунула руку в разрез и извлекла ребёнка. Второй малыш был бледным с синюшным оттенком и не кричал; его сразу отделили от умершей матери и унесли на столик, где принялись вливать в него целительный свет и бережно растирать руками. Вскоре малыш порозовел, шевельнулся и подал голос.       — Живой! — обрадовались врачевательницы. — Живой, голубчик ты наш!       Любослава застыла с Добруней в объятиях. Сердечко по ту сторону мостика по-прежнему было живо и ласково льнуло к её сердцу, словно бы утешая и успокаивая его, рассеивая скорбную ночь лучиками рассвета... И это было самое душераздирающее, самое светлое, горькое и прекрасное чудо.       — Государыня, деткам надобно срочно кормилицу сыскать, — обратилась к ней одна из повитух.       Ощутив под кафтаном влагу, княгиня опустила взгляд... Повитуха тоже уставилась на два мокрых пятнышка на её груди и охнула:       — Любослава Владилична, да ты сама молоком обливаешься!       Точно так же было и с Даромилой, причём первые капли молока у княгини начали отделяться за несколько дней до родов у Владиславы. Видимо, и этим мальчикам суждено было стать особенными...       Безжизненная Добруня лежала в объятиях Любославы, а бледное, опустошённое лицо той застыло в мраморной маске скорби. «Не уберегла, не защитила», — разливался по жилам мертвящий горький яд. Она просила не уходить, умоляла остаться! Боялась, что больше не увидит Любославу... Так и вышло. Княгиня отлучилась — и произошла непоправимая беда. Не следовало задерживаться у Владиславы так надолго, нужно было вернуться к Добруне сразу же, как только у целительницы пошла первая после перерыва схватка... Любослава не знала, могло ли это что-то изменить, был бы от этого хоть какой-то толк, но то, что она не присутствовала при последних мгновениях жизни Добруни, не была рядом с ней при её последних вздохах и ударах её сердечка, уже само по себе рвало душу в клочья. Как будто она бросила её, предала... Покинула.       — Прости меня, солнышко моё, — прошептала она с бесслёзной болью в глазах. — Прости, что не сберегла твоё сердечко... Недостойна я зваться защитницей... Недостойна. Потому что самое дорогое-то я и не спасла...       Она долго не выпускала Добруню из объятий, пока повитухи не приблизились к ней со скорбно-сочувственными лицами, поднося к ней малышей:       — Государыня... Коли у тебя молоко есть, деток пора кормить.       Это могла сделать Добруня, но уже не сможет... Теперь это придётся делать ей. На колени Любославе положили большую подушку, на которой расположили обоих новорождённых мальчиков, и вскоре два маленьких ротика прильнули к её соскам. Повитухи ласково ворковали, хвалили княгиню за то, что у неё так много молока — обоим крохам хватит. А той думалось только об одном: молока-то много, но хватит ли ударов сердца?       Повитухи уложили насытившихся малышей в большую двойную колыбельку, которая была заранее приготовлена для них — ещё когда Добруня была жива и носила их в своей утробе. Любославе вдруг вспомнилось: когда колыбель внесли в комнату, Добруня ела пирог с сушёными яблоками и мёдом, и губы у неё снова пропитались яблочным духом. Княгиня целовала их, когда они остались наедине, и называла её самой родной на свете девочкой с яблочными губками... Слёзы пересохли где-то по дороге к глазам, и оттого такой едкой болью саднило сердце, такой горечью надрывалось — невыплаканной, невысказанной.       — Обмойте её и приготовьте к погребению, — сказала Любослава вошедшим служанкам, не узнав собственного голоса — глухого, сиплого.       Это слово — «погребение» — звучало так горько и неуместно в этот солнечный день, полный метели белых лепестков в саду. Добруня и погребение — разве это сочеталось вместе? Самое нежное имя и самое страшное слово хотелось развести как можно дальше друг от друга, но, увы — они уже соединились. Рубашка вернулась к княгине, но она пока не находила в себе сил надеть её снова, после того как Добруня умерла в ней.       Вскоре брат Волислав стоял перед Любославой и слушал её серьёзно и внимательно, с печалью в пристальном взгляде.       — Она не княжеской крови, но ляжет в погребальный холм к батюшке Владиле Немировичу и братьям Всеславу Владиличу и Любомиру Владиличу. Так нужно для защиты её души. Прядь её волос будет погребена под Дубом рядом с прядкой Всеслава Владилича... Пусть как можно скорее изготовят каменную плиту — такую же, какую я поставила для него. Слова, которые надобно на ней высечь, я напишу... Пусть мне подадут писало и берёсту.       — Да, сестрица. Всё будет сделано, не беспокойся, — поклонился Волислав. И спросил, кивнув в сторону колыбельки: — А что с мальцами? Кормилицу им уже нашли?       — Сама кормить стану. У меня есть молоко. — Любослава склонилась над малышами, поправила одеяльце, тронула поочерёдно пальцами обе светловолосые головки.       Волислав знал правду и об узах между княгиней и обеими её жёнами, и о том, что дети — её кровные, её продолжение на земле, чудесным образом подаренное Дубом. Подойдя ближе и склонившись над мальчиками в колыбельке вместе с Любославой, он обнял сестру-княгиню за плечи.       — Быть тебе моей правой рукой, брат, пока я к ним буду привязана, — проговорила она. — А иногда и обеими руками. Привыкай, втягивайся... Тебе ведь от меня бразды правления принимать.       Волислав нахмурился и начал было возражать — дескать, опять сестрица слишком рано о худом думает, но Любослава опустила руку на его плечо — тяжело, многозначительно. Слова не требовались, ладонь всё сказала за неё. Волислав крепко сжал плечо сестры в ответ; он сам был отцом теперь уже шестерых детей, младший родился всего полгода назад.       — Сестрица, тебе же сыновей кормить! О них думай...       — Я и думаю, брат. Успеть бы...       — Успеешь, Любуша. Даже помышлять об ином не смей.       Подали письменные принадлежности, и княгиня, задумавшись на краткое время, принялась вырезать писалом буквы. Отдав грамоту Волиславу, кивнула.       — Слово в слово пусть высекут.       — Да, родная. Будет исполнено.       Вот и открылась загадка слов «быть всем вместе в обоих местах»... Любослава добавила тихо, но отчётливо:       — Водворить её прах и волосы на оба места упокоения нужно как можно скорее, её душа в опасности. Поэтому обойдёмся без бдения у тела. Тризну тоже справим потом, главное — поместить её поскорее под защиту нашего рода.       — Как прикажешь, сестрица, — наклонил Волислав голову. — А что за опасность?       Любослава помолчала, сурово сдвинув брови.       — У этой опасности нет имени. Большего сказать не могу.       Они обнялись, и Волислав отправился исполнять всё, что было ему поручено. Некоторое время спустя заглянула повитуха из покоев Владиславы.       — Государыня! Владислава Своймировна благополучно разрешилась от бремени дочкой! И матушка, и дитятко здоровы!        Вскинув задумчивый взгляд, княгиня сдержанно кивнула.       — Хорошо. Передай Владиславе Своймировне, что я скоро приду.       Повитуха с поклоном удалилась, а Любослава посмотрела на своё кольцо. Оно по-прежнему сидело на пальце плотно и ничуть не потускнело; Добрунино, снятое перед омыванием тела, теперь висело у княгини на шёлковом шнурке на шее — точно такое же светлое и живое, дышащее искорками волшбы в кружевном узоре филиграни.       Осторожно вынув сыновей из колыбельки, княгиня направилась с ними в объятиях в покои целительницы. Владислава располагалась полусидя, с подушками под спиной, уже в своей обычной постели: соломенное родовое ложе было убрано и сожжено. Всё уже закончилось, послед благополучно отошёл, а новорождённая малютка кормилась, приникнув ротиком к соску. Владислава вскинула на княгиню утомлённый, но сияющий счастьем взор, и та, присев на край постели вместе с малышами, показала их ей.       — Знакомься... Любослав и Всеслав.       — А кто из них кто? — с улыбкой заглядывая в их крошечные личики, спросила целительница.       — Тот, что голубой ленточкой повязан — Любослав, он первым родился, — сказала княгиня. Она положила мальчиков на постель рядом с Владиславой, а сама склонилась над дочкой. — Вот ты какая, Дарославушка... Вот кто меня кулачком из матушкиной утробы тыкал!       Владислава засмеялась — измотанная, но счастливая. Любослава не удержалась — прильнула губами к её лбу, поцеловала и головку дочки. Сердцу хватило ударов, чтобы дожить и увидеть этот чудесный подарок Дуба.       — Девочки мои, — шепнула она с нежностью.       А Владислава спросила:       — Как там Добруня?       Ей ещё не сказали о случившемся: не до того было, да и не следовало преподносить такие вести, пока она рожала. Любослава молчала: внутри точно какая-то преграда встала, не давая произнести страшные слова. Да и как она могла сказать такое, когда по ту сторону мостика по-прежнему мягко сияло утренней зарёй родное сердечко? Оно ласкало своими лучиками овдовевшее сердце княгини, льнуло к нему и согревало не меркнущей ни на миг любовью.       Не получая ответа на свой вопрос, Владислава всматривалась в неё с тревогой, а потом вдруг увидела кольцо на шнурке, висевшее на шее княгини. Второе мерцало у Любославы на пальце — по-прежнему как влитое, без признаков ослабевания. Всё поняв без слов, целительница прижала пальцы к задрожавшим губам, а её глаза медленно наполнялись слезами.       — Нет... Только не говори мне, что она... — Её голос оборвался, и она зажмурилась, зажимая рыдания ладонью.       Слова так и не сорвались с уст Любославы, запертые преградой изнутри. Она лишь осторожно обняла Владиславу, поглаживая по голове, а та, смахнув слезинки, воскликнула с негодованием:       — Так... Этих троих, что принимали у неё роды — ко мне! Быстро! Как они могли это допустить?! Я же им давала строгий наказ — следить за её сердцем и постоянно поддерживать его светом! Постоянно, каждый миг!       — Тш-ш... — Любослава обняла её крепче, вжимаясь поцелуем в лоб. — Не надо, моя родная... Не надо.       Владислава вздрагивала, уткнувшись в плечо княгини, а её руки исполняли материнский долг, поддерживая малышку у груди. Кормление не прерывалось ни на миг. Вскоре няньки привели дочек, и они подошли, с любопытством разглядывая всех трёх новорождённых. Княгиня привлекла девочек к себе, расцеловала.       — Ну, что, хотите подержать братцев и сестричку?       Дочки устроились на постели Владиславы с малышами на руках. Княгиня объяснила:       — Тот, который с ленточкой — это Любослав. Он первым родился.       — Любослав Любославич, — сказала Владислава, улыбаясь с красноватыми от недавних слёз глазами.              

*

             Соскочив с коня и бросив поводья дружиннику, Любослава с непокрытой головой медленно зашагала к залитому солнечными лучами Дубу. Он чуть слышно шелестел в лёгком ветерке, отбрасывая на зелёный пригорок густую тень, а под его кроной виднелись два покрытых цветами холмика с установленными стоймя каменными плитами.       Любослава остановилась перед ними, глядя на них с нежной болью. Сейчас уже мертвенно-неподвижная пустота понемногу уходила из её взгляда; Владиславу она очень пугала, целительница никогда не видела у княгини столь страшных, угасших глаз — та была словно почерневшая изнутри, будто бы дотла выжженная.       С такими глазами княгиня стояла у погребального костра. По какому-то наитию она положила на грудь Добруни колдовской ночник — глиняного медвежонка с искоркой волшбы в животике, с которым та спала почти всю беременность, и огонь засиял удивительными радужными переливами, скрывая за этой завесой все страшные и неприглядные подробности, а вместо тяжёлого духа вокруг распространялся свежий запах весенних цветов. Глиняная фигурка закоптилась и почернела во время сожжения, но не треснула, а искорка волшбы хоть и потускнела, но совсем не погасла. Любослава положила медвежонка в ковчежец с прахом, который упокоился в недрах княжеского погребального кургана, покрытого белыми колышущимися цветами. Прядку волос Добруни она опустила в ларец, который собственноручно похоронила под Дубом. Она откуда-то знала: настоящего праха или иных останков под Древом Любви не должно лежать, ведь оно даровало только жизнь и не имело ничего общего со смертью. Поэтому только условные, памятные могилы под ним и можно было устраивать.       Замужняя Заринка, жившая теперь с семьёй в Гериславле, лишь спустя седмицу смогла приехать и посетить оба места захоронения сестрицы. Погребение было совершено незамедлительно, прямо в день смерти Добруни: княгиня спешила водворить её под защиту родных и любимых душ, чтобы Враг не успел наложить на неё свою мстительную лапу. Поминальная тризна была устроена позже, когда приехала Заринка; приглашены были все наставники училища, где Добруня трудилась прежде, а также все ученики. Милораде в Зимград княгиня отправила с гонцом весть о кончине младшей сестрицы, и посланец привёз от неё ответ, написанный на обороте листка с посланием Любославы:       «Государыня Любослава Владилична! Скорбное известие о сестрице Добрунюшке получила. Обещаюсь, как только смогу, прибыть с семейством, дабы посетить её могилочку. Желаю здравия тебе и детушкам. Кланяюсь доброй госпоже Владиславе Своймировне».       Милорада также знала правду о дочках Любославы: княгиня один раз навещала её в Зимграде и сама всё рассказала. Милорада жила с мужем-купцом благополучно и родила ему двух дочек и сына. Её дочку Врасанку Завьял Видославич любил, как родную.       Любослава стояла, глядя на оба холмика с плитами. Цветы колыхались, будто целуясь головками, а рука княгини скользнула по голове, пропуская между пальцами косицу. Вторая рука нащупала чехол на поясе и вынула колдовскую бритву. Остановив взгляд на плите брата-князя, Любослава проговорила:       — Не заслуживаю я этой пряди, Всеслав Владилич... Не оправдала я звания защитницы. Я должна была находиться рядом с Добруней и держать её в объятиях, но меня с ней не было. Не могу себе простить того, что покинула её в смертный миг. А поэтому недостойна чести, которую ты пожаловал мне когда-то.       Одной рукой взявшись за косицу и натянув её, другой она поднесла к её основанию режущую кромку бритвы. Цветы на холмике встревоженно заколыхались, и в их шёпоте послышался горестный вздох: «Нет!» Но Любослава, яростно дрогнув верхней губой, сделала бритвой безжалостное движение, и косица осталась в её руке. Колдовское лезвие слизнуло её за один взмах.       Несколько мгновений подержав её на ладони, она опустила её на холмик брата-князя, к корням цветов, и та свернулась между их стебельками золотистой змейкой. «Нет, нет», — горько вздыхали они, но было слишком поздно. Выпрямившись с жёстко сжатым ртом, княгиня медленно провела ладонью по голове: на месте только что срезанной косицы остался гладкий островок на самой выпуклой части черепа, а по краям проступали пеньки волос, до корней которых бритва не дотянулась. Всё это можно было выровнять и привести в порядок уже дома, перед зеркалом.       А пока княгиня опустилась на колени около холмика Добруни, окинула влажным взглядом плиту. Надпись на ней гласила:       «Сей памятник воздвигнут княгиней Любославой Владиличной Черноозёрской ненаглядной и незабвенной Добрунюшке, родной девочке и любимому, безвременно угасшему солнышку. Люблю тебя бесконечно».       Любослава нежно коснулась пальцами белых шелковистых лепестков и поцеловала высеченное на каменной плите имя, вжимаясь губами в каждую его букву.       — Любимая моя, — проронила она глухо. — Девочка моя... Не уберегла я тебя. Прости...       «Моё сердечко теперь в наших с тобой сыночках, государыня, — шептали цветы. — Оттого ты и чувствуешь его, будто оно живое. Я теперь в наших малютках и всегда буду рядом с тобой — через них».       Любослава уткнулась лбом в поверхность плиты и зарычала сквозь оскал, зажмурив глаза с мокрыми ресницами... Плита была удивительно тёплой, хотя от солнечных лучей её скрывала густая крона Дуба. Кольцо всё так же плотно сидело на пальце княгини, мерцая светлыми искорками волшбы на тонких жилках филиграни. Погладив украшенной им рукой имя на плите, Любослава проронила с горьковатой улыбкой:       — Видно, быть тебе моей женой до самого конца, родная.       Колыбелька с мальчиками теперь стояла в княжеской опочивальне. Когда Любослава, покормив малышей и оставив их под приглядом няньки, зашла вечером в детскую к дочкам, девочки уставились на неё. Княгиня понимала, на что устремлены их напряжённые и недоумевающие взгляды, но не спешила заговаривать об этом. Глаза целительницы, кормившей крошку Дарославу, тоже горьковато и недоуменно замерцали. Наконец Даромила спросила:       — Матушка Любослава... А где твоя косица?       — Я её срезала, зайчонок, — ответила Любослава. — А волосы я теперь отпущу, пусть отрастают.       Даромила протянула руку:       — Можно потрогать?       Любослава склонила голову, ощутив тепло дочкиной ладошки, а потом вытащила Даромилу из-под одеяла и сгребла в объятия, прижала к себе. Вынув из чехла расчёску, она сказала:       — Вот эта расчёска — тоже колдовская, кудесницей Чернавой Евтихиевной сделанная. Если пользоваться ею отдельно от бритвы и ножниц, действие её волшбы — противоположное им. То есть, волосы от неё начинают расти, будто трава после дождя. У матушки Владиславы тоже такая есть... Как вы думаете, зайчата, почему у неё такие волосы чудесные — густые, длинные и блестящие? А всё от расчёсочки колдовской, которой она всё время пользуется! Да-да, от неё, родимой. Кто знает, может, и у меня такие вырастут.       И она со смешком провела мерцающими зубцами по бритой голове, а потом отдала колдовское приспособление дочке. Даромила засмеялась и принялась её «причёсывать», приговаривая:       — Растите, растите, волосики... Длинные и короткие!       Это было что-то наподобие сказочного «ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая». Княгиня засмеялась:       — Э, нет! Надо, чтоб длинные росли! Короткие-то и сами, без расчёски вырастут.       Когда девочки заснули, а тёплые летние сумерки струились из сада в открытое окно покоев, мягкое мерцание колдовского светоча озаряло две фигуры. Одна, маленькая и хрупкая, сидела в креслице у рукодельного столика, а вторая, рослая, стройная и сильная, устроилась на полу у её ног, положив ей на колени голову. Маленькая ладошка поглаживала ей затылок.       — Зачем? — серебристо прошелестел мягкий полушёпот.       — Я не уберегла её. Не защитила. Не была с ней рядом, когда это случилось. Поэтому недостойна...       Тихий вздох всколыхнул грудь обладательницы хрупкой фигурки и маленьких ладошек.       — Вряд ли ты смогла бы помочь, даже если бы была рядом... Ты не виновата, государыня. Ты разрывалась между нами... И вообще — не твоя рука удостоила тебя чести носить эту прядь, не тебе надлежало и лишать себя её.       На хрупких коленях прозвучал вздох.       — Та рука, которой следовало бы лишить меня этой чести, уже не может этого сделать... Потому что её уж нет.       Мерцающие зубья колдовской расчёски коснулись головы Любославы, скользнули по ней раз, другой, третий.       — Расти, волосок, большой и маленький, — нежно промурлыкал серебристый смешок целительницы.       Княгиня поймала её руку и покрыла поцелуями. Трепеща ресницами, она прижималась к ней губами снова и снова, а на её пальце мерцал искорками волшбы филигранный узор плотно и непоколебимо сидевшего кольца.       — Она всё ещё твоя жена? — задумчиво спросила целительница.       — Да. — Любослава любовалась ею горьковато-нежным взглядом — уже не овладевающим, а устало-закатным.       — Ну и правильно. — Владислава тронула пальцами щёку княгини, коснулась подбородка. — Я люблю тебя... Но многое изменилось. В одну реку не войти дважды, Любуш. Прежние её воды утекли...       Княгиня крепко вжалась поцелуем в её пальцы.       — Ты не женщина, Владушенька. Ты — божество... Самое светлое, самое мудрое, самое прекрасное. Я люблю тебя. И преклоняюсь перед тобой. Но ты — больше не моя. Моё место всегда будет только у твоих ног, а не в твоих объятиях.