Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Смех смехом, но колдовская расчёска вкупе с шутливым заклинанием «расти, волосок» сработала: за шесть месяцев коса Любославы доросла до нижней границы лопаток, а к годовалому возрасту сыновей пушистая метёлочка на её конце покачивалась уже на уровне ягодиц. Седины, увы, меньше не стало, но вот густотой и блеском отросшая грива княгини обладала просто редкостными, а росла с удивительной скоростью. Колдовская расчёска не только наделяла волосы красотой и здоровьем, но и помогала им оставаться чистыми. Расчёсывание мерцающими волшбой зубьями заменяло мытьё и придавало прядям какой-то тонкий, трудно поддающийся описанию запах... И медовый дух цветущей липы чудился в нём, и проникновенно-нежная чистота ландыша, и ещё что-то неуловимое, чарующее. Это, к слову, была одна из новых, усовершенствованных расчёсок: после самой первой Чернава делала и другие, увлечённо внося изменения в волшбу и добавляя новые чудесные свойства.       Даромила так полюбила расчёсывать Любославе волосы, что — небывалое дело! — согласна была даже остаться без сказки на ночь, лишь бы княгиня распустила косу и доверила ей колдовское зубчатое приспособление. Это стало для неё увлекательной игрой, к которой она никогда не охладевала. Она старательно выращивала пряди матушки Любославы с самого начала — с самых первых пеньков щетины, появившихся на её черепе после того шутливого «расчёсывания» лысины. Очень скоро голова обросла золотистым с вкраплениями серебра ёжиком, а потом покрылась густой волнистой шапочкой волос.       — Надо же, а расчёска-то и впрямь работает! — изумлялась Любослава, когда дочка пропускала между мерцающими зубьями её уже неплохо отросшие пряди, кончиками спускавшиеся ниже плеч.       Дана с Даринкой тоже присоединились к этой игре. Всего колдовских расчёсок было сделано Чернавой десятка два, и дочки порой усаживались вокруг княгини и ухаживали за её волосами втроём. Им нравилось вдыхать чарующий липово-ландышевый запах, и они зарывались в пряди Любославы носиками. Владислава посмеивалась, наблюдая за ними.       Однако когда коса доросла до весьма внушительной длины, она начала обременять княгиню. Волосы у неё и от природы-то всегда были очень густыми и тяжёлыми, а тут ещё и чудесная расчёска натворила с ними улучшений... От своей игры под названием «отрастить косу матушки Любославы до пят» дочки отказываться не собирались, а когда та попросила у них позволения хотя бы немного подстричь кончики, девочки хором воскликнули: «Нет!!!» У Любославы не поднималась рука взять и отрезать итог их стараний — всё равно что безжалостно отнять у них любимую игрушку. Она не могла отделаться от странного и забавного чувства, что её волосы ей не принадлежали, а были собственностью дочек, а потому она не имела права их стричь.       На помощь пришла Владислава: тайком от девочек она время от времени чуть подрезала Любославе кончики волос, и некоторое время они загадочным и непонятным образом «не росли». Занималась она этим не в своих покоях, а в опочивальне Любославы. Это продолжалось, пока Даромила однажды не застукала обеих родительниц на месте «преступления»: княгиня сидела на лавке, Владислава щёлкала ножницами, а на полу лежала целая кучка отрезанных кончиков.       — Матушка Владислава! Зачем ты стрижёшь матушку Любославу?! — вскричала Даромила.       Она расстроилась до слёз, и княгине пришлось долго успокаивать дочку, усадив её к себе на колени. Та была огорчена и раздосадована тем, что стрижка не даст волосам дорасти до пят.       — Солнышко, ты правда хочешь, чтобы моя коса волочилась по полу? — со смешливыми искорками в глазах вскинула брови Любослава. — Как ты себе это представляешь? Я понимаю, что тебе с сестрицами нравится играть с моими волосами, для вас это забава, но хожу-то с этой косой я, а не вы. Она, между прочим, ужасно тяжёлая, и у меня от неё порой даже голова болит. Поэтому давай всё-таки до пят её доращивать не будем, ладно? Это уже слишком.       Дочка поплакала, поупрямилась, но договорённость всё-таки была достигнута. Они сошлись на том, что коса останется в своём нынешнем состоянии — не длиннее и не короче, девочки продолжат по-прежнему ухаживать за прядями княгини колдовской расчёской, а матушка Владислава будет их время от времени немножко подстригать. Потому что «до пят» — это всё-таки лишку. Честно говоря, терпение Любославы уже висело на тоненьком волоске, остричься хотелось нестерпимо, и только ради дочек она носила эту тяжеленную «девичью красу». Она хорошо помнила, какое испытала облегчение, когда в юности в первый раз её отрезала, но, с другой стороны, ей хотелось баловать своих девочек, радовать, исполнять их желания и прихоти, потому что... Потому что неизвестно, сколько ударов осталось её сердцу. Кто будет баловать её «зайчат», когда её не станет?.. И ради их удовольствия и радости она была готова на всё — даже маяться с этой ненавистной «красотой».       Однако когда в середине лета, последовавшего за первым днём рождения сыновей, Черноозёрск накрыла удушающая, палящая жара, способная сварить мозги вкрутую, волосок, на котором висело терпение Любославы, не выдержал и лопнул. Голова всё время будто в тёплой шапке находилась и непрестанно потела, и это тягостное ощущение доводило до бешенства, потому что шапку-то можно снять, а вот волосы... Решение напрашивалось само.       Все дети уже спали, а княгиня, по обычаю преклонив колени и расцеловав руки целительницы, протянула ей колдовскую бритву. За открытым окном в душных сумерках еле слышно вздыхал сад, а воздух за день настолько нагрелся, что даже в отсутствие солнечных лучей после заката не очень-то спешил остывать. Владислава непонимающе вскинула брови, и княгиня сказала:       — Всё, я больше не могу. Эта жара меня доконала... Я словно в шапке хожу, которую снять невозможно! Да, знаю, что дочки огорчатся, но я уже с ума схожу, изнываю. Ничего, потом с расчёской они быстро отрастут.       — Государыня, давай не будем горячиться, — проговорила Владислава, колеблясь и не решаясь взять протянутое ей колдовское лезвие.       — С нынешней погодой слово «горячиться» приобретает особый смысл, — мрачно пошутила княгиня.       Взяв руку Владиславы, она всё-таки вложила в неё бритву и решительно кивнула: давай, мол. Но мудрая целительница нашла «золотую середину», чтобы и дочек не огорчить, и мучения Любославы немного облегчить. Распустив ей волосы, она отделила их верхнюю часть на уровне чуть выше бровей и забрала её для удобства в узел, а височные и затылочные пряди принялась сбривать, снимая их сразу, без предварительной стрижки — лезвие их легко слизывало. Любослава даже вздрогнула, испытав знакомые приятные мурашки, которые волнами катились по телу от каждого касания окутанной мерцающей волшбой стали. Она вдруг поняла, что очень соскучилась по бритве — по ощущениям от неё.       — Что? — улыбнулась Владислава, заглянув в лицо княгини.       — Ничего... Продолжай, — глуховато проговорила та, прикрывая глаза и вздрагивая ресницами. А потом всё-таки ответила: — Не знаю, что приятнее: прикосновение лезвия или то, что оно именно в твоих руках.       Пожалуй, не только по самой бритве Любослава соскучилась... Но и, наверно, по легчайшему и нежному теплу, которое касаниями крошечных невесомых лапок растекалось по коже от близкого присутствия Владиславы. Целый табун малюсеньких невидимых созданий мчался по телу и окутывал его просто оттого, что рядом слышалось дыхание прекрасной Целительницы, что её удивительные, чуть грустные глаза смотрели на княгиню, а руки плавно двигались, орудуя лезвием. Та впервые после их расставания прикасалась к Любославе бритвой, и это воскрешало в памяти времена, когда она делала это довольно часто. В годы ношения пряди-косицы Любослава и сама прекрасно справлялась с бритьём, но оно отчего-то становилось в разы приятнее, если это делала красивая девушка или, тем более, любимая женщина. Оно превращалось в особый вид чувственного взаимодействия, когда все волоски на теле становились дыбом и жадно ловили исходящее от возлюбленной тепло, впитывали её восхитительное присутствие.       Но прекрасная женщина, в руках которой находилась бритва, уже Любославе не принадлежала. Горькое «больше не моя» примешивалось к совокупности всех ощущений осенне-терпкой ноткой, серебром инея мерцало на сердце, и Владислава, по-видимому, испытывала нечто сходное. Даже не глядя на неё, княгиня знала, что её глаза затянулись влажным блеском... Ей и не нужно было смотреть на неё, чтобы знать и чувствовать это — всеми волосками на теле, сердцем и душой, кожей. До стона сквозь стиснутые зубы хотелось прижать её к себе, но «больше не моя» пролегло между ними печальной преградой.       Владислава справилась с чувствами — княгиня слышала это по её дыханию.       — Я никогда не испытывала бритву на себе, поэтому даже не представляю, каково это, — с улыбкой промолвила целительница, в очередной раз медленным движением сверху вниз очищая полоску на затылке княгини от волос.       — А тебе с твоими волосами не тяжело в жару? — преодолевая соблазн обернуться и посмотреть на неё, спросила Любослава.       Владислава пожала плечами.       — Да нет... После колдовской расчёски на них остаётся чувство приятной свежести от корней до кончиков, которое сохраняется даже в жару. Зной я переношу спокойно.       — Хм, — озадаченно вскинула бровь княгиня. — Видимо, Чернава сделала особую расчёску с освежающим действием, причём в единственном числе. И она, похоже, досталась именно тебе.       Оставшиеся волосы Владислава снова заплела в косу, оставив виски и затылок открытыми.       — Но можно и прикрывать их, если заплетать косу низко, — сказала она. И добавила с улыбкой: — Не будем огорчать дочек, ладно?       — Ты права, мудрая моя, — вздохнула Любослава, прильнув к её руке поцелуем. — Как и всегда.       Они вместе смотрели на кучку длинных прядей на полу, а струя уже немного остывшего вечернего воздуха из окна освежающим дыханием касалась затылка Любославы. Следом его коснулись и пальцы целительницы, а в следующий миг их с княгиней губы непонятным колдовским образом притянулись друг к другу и очутились в поцелуе. Осторожной, горьковато-сладкой лаской Любослава нырнула в него глубже, а её руки сомкнулись вокруг стана Владиславы объятиями. «Больше не моя» рычало цепным псом, хмурилось суровым стражем, готовым растащить их в разные стороны, но тёплые ладошки целительницы касались щёк княгини, а её пальцы подрагивали. Любослава накрыла их своими, и кольцо замерцало искорками тёплой волшбы на жилках филигранного узора. А у Владиславы кольца не было... Целительница выскользнула из объятий и с влажными блёстками на глазах скрылась за дверью своей опочивальни.       Княгиня несколько мгновений с нежной горечью смотрела ей вслед, а по ту сторону сердечного мостика по-прежнему сияла тёплая утренняя заря. Они с Владиславой оступились и соскользнули в головокружительную ошибку этого поцелуя, и эта ошибка причинила прекрасной Целительнице боль.       — Владушенька... — Любослава стояла вплотную к двери, приложив к ней ладонь: входить в спальню она уже не имела права, после расставания это была запретная для неё комната. — Прости меня. Прости, родная.       В том-то и вся боль, в том и беда, что уже ничего нельзя было начать с начала. На берег прошлого, где они были вместе, уже не существовало переправы, а мостик для сердца княгини сиял только один — к ласковому, немеркнущему комочку утренней зари, который следовало оберегать и защищать, укрывать теплом ладоней. Кольцо сидело крепко и дышало живыми искорками... «Вот такой тебе суровый урок, Любослав Батькович, — улыбалось-поблёскивало оно. — Не смог остаться верным живой возлюбленной — останешься преданным умершей». Где-то в сумрачной дали возвышался Дуб, укрывая под своей сенью холмик с цветами, и грозно, вопросительно шелестел: «Неужели забудешь её? Неужели предашь ту, что взяла себе твою боль?» Княгиня прикрыла глаза, и уголки её губ горьковато дрогнули. «Нет, дорогой Дуб, — ответила она ему мысленно. — Нет, мой родной... Я не предам и не забуду мою девочку. Даже ради самой прекрасной Целительницы на свете. Я выпью этот урок до дна, до последней капельки. До последнего своего вздоха и удара сердца».       Она тихо вышла из покоев и направилась в свою опочивальню, согревая теплом ладоней нежный комочек утренней зари у своего сердца.       «Я с тобой, моё родное солнышко. Меня не было рядом в твои последние мгновения, но теперь я останусь с тобой до конца. Клянусь», — беззвучно шевелились её губы.       Дочки поначалу остались недовольны тем, что волос у княгини стало меньше, но Владислава терпеливо и ласково объяснила им, что матушке Любославе очень тяжело в зной, и договорённость снова была достигнута. После двух седмиц иссушающего пекла прогремели грозы, принеся долгожданную свежесть, и жара ушла, но вот причёска — осталась.       — Соскучилась я по колдовской бритве, — с усмешкой объяснила княгиня. — Залежалась она совсем без дела.       Отрастающую щетину Любослава или счищала сама, или прибегала к помощи служанок: слишком велика была опасность снова соскользнуть в ошибку, ощутив всей кожей близкое и тёплое колдовство прекрасной Целительницы, которую теперь уже не прижмёшь к себе, не назовёшь любимой. Ни к чему было терзать ни её, ни себя этими прикосновениями к безвозвратно ушедшему прошлому.       Когда руки девочек возились с её волосами, перебирали и расчёсывали пряди, она наслаждалась восхитительными и бесценными мгновениями близости и единения с ними. Возможно, не так уж много ударов осталось её сердцу, и хотелось наполнять это время теплом, нежностью и радостью. Лишить дочек этой полюбившейся им игры не поднималась рука, и Владислава была с этим согласна. Пока девочки предавались своему излюбленному развлечению, княгиня что-нибудь им рассказывала — сказку или просто что-то занимательное или познавательное.       Самочувствие Любославы как будто не ухудшалось, сердце беспокоило её не слишком часто, а временами случались светлые промежутки без каких-либо неприятных ощущений в груди, которые могли длиться от недели до месяца, и княгиня даже забывала порой, что с ней что-то не так. До рождения близнецов и малышки Дарославы она чувствовала себя хуже, и теперь ей казалось, что именно дети что-то изменили — возле усталого сердца будто три маленьких светлых огонька зажглись, согревая его и подпитывая силами.       Она много времени уделяла маленьким сыновьям — не только кормила грудью, но и возилась с ними, играла. Нянюшки, конечно, ощутимо помогали, брали на себя немалую часть связанных с малышами забот, но всё же княгиня теперь действительно ощущала себя «привязанной» к детской — не той, где жили дочки, а второй, устроенной рядом с княжеской опочивальней. В этом покое когда-то жил брат Волислав, когда его из-под материнской опеки перевели на мужское воспитание после того памятного дня возмужания с сажанием на коня. К слову, прядь-косицу, которую ему довелось тогда заполучить по случайности, Волислав сохранил, но голову не брил, а поддерживал стрижку самым коротеньким ёжиком, который только можно было исполнить с помощью пары колдовских орудий — ножниц и расчёски. Будучи очень скромным, он считал, что достоин этой пряди в меньшей степени, нежели Всеслав Владилич и сестрица Любослава. Конечно, он в меру своих сил и способностей старался соответствовать и быть достойным этой чести, которую старший брат-князь пожаловал ему не за заслуги, а, так сказать, заранее, авансом. Назад Всеслав Владилич её не забрал, но сказал: «Коли так случилось — оправдывай своё право носить эту прядь». И Волислав усердно старался.       Именно на него княгиня на время младенчества своих сыновей возложила часть государственных забот, сделав брата, по сути, своим заместителем. Он ежедневно отчитывался ей, а она выслушивала эти отчёты и давала при необходимости руководящие указания. Про себя Любослава молилась, чтобы не случилось какой-нибудь военной угрозы — сейчас это было бы крайне некстати; увы, не всё складывалось так, как хотелось бы. Когда сыновьям было шесть месяцев, по пограничным со степью городам и селениям опять пронёсся опустошающий пожар кангельского набега — к счастью, на сей раз именно набега, а не серьёзной войны, угрожающей распространиться далеко вглубь Черноозёрской земли. О том, чтобы Любослава лично ринулась в бой, и речи не шло, она не могла оставить полугодовалых грудных малышей, а поэтому, скрепя сердце, доверила всё военное руководство Волиславу. Натиск степняков удалось отразить, враг был изгнан с родной земли, но, к сожалению, опять не обошлось без сожжённых и разорённых городов и сёл — зачастую тех самых, которые с такими усилиями и трудом восстанавливались после предыдущего военного бедствия. Многострадальный Брезин, отстройкой которого Любослава когда-то руководила лично, снова побывал под ударом, хотя, к счастью, не с таким страшным и опустошительным итогом, как в прошлый раз.       Лишь Владиславе было известно, чего княгине-воительнице, стоявшей обеими ногами на своей стезе, стоило удержаться и не броситься самой в гущу битвы. Сцепив зубы, она осталась дома только ради маленьких сыновей, но бремя государственных дел на неё возросло ввиду отсутствия воевавшего с кангелами заместителя. Непросто было совмещать труд государыни и заботу о детях, но выручали няньки, а пару кормлений в день брала на себя Владислава. Княгиня опасалась, что у той не хватит молока на троих малышей, но целительница справилась. И за это Любослава относилась к ней с вящим преклонением на грани обожествления.       Волислав тоже справился с возложенными на него обязанностями главного полководца, нападение врага отбили, и понемногу жизнь вошла в обычное русло, хотя прибавилось хлопот в связи с восстановлением пострадавших приграничных областей. Любослава похвалила брата и вручила ему богато украшенный золотом и каменьями меч, на котором велела сделать особую дарственную надпись; это было его первое военное противостояние, проведённое полностью самостоятельно, от и до, на должности верховного военачальника. Ответственность на нём была огромная, а осознание того, что от него зависит благополучие родной земли, делало возложенное на него бремя особенно непростым. Но Волислав выдержал это боевое испытание, не подкачал, защитил родину от врага; не зря ведь он проходил точно такую же, как у самой Любославы, суровую воинскую выучку у Выйбора Карашаевича.       Наедине княгиня сказала Волиславу:       — Молодец, брат. Ты выстоял, не подвёл. Надеюсь, ты будешь так же твёрд, когда сам станешь князем.       Она готовила из него своего преемника, как бы печальна ни была для него эта мысль, как бы он ей внутренне ни противился. Он надеялся, что всё обойдётся, не верил, что сердцу сестры отведено уже не так много ударов, как хотелось бы, ведь она совсем не выглядела нездоровой; Любослава всё же просила его отнестись к делу со всей ответственностью и готовиться к принятию княжеской власти основательно и серьёзно.       Старалась она сближать его и со своими детьми: ему предстояло взять их под свою опеку, и у них должно было создаться ощущение, что он им — по-настоящему родной. Не просто какой-то отвлечённо существующий и мелькающий где-то вдалеке дядя, а живой и близкий человек — не по одному названию, а по сути. Время от времени она устраивала уютные встречи и небольшие застолья для узкого круга родичей; её дети играли с детьми Волислава, да так, что порой княжеский дворец ходил ходуном от их веселья. Это укрепляло родственные узы и делало их единой семьёй.       Надо сказать, Милорада после своего обещания в ответном письме так на могилу сестры и не приехала. Она написала: «Как только смогу», — но прошёл месяц, второй, третий, а её всё не было. Любослава уже начала беспокоиться: не случилось ли у Милорады какой-то беды в семье? Не захворала ли она сама? Самые недобрые мысли княгиня старалась от себя гнать, а осенью решилась отправить с гонцом ещё одно послание.       «Милорада, пишу к тебе, потому что ты обещала приехать и навестить могилу твоей сестрицы Добрунюшки. Прошло уже немало времени с твоего ответа на моё письмо, но тебя так и нет. Всё ли у тебя благополучно? Здорова ли твоя семья и ты сама? Прошу, отправь хотя бы краткую весточку, тревожусь о тебе. Любослава».       Вернувшийся гонец сообщил, что вручил письмо слуге-домоправителю, который встретил его на пороге дома купца Завьяла Видославича. Домоправитель был с княжеским посланцем учтив и почтителен, но немногословен. Он сообщил, что все члены семейства хозяина живы и здоровы, но сейчас дома отсутствуют, так как отбыли в гости к родне купца, а вернутся только через пару седмиц. Гонец не мог столько ждать, поэтому вернулся домой без ответа.       С одной стороны, от вести о том, что всё благополучно, тревога Любославы развеялась, но отсутствие Милорады с семейством по причине отъезда в гости вызывало у неё горькое недоумение. Получалось, что посещать родственников мужа у Милорады время и возможность нашлись, а для того чтобы к младшей сестрёнке на могилу съездить, она ни того, ни другого не сыскала? Как-то не очень хорошо это выглядело... Впрочем, после некоторого размышления Любослава поняла: бывшая возлюбленная не хотела сюда ехать, потому что это означало бы их неизбежную встречу. Желала ли Милорада отсечь от себя прошлое, закрыть в него дверь полностью и навсегда? Это желание, конечно, можно было понять, но с могилой сестры всё-таки нехорошо получалось.       Когда со дня смерти Добруни миновал год, Любослава отправила в Зимград ещё одно письмо.       «Милорада, я снова беспокою тебя по поводу могилы твоей сестрицы Добрунюшки. Что-то мне подсказывает, что тебе хотелось бы её посетить, но тебя останавливает наша с тобой встреча, которой ты, вероятно, желаешь избежать. Если мысль о ней тебя огорчает или страшит, можно устроить всё и без неё, видеться нам с тобой не обязательно. Я могла бы послать людей, чтобы встретили тебя и всех, кого ты пожелаешь с собой взять. Разместить вас также можно не во дворце, а в доме у кого-либо из моих приближённых, по моему повелению вам окажут гостеприимство безоговорочно и без ограничений. К могиле вас также отвезли бы без моего участия. Поверь, я не хочу становиться преградой между тобой и сестрицей. Мысль о том, что ты, возможно, воздерживаешься от вашей с ней посмертной встречи из-за меня, сильно меня огорчает. Прошу, ответь мне, что ты решила — хоть письменно, хоть на словах моему посланцу. Моё сердце неспокойно из-за всего этого. Любослава».       Вернувшийся гонец сообщил, что на сей раз застал Милораду дома, по-прежнему живую и здоровую. Он стал дожидаться, пока она прочтёт письмо у себя в светёлке, но ждать пришлось весьма долго. Пока он сидел в горнице, вокруг хозяйки дома началась какая-то суета: прислуга подносила ей воду и успокоительный отвар, открывала окна, обмахивала платками. Из светёлки доносились громкие рыдания. К княжескому посланцу супруга купца так и не вышла, измятое письмо княгини ему вынесла служанка со словами: «Милорада Вогулична велела с превеликим сожалением передать, что не приедет. Она изволит сильно горевать и дурно себя чувствует».       Держа собственное вернувшееся письмо, измятое руками Милорады и облитое её слезами, Любослава сдвинула брови; на сердце повисла горьким грузом печаль, а горло сдавила солоноватая боль. Там, где на строчки падали капли влаги из глаз бывшей возлюбленной, чернила расплылись, буквы и даже целые слова размазались.       «Ведь я любила тебя, моя родная русалочка, — думалось княгине. — Любила крепко, по-настоящему, всей душой. А разлука с тобой превратила моё сердце в кучку осколков. Немало прошло времени, прежде чем оно исцелилось... Но могло ли у нас с тобой быть будущее? Могло ли всё сложиться иначе? Могла ли ты, скажем, родить всех подаренных Дубом детей? Ты, а не Владуша и Добрунюшка?»       Могла ли Милорада НЕ увидеть жуткого мёртвого витязя в своём бредовом видении во время болезни? А потом НЕ заставлять себя быть верной пугающему чужаку, вернувшемуся с войны вместо её любимого Любослава Батьковича? Этот чужак любил её, а она его боялась и ничего с собой поделать не могла. Пыталась выплыть на благодарности и чувстве долга... Позже она увидела настоящую Любославу, уже без маски страшного чужака, исцелённую Владиславой, и её накрыло болью и сожалением: не она исцелила княжну-воительницу, а другая женщина. А она не только не смогла этого сделать, но и сама надорвала себе душу об острые выступы её холодной брони.       Конечно, не она была в этом виновата, а война. Это не оттого беда случилась, что её сердце любить не умело, а оттого, что чрезвычайная чувствительность и восприимчивость к незримому сыграла с ней злую шутку. Жуткие призраки войны встали между ней и Любославой, и с их леденящей, калечащей силой мало что можно было поделать.       Время показало, что холодный воин так и остался с Любославой, обратить свои изменения вспять она не смогла бы, а значит, Милорада продолжала бы порой видеть чужака и пугаться снова и снова. А Любослава — чувствовать её страх. Если бы они остались вместе, что за жизнь у них была бы? Княгиня попыталась представить у себя и Милорады на пальцах кольца с филигранным узором... И они не представлялись. И детишки не хотели проступать в воображении при таком пути развития событий... Нет, не спрыгнули бы они с Дуба в чрево русалочки, потому что Дуб дарит детей только тому, чья любовь сияет непобедимым, немеркнущим светом, не спотыкается на своём пути и не сомневается в том, любовь ли она. Нет, не срослось бы разорванное, не склеилось бы разбитое, не сплелись бы вместе их пути-дорожки. Ничего бы не было и не могло быть. Не суждено им было остаться вместе, и теперь грудь холодила только печаль и горечь. Да ещё упрямая, неугасимая искорка заботы около сердца: как она, что с ней теперь, жива ли, здорова ли, счастлива ли?       «Изволит сильно горевать и дурно себя чувствует»... Княгиня касалась пальцами размытых слезами строчек, и под её сдвинутыми бровями лежала горькая тень.       «Прости, что разбередила тебе сердечко, милая русалочка, — думала она. — Прости, моя родная. Больше я тебя не потревожу, обещаю».       Спустя некоторое время в Черноозёрск приехал купец Завьял Видославич. Он попросил дозволения встретиться с Любославой, и та его приняла хотя и сдержанно, но дружелюбно и доброжелательно.       — Государыня Любослава Владилична! — с поклоном сказал купец. Был он всё ещё бодр и крепок, только седины изрядно прибавилось в его волнистых русых волосах. — Приехал я, чтобы просить твоего дозволения посетить могилку Добруни Вогуличны, сестрицы моей супруги, и набрать для неё оттуда горсточку-другую землицы. Сама Милорада Вогулична, увы, приехать не может. Когда она получила последнее твоё письмо, она пребывала с дитятком под сердцем — на шестом месяце. Она тогда сильно разволновалась. И с тех пор всякий раз, когда я заговариваю о поездке в Черноозёрск к сестрице на могилку, она начинает сильно плакать и долго не может после того успокоиться... Тяжело это для неё, нестерпимо тяжело.       Сердце Любославы пронзительно ёкнуло и сжалось.       — Пребывала? — повторила она глухим, дрогнувшим голосом. — Уж не случилось ли... беды с дитятком?       — Нет-нет, что ты, Любослава Владилична! — поспешил успокоить Завьял Видославич. — Всё благополучно, Милорада Вогулична сейчас здорова и должна совсем скоро разрешиться от бремени. Думаю, ты понимаешь, что в ближайшее время после рождения дитятка она в путь отправиться не сможет, за что мы и просим у тебя прощения, государыня.       Любослава на миг прикрыла глаза, ощутив острую печальную нежность, а под сердцем опять вспыхнула искорка заботы. Она уже и без того сожалела, что растревожила и довела Милораду до слёз тем письмом, а теперь ещё и выяснилось, что та получила его, будучи беременной... Любослава не простила бы себе, если бы случилась беда с ребёночком.       — Вам не за что просить прощения — ни тебе, ни твоей супруге, Завьял Видославич, — проговорила она. — Прощения просить должна я — за то, что моё письмо стало причиной волнений и слёз Милорады Вогуличны. Её с дитятком под сердцем следовало беречь, а я её побеспокоила.       — Ну что ты, Любослава Владилична! Ты ведь не могла заранее знать о её положении, — мягко молвил купец. — Не изволь тревожиться, у неё всё благополучно. Так ты позволишь мне взять землицы с могилки и увезти с собой в Зимград для супруги?       — Да, Завьял Видославич, — кивнула княгиня. — Разумеется. Правда, есть одно обстоятельство: у Добрунюшки два места захоронения. Её прах лежит в нашем семейном погребальном холме, а прядка волос — в особом для нас месте. Если пожелаешь, можешь посетить их оба.       Купец изъявил такое желание, и Любослава велела своим приближённым свозить его и к погребальному кургану, и к Дубу. Сперва она извинилась за то, что не сможет сопроводить его сама из-за занятости делами, но потом всё-таки поехала с купцом.       — Ради Добрунюшки дела могут и подождать, — сказала она.       Когда они приехали к княжескому кургану, купец почтительно поклонился холму и попытался набрать рукой немного земли с его склона в холщовый мешочек. Сделать это было не так-то просто, учитывая, каким плотным был покрывающий его ковёр из травы и белых цветов; Любослава помогла купцу, пустив в ход кинжал, и горсть земли очутилась в его мешочке.       — Большая честь для Добруни Вогуличны упокоиться в княжеской усыпальнице вместе с твоими родичами, Любослава Владилична, — заметил Завьял Видославич.       — Нам Добрунюшка была дорога не за её род или сословие, — ответила княгиня. — А за то, какова была она сама.       Затем они отправились к Дубу: купец ехал в повозке, княгиня — верхом. Открыв дверцу и ступив наземь, Завьял Видославич снял шапку, будто не дерево увидел, а величавую особу княжеской крови. Полюбовавшись Дубом издали, он проговорил:       — А место-то и впрямь особое, это видно. И чувствуется...       Они поднялись на пригорок и некоторое время в тишине постояли перед холмиками с цветами. Купец поклонился плите Всеслава Владилича, а потом долго читал и перечитывал надпись на Добруниной плите.       — Хочу её слово в слово запомнить, чтобы Милораде Вогуличне передать, — сказал он. — Она ведь расспрашивать станет, как я съездил... Вот и опишу ей всё, что видел, во всех подробностях. Чтоб она могла себе это представить так, будто сама тут побывала и своими глазами увидела.       А Любославе подумалось, что Милораде повезло с мужем — внимательным, заботливым и, судя по всему, очень любящим её. Стал бы равнодушный и чёрствый человек, бросив все дела, пускаться в дальний путь, чтобы привезти жене горстку земли с могилы её сестры? Вряд ли. А вот любящий — безусловно. А ведь путешественников порой подстерегали шайки разбойников, которые могли и ограбить, и убить, а над женщиной ещё и надругаться...       — Милорада Вогулична правильно сделает, если дома останется, — сказала княгиня. — Не нужно ей никуда ездить. Дальний путь — дело нелёгкое, да и небезопасное.       — Это да, — согласился купец. — Лихие люди на дорогах, бывает, пошаливают. Но у меня охрана вооружённая есть. Я человек не бедный, могу себе позволить.       — Всё равно ты лучше супругу береги, Завьял Видославич. — Любослава опустила руку на его плечо, сжала. — Как зеницу ока береги её!       — Берегу, Любослава Владилична! Ещё как берегу! — ответил купец. — Она — сокровище души моей. Она и детушки.       Он склонился, чтобы взять горсточку земли с холмика Добруни, и снова Любослава помогла ему, бережно отковырнув её кинжалом. Она очень старалась при этом не повреждать чудесные цветы.       Погостив один день, купец собрался в обратный путь. Любослава в дополнение к его охране дала ему отряд из двенадцати своих воинов: во-первых, ей хотелось, чтобы он уж наверняка благополучно добрался домой, а во-вторых, своим людям она дала задание — принести ей вести о том, как дела у Милорады. Неугомонная и неугасимая искорка заботы не давала ей покоя, мерцая в груди и щекоча своими нежными лучиками сердце, и ничего с ней нельзя было поделать. Завьял Видославич из вежливости пытался от охраны отказаться — мол, ему и своей хватает, но княгиня настояла. Старшему в отряде она выдала путевую грамоту, в которой было сказано, кто они такие, а также куда и с какой целью направляются — на случай, если их остановят представители власти тех земель, через которые лежал их путь. Грамота была заверена подписью Любославы и её личной печатью. Для того чтобы беспрепятственно вернуться домой, точно такую же грамоту воинам предстояло взять у зимградского владыки, соответствующим прошением на имя которого Любослава их также снабдила. Молодцев она в отряд отобрала самых лучших — опытных, удалых, превосходно обученных.       Вернулись ребята без приключений, путешествие прошло спокойно. Разбойничьи шайки при виде сопровождения из вооружённых до зубов княжеских витязей даже приблизиться не решались: связываться с таким хорошо охраняемым путником — себе дороже. Старший отряда, Истома по прозвищу Коноглав (за длинное лошадиное лицо, видимо), сделал следующий доклад:       — Государыня! Приказ твой исполнен, купец сопровождён до дому целым и невредимым. Никаких происшествий в пути не было. Супруга купца ко времени нашего прибытия разродилась дочкой. Благополучно. Мать и дитя здоровы.       Купец оказал княжеским охранникам тёплое гостеприимство — накормил-напоил, в баньке попарил. Витязи стали свидетелями того, как он вручил Милораде мешочек с землёй, и это было весьма трогательное зрелище. Внутри оказались проросшие цветы, корни которых, видимо, попали в мешочек вместе с почвой; когда Милорада его открыла, они были согнутыми и примятыми, но тут же распрямились и зашевелились, как живые, что-то шепча. Милорада прижала землю с цветами к своей груди и разрыдалась, повторяя: «Добрунюшка! Сестрица!» Она гладила и целовала их колышущиеся чашечки, на взволнованные расспросы своего мужа ответив, что они говорят с ней голосом сестрицы Добруни. «Не смогла я к сестрице съездить — так она сама ко мне приехала», — плача и улыбаясь, сказала она. Вечером того же дня цветы были ею собственноручно посажены в садовом цветнике рядом с очень похожими — вместе с землёй из мешочка, в которой они росли.       — Государыня! Милорада Вогулична велела на словах передать тебе, что она благодарит тебя за заботу, — закончил свой доклад Истома. — И ещё велела вручить вот это. Сказала, что это очень ценное. — Достав из перекинутой через плечо кожаной сумки холщовый свёрток, зашитый нитками, он протянул его княгине. — Я даже в седельную сумку класть его не стал, на себе вёз, чтоб ничего с ним не случилось.       Любослава поблагодарила витязей за службу и отпустила, а сама удалилась к себе в опочивальню, чтобы там без лишних глаз открыть свёрток. Под обмотанным в несколько слоёв куском холста оказался маленький деревянный ларчик, украшенный затейливой резьбой и обитый изнутри красным бархатом; в нём оказались две переплетённые между собой и перевязанные в нескольких местах нитками прядки волос. Одна была золотистая, вторая — тоже светлая, но немного другого оттенка. Губы княгини дрогнули в грустноватой улыбке: она узнала эти прядки... Одна принадлежала ей самой, вторая — Милораде. Видимо, та сохранила отрезанную косу Любославы. Столько лет прошло, а она всё ещё её хранила, увезя её с собой в Зимград — в замужнюю жизнь...       Что могло означать это послание без слов? «Помню, люблю»? Скорее всего... Но кого Милорада любила — Любослава Батьковича из самого первого кувшинкового лета или нынешнюю Любославу? Да неважно, наверно. Теперь уже неважно. Важнее было то, что в сердце княгини всё ещё жила нежность к ней, уже далёкой — тихая, ничего не требующая, грустная, щемящая, горьковатая. И немеркнущая искорка заботы теплилась под рёбрами — упрямая, неистребимая. Русалочка всё ещё была дорога ей, как бывает дорого светлое и прекрасное прошлое. Да, несмотря на превратившееся в кучку осколков сердце — всё равно светлое. И всё равно драгоценное. Да, несмотря на других девушек и даже двух жён — неизгладимое, хотя и поседевшее от дымки прожитых лет.       Неизгладимое и драгоценное, потому что это была безвозвратно ушедшая юность. Юность, на солнечный берег которой уже не существовало переправы. Никакой и никогда.       — Моя ж ты русалочка, — вздохнула княгиня, прижав прядки сперва к губам, а потом к груди. — Родная ты моя... Далёкая моя, не забытая...       Она отперла закрывающийся на ключ ларец, мерцавший самоцветами и золотыми узорами, который стоял на столике с зеркалом. Там хранились разнообразные дорогие её сердцу вещи: выпавший молочный зуб Даны (та его с гордостью преподнесла и вручила в качестве подарка); вышитый ею же платочек с надписью «любимой матушке Любославе»; первая седая прядка волос Владиславы, которую она отрезала, чтобы та не «портила» ей косы и не старила её; слепленная Даринкой из глины смешная фигурка загадочного существа (кажется, дочка пыталась изобразить оленя, но получился непонятно кто); колдовская бритва Всеслава Владилича, которая уже никому не служила и хранилась просто как память; сердоликовое ожерелье матушки Здерады, которое Любослава почему-то больше всего любила в детстве; деревянная фигурка воина, вырезанная для юной Любуши братом Любомиром...       А ещё в ларце лежало её собственное письмо — измятое и залитое слезами... Слезами русалочки.       Княгиня добавила ко всему этому набору их с Милорадой переплетённые прядки, ещё раз с нежностью перебрала все вещи и заперла ларец с дорогой памятью. Опустевшую деревянную шкатулочку она поставила рядом с ним.