Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Молоко у Любославы закончилось само, когда близнецам было полтора года. Светлые и благополучные промежутки в самочувствии сохранялись, но вот протекание других, «тёмных», с болью и каменными ударами в груди, ухудшилось: если прежде тягостные ощущения беспокоили княгиню пару раз в седмицу, то теперь стали почти ежедневными. Тяжёлых приступов пока не было. Любослава справлялась с этой бедой, как обычно, волшбой медвежонка-ночника и сердечным снадобьем.       Владиславу это очень беспокоило, и она велела княгине принимать тройное количество лекарства, разделив его на два приёма, утренний и вечерний. А Любослава высказала свою догадку:       — Мне кажется, это как-то связано с детьми. Пока я кормила, мне было лучше, а как только молоко пропало и кормление прекратилось — дела пошли похуже...       — Не знаю, государыня, — вздохнула целительница. — Прошу тебя, береги себя! И не забывай принимать снадобье каждое утро и вечер!       Княгине хотелось сказать, что это всё — попытки оттянуть неизбежное, отдалить неумолимо близившийся конец, но она пощадила чувства Владиславы и только коснулась её целительных пальцев губами.       — Благодарю тебя за заботу, моя прекрасная Врачевательница, — улыбнулась она с грустноватой нежностью.       А однажды Даромила протянула ей крошечный глиняный сосудец и сказала:       — Матушка Любослава... Возьми, это снадобье для твоего сердечка я сама сделала.       Княгиня открыла пробку и попробовала капельку прозрачной жидкости языком. Знакомый солоноватый вкус заставил её сгрести дочку в объятия и прижать к себе.       — Благодарю тебя, моя родная целительница... Но я не хочу, чтобы твои глазки плакали, — глуховато и сдавленно проговорила она сквозь ком в горле. — Не хочу...       — Лишь бы твоему сердечку было легче, — сказала дочка, обнимая её за шею.       Раз в месяц Любослава посещала Дуб и стояла на коленях около дорогого холмика с цветами, гладя буквы имени на каменной плите рукой с мерцающим кольцом, которое сидело всё так же плотно. По ту сторону светлого мостика по-прежнему ласково теплилась утренняя заря, и княгиня хранила ей преданность — больше не оступалась и не ошибалась. Строгим целомудрием она искупала вину за то, что в последние мгновения жизни Добруни не была рядом с ней; с Владиславой она стала более сдержанной, но не отдалялась совсем — всё так же склоняла колени перед ней и покрывала боготворящими поцелуями чудотворную руку целительницы.       И когда эта рука однажды протянулась, чтобы коснуться щеки княгини лаской подрагивающих пальцев, та очень мягко, но непреклонно сжала её в своей, не дав пальцам достигнуть цели. Многого ли они хотели? Возможно, пытались лишь пролить совсем крошечную капельку женской нежности, но с таких капелек могли начинаться большие ошибки.       — Прости, родная... Я храню верность Добрунюшке, — сказала Любослава со сдержанной грустью. — Ей суждено остаться моей женой до конца. Прошу, не забывай: моё место — лишь у твоих ног. Не в объятиях.       Глаза целительницы затуманились горьковатой влагой. Княгиня склонилась над её рукой и застыла в поцелуе, а вторая ладонь Владиславы простёрлась над её головой в величественно-нежном, благословляющем движении. Из неё пролился не целительный свет, а упала только одна сияющая искорка — сродни тем, что мерцали и переливались в жилках филигранного узора на кольце.       Близнецам и маленькой Дарославе исполнилось три года, а сердце Любославы всё ещё билось. Однажды, в очередной раз навестив родные холмики с цветами под Дубом, княгиня вдруг увидела пять сияющих фигур в белых одеждах — в точности так, как их когда-то описывала Добруня. Сердце ёкнуло пронзительной дрожью, а в горле встал солёный ком, когда она узнала всех: и Всеслава Владилича, и Радомила, и Любомира... Владила Немирович был великаном, в чьи огромные объятия помещались они все, а пятой фигуркой была Добруня — в длинной белой рубашке и босая, с перекинутой на плечо косой, светлая и улыбающаяся. Она стояла, надёжно прикрытая своими защитниками со всех сторон, и прильнула к плечу Всеслава Владилича, а тот обнимал её рукой.       — Родные мои, — со сдавленным слезами горлом выговорила Любослава.       А Всеслав Владилич сказал:       — Сажай своих мальцов на коня.       — Не рановато ли? Им же три годика всего, — удивлённо пробормотала Любослава.       — Коли хочешь сделать это сама, делай сейчас, — ответил тот, пронизывая её насквозь сияющим взглядом. — И одну девчонку с ними вместе сажай.       Сердце сжалось, но не от каменного удара, а от холодяще-светлой, крылатой, зовущей в небо печали. Уронив слезинку с ресниц, Любослава кивнула.       — Поняла тебя, братушка. Поняла...       А Добруня смотрела с бесконечной, неземной лаской, и её голос прозвенел, точно весенняя капель:       — До встречи, Любослава Владилична...       Всё исчезло. Шелестела озарённая солнцем крона Дуба, колыхались чашечки цветов, мерцая искорками волшбы в серединках, а колени княгини утопали в шелковистом и мягком ковре травы, покрывавшем пригорок. Дрогнувшие пальцы коснулись лепестков, ощущая их прохладные щекочущие поцелуи, а затуманенный слезами взгляд скользил по высеченному на плите имени — самому милому и солнечному, самому доброму и ласковому, родному и согревающему сердце лучиком утренней зари.       — До встречи, любовь моя, — шепнула Любослава, поцеловав каждую его букву. — До встречи, солнышко моё теплое...       Все были удивлены, когда княгиня велела готовиться ко дню возмужания Любослава и Всеслава Любославичей. Однако она приказала приготовить и украсить праздничной сбруей не двух коней, а трёх, и это загадочное повеление было исполнено с недоумением, хотя и беспрекословно. Один конь был гнедой, второй — караковый, а третьей оказалась белоснежная кобыла редкой красоты — светлоглазая, с длинной пушистой гривой, изящными ногами и шелковисто лоснящимся точёным телом.       — Государыня, не рановато ли? Им же три года только, — слово в слово повторила Владислава за княгиней, хотя не видела той встречи под Дубом и не слышала того разговора.       — Так надо, родная... Так надо, — с чуть слышным вздохом улыбнулась Любослава.       — А третья лошадь для кого? — недоумевала целительница.       — Увидишь, — загадочно усмехнулась княгиня.       И вот — всё было готово. Княжеский двор был набит людьми до отказа, празднично разодетый вельможа в высокой шапке ждал с ларцом, приготовленным для остриженных при обряде прядей, а близнецы сидели на лавке за столом. Стол был для них высоковат, и до зеркала они не доставали, поэтому под них подложили подушки, на которых оказалось весьма удобно и мягонько. Княгиня пригласила Владиславу:       — Пойдём, родная, поможешь. Я Любослава постригу, а ты Всеславом займись.       — Как прикажешь, государыня, — ответила целительница.       Красивые пшеничные кудри мальчиков посыпались на пол, срезаемые колдовскими ножницами. Любослав даже не пикнул, спокойно наблюдая в зеркале, как его голова округляется, покрытая коротеньким золотистым ёжиком, а вот Всеслав немного скуксился и захныкал.       — Это кто у нас тут сопельки распустил? — с шутливой строгостью спросила Любослава.       — Рановато им мужчинами становиться, — вздохнула целительница. — Мальки они ещё совсем...       — Почему это мальки? — Княгиня склонилась к Любославу, скользнула рукой по его ёжику. — Смотри, молодцом ведь держится парень, глазом не моргнёт! Чем тебе не мужчина?       Стрижка была закончена, пряди для торжественного опускания в ларец — собраны с пола. Всё ещё куксившегося Всеслава княгиня усадила к себе на колени, приподняла ему голову за подбородок, чмокнула в щёки.       — Ну, что? Пора? — выглядывая в окно, спросила Владислава. — Там уже собрались все, ждут...       — Ещё чуть-чуть подождут, — улыбнулась княгиня. — Мы ещё не всех постригли. Кое-кто третий ещё есть.       — Какой ещё третий? — недоуменно вскинула брови целительница.       — Тот, кому суждено, сам придёт, — кивнула Любослава.       В щели приоткрытой двери виднелся любопытный глаз, наблюдавший за стрижкой с самого начала и до конца. Княгиня подмигнула ему, и он тут же — раз! — и спрятался, но дверь не закрылась, кто-то по-прежнему за ней стоял.       — И кому же это суждено, позволь тебя спросить, государыня? — Заметив эти перемигивания, Владислава вскинула бровь и подбоченилась одной рукой.       — А он уже здесь, — сказала княгиня с улыбкой. — Но, видно, немножко оробел или стесняется.       — Так! — Озабоченно хмурясь, целительница подошла к двери, открыла её и выглянула, а в следующий миг воскликнула: — Даромила, ты что тут делаешь? Разве ты не знаешь, что в щёлочку подсматривать нехорошо?       Из-за двери послышалась тихая, смущённая скороговорка:       — Прости, матушка Владислава, я нечаянно...       — Ну уж, позволь тебе, голубушка, не поверить! — с неодобрением покачала головой целительница. — Подглядывают не нечаянно, а всегда нарочно.       А княгиня окликнула:       — Даромила! Заходи, солнышко.       Владислава вскинула на неё недоумевающий взгляд; этим же взглядом она проводила дочку, которая робко и застенчиво проскользнула в комнату, подошла к княгине и уткнулась в неё. Та, спустив с колен Всеслава, усадила на них его старшую сестрицу. Окутав её ласковыми объятиями и шутливо ущипнув за нос, княгиня проговорила ей на ушко:       — Ну, что, носик мой любопытный, ты уже везде сунулся, я полагаю? Лошадку белую видел?       Даромила закивала.       — И как она тебе? — с улыбкой спросила Любослава.       — Она очень красивая, — тихо, смущённо призналась дочка, мерцая восхищёнными искорками в глубине взгляда и рисуя пальцем заискивающие завитушки на плече родительницы.       — Хотела бы на неё сесть? — Княгиня нежно ткнулась носом в дочкину щёчку.       Даромила не успела ответить, прерванная возгласом Владиславы:       — Государыня! Пожалуйста, не надо!       Целительница, упав на колени перед Любославой, вцепилась в её руку и умоляюще прильнула к ней щекой — побледневшая, с зажмуренными глазами.       — Владислава Своймировна! — нахмурилась княгиня. — Это ещё что такое? А ну-ка, встань. Встань сейчас же.       Но целительница не поднималась, только с зажмуренными глазами всё шептала «не надо». Любослава, выглянув за дверь и позвав нянек, велела им присмотреть за детьми, а сама вернулась к Владиславе. Заставить её встать не получилось, поэтому пришлось просто подхватить её на руки и зашагать с нею в объятиях в её покои.       — Государыня, прошу тебя, не надо, — продолжала умоляюще повторять та, обнимая княгиню за плечи. — Разве ты хочешь ей своей судьбы? С этой стези не сворачивают, на неё встают только обеими ногами... Назад дороги ей уже не будет!       — Тише, моя родная, тише, — успокоительно приговаривала княгиня, шагая по покоям и переходам дворца. — Ну-ну...       В покоях целительницы она усадила её на креслице у рукодельного столика, а сама опустилась на колено у её ног, сжала её похолодевшую руку в своих ладонях.       — Послушай меня, родная, — проговорила она вполголоса, время от времени крепко сжимая пальцы Владиславы. — Когда я в последний раз была у Дуба, я видела их всех: Всеслава Владилича, Радомила и Любомира, а также батюшку моего, Владилу Немировича. И Добрунюшка тоже была с ними. Сажать сыновей на коня мне велел Всеслав Владилич. А ещё он сказал, чтоб одну девочку вместе с ними посадили. Какую именно, он не назвал, но если чему-то суждено случиться, оно случается. Вот Даромила и прибежала... Как в своё время я сама. Я точь-в-точь так же подсматривала, как Всеслав Владилич стриг моего брата Волюшку в день его возмужания... — И княгиня улыбнулась воспоминаниям, а потом прижала дрожащую, похолодевшую руку Владиславы к своим губам, вскинула на целительницу задумчиво-ласковый взгляд. — Не мы выбираем свою стезю, родная моя. Она сама нас выбирает. Приходит и говорит: «Вот она — я. Пойдём!» И ты идёшь. По-другому — никак. Разве у тебя самой получилось иначе? Твоя целительская стезя тоже сама тебя настигла. Причём очень жёстко она это сделала... Сначала чуть недугом тебя не убила, а потом послала тебе целительницу — Чернаву Евтихиевну. Ну а дальше ты сама знаешь, что вышло. Вот она — ты. Моя прекрасная Врачевательница.       По побледневшим щекам Владиславы скатывались слезинки. Она смахивала их платком, а они всё текли и текли... В приоткрытое окно струился свежий воздух из сада, доносилось множество отдалённых голосов.       — Я тут в вещах рылась и кое-что нашла... Кажется, Чернавы Евтихиевны работа. — Владислава поднялась с креслица, открыла один из сундуков, стоявших у стены, вынула свёрнутую рубашку и протянула княгине. — Вот...       Любослава развернула её и внимательно рассмотрела. Да, вышивка чуть приметно мерцала искорками волшбы и излучала особенное колдовское тепло, которое ни с чем нельзя было перепутать. Следы ношения на рубашке виднелись, но ткань была очень крепкой — совсем как новенькая, а пахла она не сундучной затхлостью, а какой-то тонкой, чарующей свежестью: то ли липовый цвет, то ли ландыш...       — Хм, — теребя подбородок, нахмурилась Любослава. Потом её брови расправились, и она улыбнулась: — Знаешь, а я, кажется, догадываюсь, кому она принадлежала когда-то!       Это была самая первая рубашка, вышитая Чернавой для Всеслава Владилича — ещё в бытность его княжной Всеславой. Потом кудесница вышила другую — с чёрными вороньими перьями, и Всеслава перебралась в неё, а первая куда-то загадочным образом запропастилась, как сквозь землю провалившись. Княжна и сама безуспешно пыталась её разыскать, и матушку Здераду просила, но и у той ничего не вышло. Сама кудесница тоже всё перерыла-перевернула — не нашла.       И вот вам — пожалуйста! Всплыла пропажа.       — Она Даромиле пока великовата, — сказала Владислава, снова садясь в креслице. — Ничего, подрастёт — наденет. Надеюсь, она сбережёт её на непростой стезе, которая сама её выбрала.       И целительница протянула княгине руку, глядя на неё чуть устало и печально, но с горьковатой светлой нежностью. Любослава склонилась над этой прекрасной рукой, надолго застыв в поцелуе.       Когда они вместе вернулись в комнату к близнецам и Даромиле, Владислава охнула, всплеснув руками: дочка сияла улыбкой от уха до уха, а вместо косы на её голове гордо красовались неровно обрезанные пряди — какая короче, какая длиннее... Некоторые остались весьма длинными, примерно до лопаток, а другие были отрезаны совсем близко к голове — почти ёжиком. Больше всех досталось прядям над лбом: они оказались откромсаны почти под корень.       — Это что такое?! Это кто натворил?! — вскричала Владислава, когда к ней вернулся дар речи.       Две няньки, упав на колени, залились слезами. Из их сбивчивого, прерываемого всхлипами рассказа можно было понять, что сперва дети вели себя тихо и спокойно, а потом Даромила стала зачем-то расплетать себе косу. После этого она как схватила ножницы, да как принялась себе волосы резать! Конечно, няньки кинулись отнимать у неё опасное орудие, а ножницы-то — колдовские! Их рукой хватаешь, а они не хватаются, только сами щёлкают да пряди отсекают! В общем, пока няньки суетились, пытаясь поймать вёрткое и неуловимое приспособление для стрижки, оно успело таких бед натворить... Таких, что уже и не имело смысла заниматься его дальнейшей ловлей. В относительной целости остались всего несколько самых длинных прядок, а остальное...       Над остальным Владислава в ужасе склонилась, дотрагиваясь то там, то сям пальцами и охая, а княгиня расхохоталась:       — Ай да Даромилушка! Ай да молодец! Ждать не стала, сама всё сделала!       Самая любимая и особенная дочка росла сорванцом, Любослава порой видела в ней себя, как в зеркале. Она и сама в детстве чудила и проказничала: то с мальчишками дралась, то по перилам лестниц дворца каталась, то умудрялась с прогулки в саду с синяком под глазом вернуться — матушка Здерада только охала да за голову хваталась. В точности так же, как сейчас Владислава. К девичьим занятиям Даромила особой страсти не питала, хотя от уроков рукоделия и не отлынивала; на прогулках она носилась сломя голову, как мальчишка, а в речке плавала не хуже рыбы. Няньки пытались её угомонить, да какое там! Не слушалась их девочка, даже матушка Владислава не всегда могла с ней справиться. Только у матушки Любославы озорница была как шёлковая — затихала, как по волшебству.       Кучку своих отрезанных прядей, предназначенных для ларца, Даромила уже сама собрала и торжественно сложила на столе. Владислава, в очередной раз охнув, села на лавку, а княгине оставалось только привести в относительный порядок то, что дочка сотворила у себя на голове. Но сначала она, подхватив её на руки, прошлась с нею по комнате.       — Вот что, зайчонок-попрыгунчик мой... Ты должна понимать, что на коня нельзя сесть понарошку. Если сядешь — уже не слезешь.       Даромила, обхватив родительницу-княгиню руками и ногами, висела на ней медвежонком, залезшим на дерево. Она посмотрела ей в лицо и сказала серьёзно:       — Я хочу быть как ты, матушка Любослава!       — Быть мной ох как непросто, родная моя, — вздохнула та. — На этой стезе нельзя стоять одной ногой. Только обеими. И назад повернуть уже не получится. Понимаешь?       Даромила закивала. Любослава чмокнула её в щёку и усадила на лавку.       — Ну, что ж... Тогда давай всё это подровняем, а то у тебя незнамо что на голове получилось.       Под всхлипы нянек и вздохи Владиславы защёлкали колдовские ножницы, и остатки волос Даромилы посыпались на пол. Стричь приходилось по уровню самых коротеньких прядок — по сути, таким же ёжиком, как и у близнецов. Изначально Любослава хотела поступить так же, как когда-то Всеслав Владилич — отрезать несколько тонких прядок для обряда, а остальные волосы дочки пока сохранить: подрастёт — сама решит, что с ними делать. Но Даромила не только уже всё решила, но и исполнила. Девочка наблюдала в зеркале за работой колдовских ножниц с довольным видом: похоже, своей выходкой она именно этого и добивалась, опасаясь, что длинные волосы матушка Владислава резать не разрешит, а как попало обкромсанные всё равно только совсем остричь и оставалось бы, что матушка Любослава с ними сейчас и проделывала.       — Потом с колдовской расчёской отрастим заново, поняла? — сказала девочке Владислава.       Даромила вскинула на княгиню вопросительный взгляд, и та, скользнув ладонью по её ёжику, кивнула:       — Пока ты маленькая, матушку надо слушаться. А вырастешь — делай, что хочешь.       На крыльцо они вышли вместе: Владислава вела за руки близнецов, а княгиня — Даромилу, одетую в короткую рубашку, портки и сапожки. Оба мальчика и их сестрица торжественно опустили в ларец отрезанные пряди своих волос, после чего к ним подвели коней. Подошёл Волислав и помог усадить в сёдла племянников, а Любослава бережно и нежно водрузила на белоснежную кобылу Даромилу. Поймав понимающий взгляд брата, княгиня кивнула, а тот поднял ладонь с почти изгладившимся следом от надреза. Любослава показала ему свою ладонь, которую она когда-то полоснула кинжалом изо всех сил, чуть не оттяпав себе половину руки.       Дана и Даринка глазели на младшую сестрёнку с крыльца. Они даже не сразу узнали её, одетую по-мальчишески, а когда та стащила со стриженой головы шапку и помахала им с широкой улыбкой, девочки и вовсе рты разинули.       Начался торжественный проезд по улицам. Любослава вела белую кобылу под уздцы, а Волислав — коней своих племянников. Он велел им крепко вцепиться руками в переднюю луку седла, что мальчики и сделали, потому что их маленьким ножкам было ещё очень далеко до стремян. Животных выбирали для сегодняшней цели с особой тщательностью — спокойного нрава, с плавной поступью и удобными спинами.       Сердцу очень важно было дожить, достучать, дотрепыхаться до этого праздника. Оно это сделало, оно смогло, и Любослава молчала с комом в горле и сурово сжатыми губами, но старалась иногда улыбаться, глядя на дочку в седле. Когда-то вот так же ехала она сама, а Всеслав Владилич шёл рядом, время от времени целуя её руку... Любослава поймала руку дочки и прижала к своим губам, а потом вскочила позади седла, даже не коснувшись ногой стремени: сила чудесной рубашки была так велика, что она при желании могла и через саму лошадь перемахнуть, приземлившись с другой стороны. Даромила обернулась и протянула ей сложенные бутончиком губы, которые княгиня чмокнула.       Торжественный проезд завершился, они вернулись к крыльцу княжеского дворца, и Даромила, очутившись на земле, сразу со всех ног бросилась к Владиславе, по-прежнему ждавшей на крыльце.       — Всё, я обеими ногами на моей стезе, матушка Владислава! — вскричала она радостно, обняв родительницу и вжавшись в неё всем телом.       Целительница только вздохнула, гладя её стриженую голову.       — Тяжела эта стезя, доченька... Ох как тяжела...       Волислав подошёл к княгине, и они соединили в крепком пожатии руки, на которых когда-то были надрезы.       — Поклянись мне, брат, что обучишь её, — проговорила Любослава. — И никогда не станешь принуждать к чему-либо против её воли.       Тот кивнул.       — Клянусь, сестрица.       Между их плотно соединёнными ладонями вдруг потекло что-то тёплое и липкое, а на землю начала густо ложиться алая капель. Давно зажившие надрезы у них обоих совершенно безболезненно вскрылись; Волислав смотрел потрясённо, а Любослава почему-то не удивилась этому чуду.       — Видишь? Такую клятву нельзя нарушать, брат, — проговорила она спокойно, серьёзно.       Они замотали руки платками и обнялись, потом Волислав снял с седла Любослава, а княгиня подхватила Всеслава. Во дворце их ждал пир.       Брат и сестра-княгиня выпили на нём крепко, хотя и не до бесчувствия, зная меру. Торжественная часть застолья с речами и здравницами закончилась, гости гуляли кто во что горазд, как вздумается, и двое Владиличей сидели вместе, никем не тревожимые и необычно серьёзные посреди всеобщего веселья.       — Подымаю этот кубок за то, чтобы в каждом поколении нашей семьи всегда были удалые воительницы! — произнёс Волислав Владилич, держа в руке полный сосуд с хмельным мёдом.       — Твоё желание не может быть отменено, брат, — проронила Любослава Владилична, также поднимая свой кубок. — Твоё желание не может быть отменено...       Она и сама не знала, почему ей вдруг захотелось ответить именно так.       Пир ещё не закончился, хотя гости были уже изрядно хмельные. Любослава велела подать к крыльцу повозку, приказала дядьке-наставнику одевать уже уложенных в постель близнецов, а сама пошла в детскую к дочкам.       — Даромила, солнышко, сегодня я разрешаю тебе отправиться спать попозже, — сказала она. — Собирайся, нам надо кое-куда съездить.       Владислава вскинула на неё тревожно мерцающий взгляд.       — Это ещё куда, государыня? Час уж поздний, детям спать пора!       — Лягут, никуда не денутся, — ответила княгиня. — Но сперва нужно отчитаться перед Всеславом Владиличем, что его повеление исполнено — все, кому надлежало, на коней посажены.       — А до завтра это не подождёт? — Целительница смотрела на неё, всё ещё мерцая этими тревожными искорками в глазах. И проговорила тихо, подойдя поближе: — Государыня, ты хмельная...       — Не настолько, родная моя, не настолько, — улыбнулась Любослава, ласково сжав её руку. — Нет, не подождёт. Кто знает...       Она хотела сказать: «Кто знает, остались ли у моего сердца удары до завтра», — но оборвала себя на полуслове, увидев влагу, которая начала наползать на взгляд целительницы. Сжав её руку, княгиня коснулась её лба губами, шепнула:       — Ну-ну... Я с вами, мои родные.       — Хорошо, но я тоже поеду, — сказала Владислава всё ещё с влажным взором, но уже обуздав чувства.       — А это — как пожелаешь, прекрасная Врачевательница, — чуть поклонилась Любослава.       Даромила живо выбралась из постели и облачилась в свою мальчишескую одежду, в которой ехала сегодня верхом. Полусонные близнецы уже сидели в повозке, и девочка разочарованно воскликнула:       — Я думала, что поеду на Снежинке!       Любослава засмеялась и велела снова седлать белую красавицу-кобылу. Дана с Даринкой считали несправедливым, если их оставят дома, поэтому в повозку усадили и их, ну а маленькая Дарослава уже видела десятый сон, её будить не стали.       Управлять лошадью Даромила ещё не умела, поэтому Любослава повела Снежинку на поводе, конец которого зацепила за переднюю луку своего седла. Двинулись они шагом, чтобы неопытная новоиспечённая наездница с непривычки не свалилась, и понятно было, что путь к Дубу займет немало времени при такой неспешной скорости.       — Обратно поедешь в повозке, а то мы этак только к утру домой попадём, — сказала княгиня дочке.       Лучи позднего летнего заката озаряли лишь самую макушку дубовой кроны, когда они добрались до места, а у его подножья уже сгущались голубоватые сумерки. Там, в их таинственном средоточии, дышали-колыхались белые цветы на холмиках, мерцая в серединках золотистыми колдовскими искорками, и отблеск этого света падал на каменные плиты с высеченными надписями. Повозка остановилась, а княгиня соскочила с коня наземь, помогла слезть и Даромиле. Подала она руку и Владиславе, и та вышла из повозки, мерцая в глазах отблеском угасающей вечерней зари на кроне дуба. Памятным было это дерево для её сердца, и её взгляд чуть приметно увлажнился.       Дана выпрыгнула сама, а Даринке Любослава помогла выбраться. Дядька-воспитатель Гордята сообщил:       — Государыня, мальцы опять уснули...       Убаюканные покачиванием повозки, просыпаться близнецы не хотели, как их ни тормошили. Что поделать? Княгиня взяла на руки сладко сопящего Любослава, а Всеслава вынул Гордята, и они все вместе пошли к Дубу. Девочки шагали бодро, а Владислава, придерживая подол наряда, следовала за ними.       — Вот с этого Дуба вы и спрыгнули, — сказала княгиня дочкам. — И ваши братцы — тоже.       Даринка, робко прячась за ней и поглядывая на каменные плиты, спросила вполголоса:       — Матушка Любослава... А здесь Всеслав Владилич похоронен, да?       — Только прядка его волос, родная, — ответила княгиня. — А сам он лежит в погребальном холме вместе со своим батюшкой Владилой Немировичем и братом Любомиром.       «И сестрицей Всеславой», — добавила она мысленно. Хотя почему сестрицей? Необычная и странная судьба была у княжны-воительницы с пронзительными орлиными глазами, возлюбленной кудесницы Чернавы Евтихиевны... Её хоронили дважды: как княгиню Всеславу Владиличну и как князя Всеслава Владилича.       — Здравствуй, Всеслав Владилич, — негромко проговорила Любослава. — Твой наказ выполнен точь-в-точь по твоему слову: и сыновей, и одну дочку на коней я посадила.       Двое виновников торжества продолжали сладко спать на руках у взрослых, а третья виновница, в мальчишеской одежде и с остриженной головой похожая на их старшего братца, всматривалась в мерцающие серединки колышущихся на холмике цветов. С каждым из присутствующих эти цветы говорили, каждому шептали отдельные, только для него предназначенные слова, а любовь незримыми крыльями обнимала их всех одновременно. Владислава, стоя позади всех, роняла слезинки и смахивала их платком.       Не выпуская из объятий Любослава, княгиня опустилась на колени у соседнего холмика и поцеловала высеченное на каменной плите имя. Они с Гордятой уложили спящих мальчиков на мягкую траву, и Любослава укрыла обоих своим кафтаном, после чего воспитатель сходил в повозку за небольшим полуведёрным бочонком мёда и ковшом. Наполнив ковш, он протянул его княгине.       — И с тобой, Всеслав Владилич, дозволь выпить, — проговорила Любослава, беря сосуд с хмельным напитком. — Чтобы и ты на нашем празднике побывал. От нашего шумного и весёлого застолья — твоей тихой обители.       С этими словами Любослава полила мёдом холмик с цветами, после чего приникла ртом к ковшу и долго глотала напиток. Владислава опять поглядывала с беспокойством: нельзя было княгине много пить, оттого и тревожилась целительница. Наконец Любослава оторвалась от ковша и передала его Гордяте, и тот принял сосуд с благодарственным поклоном, после чего тоже к нему приложился, но гораздо скромнее, сделав всего несколько глотков.       — Выпей и ты, прекрасная Целительница, — согрела княгиня Владиславу лучиками улыбки в глазах.       Та не любила хмельного, но отказываться не стала: не тот был случай, чтобы говорить «нет». Также отпив несколько глотков, она подняла вопросительный взгляд на княгиню, и та взяла у неё ковш, в котором ещё плескался мёд. Она вылила немного хмельного напитка на холмик Добруни:       — И ты, радость моя, выпей с нами.       Дочкам она разрешила попробовать всего по одному глотку, а мальчиков будить не стали. На дне ковша ещё оставалось немного хмельной влаги, которую княгиня выплеснула под Дуб:       — И ты, Древо Любви, будь гостем на нашем празднике. И ты, батюшка Владила Немирович, и вы, братцы Любомир и Радомил.       Опустел сосуд, вытекли по капле и мгновения этой тихой и торжественной встречи. Поклонившись холмикам и отдельно Дубу, Любослава сказала:       — Ну всё, мои родные, домой. Поздно уж.       Даромила и назад хотела ехать на Снежинке, но княгиня с ласковой строгостью велела ей сесть в повозку. И была права: девочка с непривычки устала даже от медленной езды шагом. Вернувшись во дворец, где уже заканчивался пир, Любослава выпила последний кубок с гостями, после чего объявила праздник завершённым.       Любослав с Всеславом так и не проснулись, и их благополучно водворили назад в постели. А девочки ещё никогда так поздно не ложились — их тоже уже начинала одолевать нестерпимая усталость. Ненадолго пробудившаяся Дарослава сказала:       — А ко мне дядя приходил...       На расспросы о том, что это был за дядя, девочка ответила:       — Большой и высокий, в белой одежде... А глаза у него были как у тебя, матушка Любослава. Он поцеловал меня и рассказал сказку... Только я забыла, какую...       Младшую из девочек к Дубу не взяли, потому что она спала, но она и во сне побывала там вместе со всеми. А вернее, Всеслав Владилич навестил её сам.       Дочки уснули, в открытое окно покоев дышал прохладой ночной мрак сада, на рукодельном столике мерцал колдовской светоч. Рука Владиславы лежала, нежно заключённая между ладонями княгини.       — Ну, вот видишь... Теперь понимаешь, почему нельзя было погодить до завтра? — Любослава смотрела на целительницу с чуть усталой нежностью. — Как же праздновать без них всех, наших родимых? Без Всеслава Владилича, батюшки и братьев моих? И без Добрунюшки? Праздник-то ведь сегодня... А завтра его уж не будет.       Взгляд Владиславы блестел влагой. В её стиснутом горле замерли несказанные слова о том, почему княгиня на самом деле так спешила посадить на коней сыновей и дочку, а с влажных от слёз губ сорвалась только бессильная мольба:       — Пожалуйста, государыня... Не покидай нас...       Усталая нежность мерцала в глазах Любославы отблеском колдовских искорок — серединок колышущихся цветов на холмиках. Не было у этой нежности слов успокоения для целительницы, но губы их всё же произнесли — в одном мгновении от поцелуя:       — Я с вами, мои родные.       Поцелуй состоялся, но встретились в нём губы княгини и лоб Владиславы. Потом голова целительницы сникла и уткнулась в плечо Любославы, а рука без кольца всё так же лежала, окутанная теплом ладоней сверху и снизу. Переливалось и дышало живыми искорками только одно кольцо — у княгини. Её голова также чуть склонилась и щекой легла на голову Владиславы, у которой время от времени вздрагивали плечи — беззвучно и бессильно, без надежды. Под поникшими ресницами застыла, не скатываясь по щекам, мерцающая влага.