Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Милорада лишь спустя три года узнала о смерти Любославы: та велела её не беспокоить какими-либо вестями о себе, чтобы не бередить её сердце и не тревожить память о прошлом. Поведала ей о случившемся Заринка, приехавшая в гости к старшей сестрице. Поскольку дальние путешествия были предприятием хлопотным, долгим и не всегда безопасным, то и виделись сёстры редко — раз в несколько лет. Да ещё и беременными бывали — то одна под сердцем понесёт, то другая; тогда уж и подавно поездку приходилось откладывать.       Чрево Милорады было в это время свободным, грудью она не кормила, и ничто не мешало ей на сей раз самой приехать в Черноозёрск — разумеется, вместе с мужем и его охраной. Князь Волислав Владилич и Владислава Своймировна встретили их приветливо и предложили сперва хорошенько отдохнуть с дороги, а потом уж посещать места погребения.       На следующий день ноги купеческой жены Милорады Вогуличны, обутые в добротные тёмно-красные сапожки, поднялись на пригорок к Дубу. Тонкое узорчатое покрывало из иноземного шёлка, накинутое поверх расшитой бисером и золотом шапочки, колыхалось и реяло под дуновениями ветерка, схваченное под подбородком драгоценной брошкой, а свободный опашень, наброшенный на плечи, мерцал цветочными узорами. День был хоть и летний, но прохладный.       — Дозволь мне наедине с сестрицей и Любославой Владиличной побыть, Завьял Видославич, — сказала Милорада мужу, перед тем как начать подъём.       — Изволь, душенька моя, побудь. Не стану тебе мешать, — ответил тот и остался внизу, возле повозки. — И спросил заботливо вслед: — Сама в горку-то подымешься? Аль проводить тебя, голубушка?       — Сама, мой дорогой... Чай, ноженьки-то есть, отчего ж не подняться? — отозвалась Милорада с улыбкой.       — Ну, ладно... А то давай, провожу! — всё беспокоился супруг. — Крута уж больно горка-то...       — Ничего, мой друг, подымусь, — с теплом в голосе и приветливым наклоном головы ответила Милорада на его заботу.       Хоть и немало лет миновало, но время было словно не властно над её красой и молодостью, лишь немного поправилась и округлилась она после нескольких родов. Разумеется, уже не юной девушкой она выглядела, теперь её отличали присущие всякой купеческой супруге основательность, величавость и статность, но не поблёкло её лицо, не потускнели глаза, всё так же густы были русалочьи ресницы, хотя в изгибе рта и залегла чуть приметная горчинка.       Поднявшись на пригорок и остановившись, она сперва отвесила общий поклон трём холмикам с каменными плитами, потом подошла к первой и проговорила:       — Помню добро твоё, Всеслав Владилич, и до конца дней своих помнить стану. Светлого покоя душе твоей!       Постояв немного, она перешла к соседнему холмику.       — И тебя помню, сестричка моя... Уж прости, что прежде сама-то не приехала — сперва недосуг было, а потом дитятко понесла. Заринка вот тоже приехать хочет, да всё никак не соберётся... Обе мы с ней рожаем одного за другим... То она понесёт, то я. Друг с дружкой-то редко видимся... — Она перечитала надпись на каменной плите, скользнула по буквам пальцами. — Значит, сестричка, побывала ты супругой нашего Любослава Батьковича и деток с ним родила... Мне вот не довелось, а ты меня обскакала, обошла! Ох и хитрая же тихоня ты! Исподтишка его любила — и хоть бы кто догадался! Ох, сестрёнка, удивила ты меня! Но, видно, и он тебя любил... Коли б не любил — не написал бы тебе таких слов нежных.       Милорада ещё раз с улыбкой скользнула пальцами по надписи, задержалась на словах «люблю тебя бесконечно». Затем её взгляд устремился на третий холмик с плитой, и её губы задрожали. Несколько мгновений она стояла, трепеща ресницами, а потом осела на траву перед холмиком и коснулась пальцами колышущихся цветов.       — Вот и свиделись мы с тобой, Любослав свет Батькович, — выдохнула она. — Ненаглядный мой, незабвенный мой... Вот и свиделись...       По её округлым и цветущим, но сейчас немного побледневшим щекам хлынули ручьями слёзы. Иногда негромкое рыдание-вздох вырывалось из глубины её груди, и она склоняла голову над цветами, лаская лепестки пальцами.       «Здравствуй, русалочка моя...» — донёсся из белых чашечек тихий, ласковый голос.       — Ох, Любослав ты мой Батькович, — выдохнула Милорада, чуть покачиваясь и роняя слёзы. — Не забыла я тебя, нету силушки забыть очи твои соколиные... С Завьялом-то Видославичем моим живу я ладно, душа в душеньку... И любит он меня, и заботится, и в детушках души не чает... Не могу я не любить и не чтить такого супруга! Всё кличет он меня то душенькой, то голубушкой... То дружочком ненаглядным... Как же не любить его, доброго такого! Не супруг он, а золото... Сокровище! Дом наш — полная чаша, детушки все здоровые... Но ты один такой был на свете, ясноглазый мой... И другого никогда уж не будет...       Она склонилась и зарылась лицом в щекочущие лепестки цветов, а из них дышала далёкая нежность родного голоса:       «Русалочка ты моя родная... И я тебя помню, далёкая моя, не забытая моя... Прости, что не сложилось, не сбылось...»       Милорада некоторое время дышала ласковой волшбой цветочных чашечек, жмурясь под их поцелуями, потом достала из рукава платочек и утёрла слёзы.       — И ты прости меня, ненаглядный мой, за эти бабьи причитания... Не на что мне жаловаться, хорошо живу я... Людей потихоньку исцеляю, детушек воспитываю, супруга стараюсь тешить да радовать... Нету цены ему, счастье он моё и утешение, опора и друг самый близкий, самый родной... Но порою совестно мне перед ним бывает... Знаешь, почему? А потому что страсти у меня с ним такой не было, как с тобой, сокол мой ясноглазый! Так, как тебя я любила, уж никого и никогда любить не смогу... Ушло то времечко, ушла юность, и нет к ней возврата. — Милорада, вздохнув, помолчала, лаская пальцами цветы и любуясь ими с горьковатой нежностью. — Ты дозволишь горсточку землицы взять с корешками? Хочу, чтобы и твои цветочки в саду у меня росли да голосом твоим говорили...       «Возьми, моя родная», — прошелестели белоснежные чашечки, мерцая серединками.       Если Завьялу Видославичу не так-то просто было отковырнуть комочек земли из-за плотного переплетения корней цветов и травы, то в руки Милорады она далась с волшебной лёгкостью, будто какая-то невидимая сила отделила от холмика и освободила небольшой пучок цветов с земляным комом на корнях. Милорада бережно перенесла его на влажный от слёз платок и обернула тканью корни, прижала к груди и прильнула к лепесткам губами.       — Вы мои хорошие, вы мои родненькие, — приговаривала она.       «Домой поедешь — непременно в горшочек посади и водицей в дороге поливай, — дохнул родной голос из колышущегося цветочного островка. — Они, конечно, живучие, но так им лучше будет».       — Непременно, мой ненаглядный, — ответила Милорада с заплаканной улыбкой. — А коли водицы не будет — слезами своими поливать стану...       «Ну что ты, не надо, моя хорошая... Не надо плакать. Слёзы твои меня горькой печалью пронзают... Лучше улыбайся. Твоя улыбка — живительная, как лучик солнышка».       Губы Милорады подрагивали с приподнятыми уголками, а слезинки скатывались по щекам. Прижимая к груди пучок цветов в платке и ограждая его ладонями, как драгоценное сокровище, она вскинула лицо к могучей кроне Дуба, и в её влажных глазах мерцал, переливаясь, отблеск солнечного дня.       — Об одном только сожалею, — вздохнула она. — О том, что не осталось у меня твоего дитятка, твоей кровиночки... Добрунюшка двоих принесла, Владислава Своймировна — четверых... Одна я такого чуда не сподобилась... Видать, недостойна я такого утешения...       «У тебя своих чудес — семеро по лавкам, моя хорошая», — утешительно, нежно шептали цветы.       — Так то ведь мужнины, не твои, — вздохнула Милорада. — Ну, ладно... Коли не судьба — значит, не судьба...       Вдруг её уши наполнились бубенцовым трезвоном, а солнечный день поплыл вокруг неё головокружительной круговертью... Закачалась под ней земля, а на ветку Дуба сел белоснежный сокол и обронил светлое, ослепительно сияющее пёрышко. Полетело оно вниз, кружась, пока не достигло живота Милорады. Полыхнув яркой вспышкой, сгустком света вошло оно в её чрево, а с ветвей Дуба на неё смотрел светловолосый и голубоглазый мальчик — вылитый Любослав Батькович... Милорада покачнулась, но не упала — её подхватил в объятия какой-то невидимка с очень сильными руками. Сжимая её крепко, но бережно, он коснулся её сердца тёплым дыханием:       «У тебя сейчас под сердцем есть дитятко, русалочка моя... Ты о нём сама ещё не подозревала, потому что едва-едва зачала. Понесла ты его от своего мужа, но похожим оно будет на меня: Волшебному Дубу всё под силу — любое чудо. Совесть твоя перед супругом чиста, это дитятко — его кровное, но при этом в нём сияет частичка моей души. И не говори, что ты недостойна... Ты достойна всего самого прекрасного, родная моя».       Мальчик с глазами и лицом Любослава Батьковича смеялся на ветвях Дуба, а потом спрыгнул и поцеловал Милораду в щёку, после чего сильные объятия невидимки бережно опустили её на мягкий ковёр зелёной травы. Напоследок ощутив невесомую ласку поцелуя на своём лбу, она провалилась в радужную бубенцовую круговерть...       — Милорадушка! Дружочек, что с тобой? Моя ж ты голубушка!       Это возле неё суетился испуганный супруг: то обмахивал платком, то хлопал по щекам, пытаясь привести в чувство. Покрываясь обморочными мурашками, Милорада обвела вокруг себя туманным взглядом: всё так же сияло солнце, так же вздыхала под прохладным ветром дубовая крона, только не было белого сокола и мальчика на ветках. Её тяжёлая, слабая рука приподнялась и легла на чрево: дитя... Пёрышко, светлая вспышка.       — Моя ж ты родненькая! — беспокоился Завьял Видославич. — Что же с тобой такое? Ещё сегодня с утра здорова была... Ну, ничего, ничего! Сейчас домой поедем... Вернее, во дворец... Там тебя Владислава Своймировна осмотрит и подлечит, и всё благополучно будет! Всё как рукой снимет!       Перед тем как подхватить супругу на руки и снести её с пригорка вниз, к повозке, купец почтительно поклонился до земли трём холмикам с каменными плитами, потом подобрал узелок с цветами и бережно вложил Милораде в руки.       — Вот так, дружочек, держи...       Всю дорогу он тревожился о её здоровье, а Милорада, покачиваясь в повозке, прижимала руку к животу и едва заметно улыбалась уголками губ. Её голова то приподнималась, то обморочно клонилась на плечо мужа. В её ушах шелестели и звенели бубенцами отголоски чуда, и глаза увлажнялись, а сердце пронзительно и горьковато-сладко ёкало: дитятко... Сыночек с глазами Любослава Батьковича. Утешение...       Во дворце Милораду заботливо осмотрела Владислава Своймировна и успокоила встревоженного купца:       — Ничего, всё с Милорадой Вогуличной благополучно, она вполне здорова. Поздравляю вас со скорым прибавлением семейства!       Тревога Завьяла Видославича сменилась радостью. Скоро должны были подавать обед, и князь Волислав Владилич пригласил обоих супругов к застолью. Впрочем, Владислава Своймировна отсоветовала Милораде принимать участие в шумной трапезе: пока хорошее самочувствие не восстановится, ей требовался покой. Милорада и сама была склонна предаться отдыху, что с позволения князя и сделала, удалившись в гостевые покои. Владислава Своймировна её заботливо проводила, поддерживая под руку.       — У меня для тебя кое-что есть, — сказала она, усаживая Милораду к столу. — Любослава Владилична велела отдать это тебе при случае, когда ты навестишь нас.       Она поставила на стол мерцающий золотыми узорами ларец и положила рядом ключик от него. Ласково тронув плечо Милорады, целительница сказала мягко:       — Оставляю тебя... Отдыхай, дорогая. Коли что понадобится или скверно себя почувствуешь — незамедлительно зови.       Мягкой, плывущей поступью Владислава Своймировна вышла, а Милорада, оставшись наедине с ларчиком, долго не решалась отпереть его: сердце ныло и подрагивало, а глаза затягивались солоноватой дымкой.       «Открой его, милая... Не робей, ничего страшного ты не увидишь», — послышался знакомый ласковый голос.       Это заговорили цветы, посаженные в своё временное пристанище — глиняный горшок. У Милорады задрожали губы, и она, встав, перенесла горшок с лавки на стол, поближе к ларчику. Погладив и поцеловав белоснежные лепестки, она шепнула:       — Родной ты мой... Давай тогда вместе откроем, а то у меня сердечко дрожит чего-то...       «Я с тобой, моя милая», — с нежностью прошелестели цветы.       Ещё раз поцеловав их и собравшись с духом, Милорада взяла ключик и вставила в замочную скважину, повернула... Щёлк! Сердце ёкнуло, она на миг прикрыла глаза и взволнованно задышала, а потом медленно подняла крышку.       Не драгоценные каменья были внутри, не золото, не серебро и не жемчуга, хотя одно сердоликовое ожерелье всё же обнаружилось. Ларец был полон разнообразных вещей, как то: платочек с вышитой надписью «любимой матушке Любославе», детский молочный зуб, глиняная фигурка неопознанного зверя, деревянный витязь, бритва... Милорада вздрогнула, развернув письмо, и её глаза побежали по строчкам, читая:       «Милорада, я снова беспокою тебя по поводу могилы твоей сестрицы Добрунюшки. Что-то мне подсказывает, что тебе хотелось бы её посетить...»       Да, это было то самое письмо, которое она облила слезами: вот и буквы размытые, и чернила поплывшие... Но самое драгоценное в нём было то, что писала его рука Любославы. А цветы дохнули её голосом:       «Это ларец с дорогими моему сердцу вещами, русалочка. Зуб — моей старшей дочки Даны, платочек вышивала она же. Глиняное существо — олень, которого слепила Даринка. Бритва принадлежала Всеславу Владиличу, а ожерелье — матушке Здераде. Деревянного воина вырезал для меня когда-то братец Любомир...»       Милорада перебирала все эти предметы, с залитой слезами улыбкой внимая дорогому голосу. Нашла она и две свитые вместе прядки, которые сама послала Любославе... Лежала в ларце и другая прядка — золотая с прожилками седины, очень длинная и свёрнутая в колечко. От неё исходил тонкий, проникновенный запах, напоминавший то ли ландыш, то ли липовый цвет, а может, то и другое вместе. И едва Милорада взяла её, как тут же ощутила себя в совершенно живых, крепких и тёплых объятиях — точь-в-точь как у невидимки под Дубом. У неё вырвалось тихое «ах!», и объятия стали крепче, а щеки коснулся лёгкий ветерок-поцелуй.       «Не пугайся, родная. Это я... Ты не видишь меня, но чувствуешь, как я тебя обнимаю. Эта прядка — необычная. После того как Добрунюшка отошла к праотцам, я срезала косицу и отпустила волосы... Дочки забавлялись, пропуская их через зубья колдовских расчёсок, которые сделала Чернава Евтихиевна, и они отросли очень длинными. А волшба в них накрепко впиталась. Но когда пришёл мой час стать белым соколом, Всеслав Владилич велел вернуть косицу, и Волислав исполнил его повеление. У всех моих детей и у Владиславы Своймировны есть по такой прядке, а эта ждала тебя... Она дожидалась дня, когда ты наконец приедешь. Пока ты касаешься её, ты чувствуешь мои объятия. И наоборот — я могу чувствовать тебя».       Милорада прижала прядку к дрожащим губам, а сквозь её сомкнутые ресницы просачивались слезинки.       «Я чувствую твой поцелуй, русалочка... Только не плачь, прошу тебя. Слёзы больно пронзают меня... И я плачу вместе с тобой».       Незримые объятия не размыкались. Ощутив ласковую ладонь у себя на животе, Милорада с заплаканной улыбкой выдохнула:       — Я постараюсь... Постараюсь не лить слёз, ненаглядный мой. А это дитятко... Хоть оно и от мужа, но я буду считать его твоим.       «По крови это сын твоего супруга. Но обликом и духом — мой», — тепло защекотал голос Любославы, и Милораде казалось, будто он целовал её в самое сердце — настолько тот был нежным.       Она накрыла собственной ладонью то место на животе, где чувствовала незримую руку, и спросила:       — Ты... чувствуешь, как я тебя касаюсь?       «Да, милая. Я чувствую тебя, девочка моя хорошая... Я с тобой. С вами, мои родные».       Купеческая чета прогостила в Черноозёрске несколько дней. Ложась спать каждый вечер, Милорада сжимала в руке прядку волос и ощущала себя в объятиях Любославы, а на её чрево всякий раз ложилась ласкающая ладонь. Это было до слёз пронзительное, горьковато-сладкое чудо, но она старалась не плакать, позволяя ресницам лишь чуть-чуть увлажниться. Когда они уезжали домой, князь Волислав Владилич дал им своих воинов для сопровождения: и для пущей безопасности, и для того чтобы убедиться, что гости добрались домой благополучно. На прощание Милорада обняла и поцеловала всех детей Любославы, в их лицах и глазах угадывая дорогой её сердцу облик, а про себя улыбалась: в своём чреве она увозила ещё одно её дитятко. Да, по крови — мужнино, тут её совесть была чиста, но чудесное пёрышко белого сокола внедрило ей в утробу сгусток светлого чуда.       Ещё она увозила с собой ларец с памятными вещами и горшочек с цветами. Последний она почти не выпускала из своих рук всю обратную дорогу и во время остановок, когда была такая возможность, поила корни белоснежного говорящего чуда водицей. Домой они добрались без приключений, и княжеские провожатые отправились назад, а Милорада первым делом устремилась в сад, чтобы устроить цветы на постоянное место — рядом с точно такими же, уже росшими там. Первые ей подарила на свадьбу Чернава Евтихиевна, вторые привёз муж, и теперь вот она сама раздобыла третьи, самые драгоценные. Служанка принесла ведро воды и хорошо увлажнила цветы после посадки, и Милорада кивнула ей: ступай, мол, я хочу побыть одна.       Она сидела на нагретой солнцем траве возле цветника. Сад уютно шелестел, солнечные лучи тепло целовали её поднятое к небу улыбающееся лицо, а обе её ладони лежали на животе — там, где она чувствовала незримые обнимающие руки. Прядка волос притаилась на её груди, завёрнутая в платочек.       — Ненаглядный мой, — тихо позвала Милорада.       «Я с тобой, русалочка», — ласково отозвались цветы, качая головками.       — Я назову сыночка Любославом. — Милорада немного погладила живот, прислушиваясь к ощущениям: нет, невидимые ладони не исчезли, по-прежнему лежали на месте. — Можно?       «Отчего ж нельзя-то, родная?» — засмеялись-зашелестели цветы.       — Ну, ведь у тебя уж есть один сынок по имени Любослав, — смущённо улыбалась Милорада. Одну руку она держала на животе поверх невидимой ладони, второй нежно ворошила белые лепестки, и те щекотно целовали ей пальцы.       «Ну и пусть будут два Любослава, что ж в том плохого?» — льнули к её руке цветы.       — Хорошо, — кивнула Милорада. — Тогда так и назову.       Она вернула вторую руку на живот, и обе незримые ладони совместились с её ладонями. Она отчётливо ощущала их сверху: живые, тёплые и сильные, они нежно поглаживали её руки.       — Ненаглядный мой, незабвенный мой, — слетело с её губ.       «Русалочка моя милая», — прильнул к её сердцу цветочный шёпот-поцелуй.       Милорада не плакала, лишь совсем немножко позволяя увлажниться ресницам. Она была счастлива, и это счастье, пронзительное и чуточку горьковатое, невозможно было сравнить ни с чем. Огромное, как раскинувшееся над головой небо, оно вместе с тем умещалось в одной крошечной слезинке, всё-таки упавшей на белый лепесток.       «Не плачь, родная... Не надо».       — Прости, мой хороший... Я больше не буду.       Милорада смахнула пальцами влагу с ресниц и вернула руку на живот. С небес её обнимали лучи солнца, а незримые ладони, окутывая её руки сверху ласковым теплом, напоминали: на берег прошлого по-прежнему не было переправы, но она и не требовалась. Всё самое дорогое покоилось внутри сердца, как в драгоценном ларце.