Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Кружевной узор венца из белого золота мерцал на голове Чернавы, которая покоилась на одетом в чёрные перья плече князя Ворона. Скорбно поникшая в его объятия, кудесница без слов, просто от сердца к сердцу передала ему свою встречу с душой Любославы во сне. Та приходила проститься, и Чернава видела их всех под Дубом — шесть сияющих фигур в белых одеждах. И своего незабвенного Всеслава Владилича в этой светлой шестёрке она видела, и Радомила с Любомиром, и обнимающего всех великана — Владилу Немировича... И Добруню, пострадавшую за попытку исцелить Любославино сердце. Ей, доброй, искренней и любящей, прилетела месть от проклятого Врага, с которым кудесница сцепилась в незримой для людей схватке. Одно только хорошо — хотя бы душу девушки удалось отстоять, не попала она в чёрные вражьи лапы и теперь пребывала в любви и свете, под надёжной защитой пяти ушедших воинов, пяти соколов... А Любослава Владилична была среди них самой прекрасной и светлой птицей — ослепительно-белоснежной.       — Я не просила её об этом, — роняла Чернава серебристые слезинки на мерцающие ночной тьмой перья. — С чего она решила, что должна мне? Я вышила для неё рубашку не с той целью, чтобы она потом вернула мне какой-то «долг»... А просто для того, чтобы волшба этой рубашки берегла её, давала ей силу и защиту. Я не думала ни о каком долге, ни о каком возврате! Я лишь хотела, чтобы она была счастлива... Чтобы любила и была любима...       Рука князя Ворона легонько и нежно поглаживала голову кудесницы, перебирала пепельные пряди её прекрасных волос, окутавших её фигуру серебристым водопадом.       — Радость моя... Твоё желание счастья для неё — светлое и прекрасное. И, безусловно, благое. Но не забывай о том, что она шла по своей избранной стезе воительницы и защитницы. Да, так уж получилось, что твоё представление о счастье для неё не совсем совпало с тем, как видела свой путь она сама. У неё своя собственная воля, своя дорога. И своя совесть, благодаря которой, видимо, и существует в её сердце такое понятие, как долг. Это высокое понятие, одно из высочайших. Это — служение, от которого нельзя отказаться, которое нельзя предать. Ты хотела уберечь её, но она избрала иное — поддержать тебя в твоей нелёгкой схватке с Врагом. Это был её выбор... И его следует принять с уважением, как бы ни противоречил он твоим собственным намерениям и желаниям.       — Желая ей блага, я поступила с ней жестоко, создав на её пути искушение любовью, — тихо прошелестели, сорвавшись с губ кудесницы, горькие слова. — Я вынудила её встать перед тяжёлым выбором: семья или долг... И теперь её дети осиротели. Это моя вина!       — Любовь моя, — с нежностью окутывала её звёздная бесконечность голоса князя Ворона. — Когда случается военное бедствие, когда нападает враг, люди берут в руки оружие и встают на защиту своей земли. Да, у воинов есть семьи, есть близкие и любимые... Но они не раздумывают над тем, идти ли им на войну или отсидеться дома, с родными. Они просто делают то, что должны сделать — во имя защиты своей родной земли, своих домов, своих близких. Враг, коему противостоим мы с тобой — тоже бедствие, которое остаётся пока невидимым для людей, но которое в будущем коснётся всех. Когда разразится настоящая, зримая и ощутимая война, многие витязи и защитники повторят путь Любославы и сделают тот же выбор. Вернее, выбора, сражаться или нет, перед ними даже не встанет. Путь у них будет лишь один — биться до победы. Отличие Любославы от них только в том, что она поучаствовала в этой войне задолго до её начала. И внесла свой вклад в победу, создав надёжный щит для твоего сердечка.       Чернава вздохнула, поглаживая ладонью сердце своего учителя и наставника, а теперь и возлюбленного. Его самоотверженно любящему сердцу, взявшему три четверти тяжести её груза, тоже ох как требовалась защита... Её-то собственное сердце находилось под щитом, а его, ничем не прикрытое, изнашивалось. Но как спасти, как оградить его, где взять силы на создание щита для него? Ведь она была скована на девять десятых... Она ведь даже над мотком колдовских ниток, который раньше делала за один вечер, теперь по целой седмице, а то и по десять дней возилась. Откуда почерпнуть силу, из какого источника?       Ответ пришёл сам, ослепительно сияющий и восхитительно простой: самая могущественная сила во Вселенной и должна стать основой, из которой будет сотворена эта защита.       — Родной мой, — сказала кудесница, сияя бесконечной нежностью в мерцающем взоре и вороша пальцами чёрные перья на плечах князя Ворона. — Я хочу от тебя детей...       Его брови дрогнули в горьковатом недоумении. Не ослышался ли он? Конечно, желание возлюбленной было прекрасным и естественным, напрямую проистекавшим из их взаимного и огромного, нежного чувства друг к другу, но... Сейчас ли им думать о детях, когда они оба находились под воздействием изматывающего вражеского луча — Чернава напрямую, а сам князь Ворон опосредованно? Способна ли Чернава, будучи столь ослабленной, вообще выносить и родить? И не навредит ли луч детям? Да и опять же, как быть с проклятием потерь, которое могло нависнуть мрачной и грозной опасностью над их потомством?       — Да, я знаю, это непросто осуществить в наших с тобой обстоятельствах, — с мягкой, задумчивой улыбкой проговорила кудесница. — Но я верю в твою великую мудрость и изобретательность, дорогой мой. Прошу тебя, пожалуйста... Придумай что-нибудь!       И она ласково прильнула к груди князя Ворона, уютно устроившись в его объятиях, а тот, озадаченно сдвинув брови, одной рукой прижимал её к себе, а второй нежно перебирал прядки её пепельно-серебристых волос. Любимая сказала: «Я хочу». Она попросила: «Придумай что-нибудь!» И он понимал, что не может найти в себе сил ответить ей «нет»: просто язык не поворачивался, а губы не складывались в это слово. И никакие доводы разума и соображения осторожности не выдерживали её нежного «прошу тебя».       — Ох, любимая... Задала ты мне задачку, — проговорил князь Ворон наконец.       Чернава, прижимаясь к нему, улыбалась: он не сказал «нет». Он боялся ранить её этим словом с того самого дня, когда она, увидев его в боевой смертоносной броне, натолкнулась на незримую преграду. Он видел тогда, что сделало с ней одно лишь его «нет»: ударившись о воздвигнутую этим словом невидимую стену, кудесница упала и горько заплакала, и это пронзало его скорбной болью, рвало ему сердце в клочья. И он тогда поклялся себе: больше никогда этого не должно повторяться... Никаких стен, решил он. Никаких «нет».       — Твоё желание для меня равно приказу, моя любимая повелительница, — проговорил князь Ворон, нежно подцепив пальцами подбородок Чернавы. — Я обязан его исполнить. Как — пока не знаю, но буду работать над этим.       — У тебя всё получится, — улыбнулась кудесница и потёрлась носом о его нос.       В ответ на её шаловливую нежность он поймал её губы своими, и руки Чернавы оплели его плечи и шею объятиями. В проникновенно-чувственный, сладкий и страстный поцелуй вкладывала она подсказку, родившуюся в её сердце, и та крошечным сгустком света нырнула из её груди в его грудь. По трепетному ответу его рук и возросшей нежной силе объятий она поняла: он уловил, он почувствовал направление для своей работы. У него получится... Должно получиться.       А пока он думал и работал, Чернава продолжала свою целительскую деятельность в Гудке под видом бабушки-знахарки. Запас целительной волшбы, заготовленной перед связыванием её колдовской силы на девять десятых, она старалась расходовать осторожно и разумно, чтобы его хватило на долгие годы.       А вскоре случилась беда.       Сыну плотника Молчана, Берьке, тем временем исполнилось семнадцать, и отец задумал женить его. Подыскал уже и невесту — весьма славную и красивую девушку, дочку другого ремесленного мастера — златокузнеца, вот только сам парень был этому совсем не рад. В отчаянии он пришёл к Чернаве и взмолился:       — Бабушка Чернава, скажи отцу, что не возьму я в жёны Любаву! Меня он слушать не станет, а тебя послушает!       — Тебе эта девушка не люба? — нахмурилась кудесница, которая относилась к любого рода принуждению в брачном вопросе с резким осуждением.       — Не люба, — понурив голову, тихо ответил парень.       — У тебя в сердце уже кто-то есть? — догадалась Чернава.       Берька кивнул и вдруг вскинул на неё пристальный до мурашек взгляд.       — Есть...       — Так что же тебе мешает жениться на ней, а не на этой Любаве? — Кудесница от его взора вдруг ощутила веяние холодка по коже, а сердце в груди бухнуло, точно удар камня. — Кто она?       Берька долго молчал, сверля Чернаву этим холодящим, пристальным взглядом, а потом завладел её руками и сжал в своих.       — Это ты... Ты не бабушка совсем, я видел тебя в твоём настоящем облике, — сказал он. — И с тех пор не могу забыть... А иногда облик старухи как бы становится прозрачным, и сквозь него я вижу тебя настоящую.       Чернава обмерла. Ещё только этого не хватало...       — Когда это случилось? Когда ты меня увидел? — пробормотала она.       Берька рассказал о том утре. Чернава тогда вышла из домика в своём настоящем облике, чтобы проститься с бритоголовым всадником с косицей, и тот стоял перед ней на коленях, обнимая её. Этот всадник и другие конные воины уехали, Чернава вошла в домик, а Берька подкрался к двери и подсмотрел в щёлочку... Вот тогда-то он всё и разглядел — во всех подробностях. И влюбился.       Правда, тогда он был ещё мальчишкой и не сразу понял, что с ним приключилось. Осознавать свои чувства он начал позднее, когда немного подрос, а настоящий облик кудесницы с тех пор то и дело пробивался сквозь старушечью внешность. А может, это он сам его домысливал и рисовал в воображении снова и снова...       — Ты одна мне только люба, — сказал он, стискивая руки Чернавы в своих. — Ни о ком другом думать не могу!       Горестно застывшая кудесница устало, печально качала головой. А парень вдруг сгрёб её в объятия и впился в губы, и от поцелуя влюблённого юноши старушечий облик внезапно сам собой сполз с Чернавы.       — Только тебя одну вижу во сне и наяву, и нет никого на свете прекраснее тебя! — сверкая страстью в пристальном взгляде и прижимая кудесницу к себе, воскликнул он.       — Нет, нет, нет, — стонала Чернава, упираясь ему в грудь и пытаясь высвободиться из его крепких и сильных, рабочих рук. — Ты мне как сын дорог, пойми ты! И не могу я любить тебя иначе, чем как сына! Отпусти меня... Пусти, не трогай!       Он держал её крепко, и ей даже не верилось, что ещё совсем недавно это был шустрый и расторопный, быстроногий мальчуган... Теперь её сжимал в сильных объятиях рослый и статный, широкоплечий и пригожий юноша — уже почти совсем мужчина.       — Никто, кроме тебя, не нужен мне, — повторил он упрямо и снова поцеловал её. — Ты — самая прекрасная на свете! Люблю тебя...       Он говорил правду: зрение снова вернулось к глазам Чернавы, но она была этому совсем не рада. Уронив голову на сильное плечо юноши, она заплакала от горя и ужаса: он дорог ей, как сын... А значит, проклятие потерь и над ним простирало свои чёрные крылья. Ей нельзя было ни к кому привязываться, нельзя никого любить! Не только там, в своём родном Черноозёрске, но и здесь, в Гудке.       Юноша, не понимая настоящей причины её горя, думал, что обидел кудесницу своими дерзкими поцелуями и пылкими признаниями, а она не могла объяснить ему, что или кого она столь отчаянно оплакивает. Её боль отказывалась облекаться в слова, и она лишь почти беззвучно рыдала, припав к его груди и судорожно стиснув его объятиями, точно уже навеки потеряла.       Вправе ли она была встревать в семейные дела Молчана и его сына? Безусловно, плотник глубоко чтил кудесницу и был признателен ей за возвращение здоровья; возможно, он прислушался бы к её мнению, но Чернаву сковал страх утраты. В отчаянной попытке уберечь парня от нависшего над ним проклятия она удержалась от вмешательства, но это, увы, не помогло.       Около пары седмиц подряд она то и дело находила у своей двери пучки цветов, а самого дарителя не было ни видно, ни слышно. Подбирая и прижимая цветы к своей груди, Чернава обливала их слезами с внутренней мольбой: «Пожалуйста, только останься жив... Только живи!» Потом зашёл в гости Молчан и позвал кудесницу на свадьбу сына, которая должна была состояться этой осенью.       Но, увы, не состоялась. Берька, к этому времени трудившийся у своего отца помощником, работая на строительстве больших хором для одного знатного горожанина, сорвался с высоты и погиб. И пришлось вместо свадьбы идти Чернаве на похороны...       Погребальный костёр был сложен за городом. Окаменевшая от горя Чернава не нашла в себе сил даже подойти и проститься: сев на лавку и уронив на колени безжизненные руки, она недвижимо сидела на протяжении всего сожжения. Молчан скупо ронял слёзы в шапку, плакала несостоявшаяся невеста — пригожая круглолицая девушка с золотисто-русой косой и незабудково-голубыми глазами... И вдруг к плотнику подошёл какой-то незнакомый Чернаве пригожий молодец, до холодка на сердце похожий на Берьку, только старше на несколько лет — плечистый и статный, с кудрявым чубом, вьющимся русой волной из-под шапки. Бородка — небольшая, светлая и мягкая, а усы — щегольские, колечком закрученные.       — Бать... Батя, это я, сын твой, — проговорил он молодым и звучным, мужественным и глубоким голосом.       Ссутулившийся и разом постаревший, подкошенный горем Молчан застыл, сперва нахмурившись, а потом его брови в радостном изумлении взлетели вверх, а плечи расправились.       — Дорожай... Сынок, ты ли это, родименький мой?! — пробормотал он с задрожавшими губами.       — Я, батя, — сказал плечистый молодец, раскрывая родителю объятия.       Это был ушедший на поиски счастья и заработка старший брат Берьки, о котором уж давно не было ни слуху ни духу. Отец с сыном обнялись, поплакали, и Молчан подвёл Дорожая к кудеснице — представить их друг другу.       — Сынок! Это бабушка Чернава, целительница великая, она твоему батьке здравие вернула. Бабуся! А это сын мой старшой... Семь лет его дома не было.       Вырос, возмужал сын плотника, стал шире его в плечах и груди, да и выше на полголовы. Поведал Дорожай, что трудился он тоже плотником, странствовал от города к городу, то там, то сям выполняя заказы на различные древодельные работы. Работая в Зимграде, от знакомого человека из Гудка он узнал, что мать его померла, а отец прихварывал; сведения этого знакомца были не слишком свежими, он сам к тому времени уже довольно давно покинул Гудок, но, встретив Дорожая, сообщил то, что знал о его родных. Рванулся было Дорожай домой, чтобы семью поддержать, да пришлось надолго задержаться на большом строительстве. Не отпускали его с работы, за которую обещали щедрую плату, а если он покинет стройку прежде срока, не выполнив своих трудовых обязательств, грозились предать его суду. Ну, а суд — дело скверное: всю душу вытрясут, всю кровушку выпьют... Засудят, накажут, а потом всё равно отрабатывать не отработанное заставят. Делать нечего, пришлось остаться. Работу-то он закончил, только заплатили ему заказчики меньше, чем сулили, но уже не было времени бодаться с ними и судиться: молодой мастер спешил домой, беспокоясь о родных. Пока в дороге был, каких только дум не передумал! Вести-то от знакомца — не первой свежести; может, хворого отца теперь уж и в живых не было... Добрался Дорожай домой, а старушка-соседка сообщила, что отец жив-здоров, но вот с младшим братом случилась беда.       — Мать померла, да, — вздохнул Молчан. — А я теперь здрав, хвала богам! И поклон бабушке Чернаве, которая меня исцелила. Вот только братца твоего меньшого не стало... Ох, и зачем же смерть так рано подкосила и забрала его у нас?! Рукастым был, умелым, в самый цвет возраста входил, жениться собирался... Ох, горе горькое! Ты уж не уезжай больше, Дорожаюшка... Не покидай отца одного на склоне лет! А работа для тебя и здесь сыщется.       — Не покину, батя, — пообещал сын. — Останусь, никуда от тебя не пойду.       После сожжения прах сложили в глиняный горшок и похоронили в погребальной загородной рощице, насыпав небольшой холмик и установив над ним деревянную домовину — надгробие в виде низенькой избушки с двускатной крышей. Молчан её сам сделал, украсив затейливой резьбой и даже снабдив окошками.       Вот так, можно сказать, почти в единый день постигла его и утрата, и радость: одного сына он потерял, а другой нашёлся.       — Ты-то сам как — супругу себе нашёл иль холостым ещё гуляешь? — спросил Молчан, когда все уже шли домой после погребения и небольшой тризны под открытым небом.       — Холост я пока, батяня, — ответил Дорожай.       Плотник украдкой скосил взгляд на роняющую слезинки невесту погибшего младшего сына, шедшую под руку со своей матушкой, и проговорил тихо:       — Ну... Может, оно и к лучшему, что холост.       После похорон Берьки Чернава несколько дней не могла оправиться: из дома не выходила, почти ничего не ела и по нескольку раз на день принималась плакать. Опустошённая, погружённая в скорбь сердцем и душой, она словно родного сына потеряла, хотя юноша питал к ней отнюдь не сыновние чувства.       — Будь ты проклят, Вражина безымянный, — скрежетала она сквозь стиснутые в рыдании зубы, не вытирая едких ручьёв слёз, струившихся по щекам. — Будь ты сам проклят вместе со своим проклятием...       Горьким ядом разъедала её вина, хотя, если рассудить, никаких причин себя винить в гибели Берьки у неё не было и быть не могло. Разве привязанность — преступление? Разве мог быть с её стороны злой умысел в том, что парень стал дорог ей? Да и как можно вообще удерживаться от привязанностей — разве только обратить своё сердце в холодный камень... Возможно ли такое?! Нет, понимала она, её горячему, восприимчивому, всегда переполняемому чувствами сердцу окаменение не грозило...       В голову приходила горькая мысль о защитной рубашке. Смогла бы она для него вышить такую? Увы, теперь уже вряд ли. После того как её колдовская сила оказалась скованной, она, конечно, продолжала делать волшебные нитки, но они были теперь уже не те, что раньше — послабее. Людям для их небольших бытовых нужд и таких хватало, но вот для борьбы с серьёзной тёмной силой они не годились, и вышитая ими рубашка уже не обладала бы такими мощными защитными свойствами, как те, что кудесница изготавливала прежде. Да и при полной силе у рубашки тоже, видимо, был некий предел возможностей. Проклятие потерь — такая смертоносная древняя жуть, созданная самим Врагом, что противостоять этой пакости был не в силах даже сам князь Ворон!.. Перед глазами Чернавы снова вставала эта картина давней битвы: пробитая броня на груди и чёрная густая кровь, сочащаяся сквозь пальцы... И бледное, искажённое страданием лицо прекрасного крылатого витязя. Её родного и любимого витязя...       Горе измотало её не только душевно, но и телесно: сводящая с ума, разрывающая голову изнутри бессонница опять завладела ею, подтачивая её силы. Кудесница не знала покоя на своей постели, тщетно пытаясь сомкнуть глаза — бесплодны были её попытки призвать освежающий, спасительный сон, и в её черепе будто угли тлели, выжигая мозг изнутри. Вконец измученная, ослабевшая, трясущаяся и спотыкающаяся на каждом шагу, она ощутила наконец в груди нежный зов своего «второго сердца»:       «Любимая моя... Приди ко мне!»       Этот зов был полон тревоги, заботы и любви, и Чернава ощутила болезненный укол совести. Она до последнего старалась справиться сама, не беспокоя князя Ворона: тому, несущему три четверти груза, и без того приходилось тяжело. Что будет, если она станет по всякому поводу бежать к нему, отвлекать и тревожить? Хотя они и сблизились в последнее время больше, чем когда-либо, в ней до сих пор жило благоговение перед ним. Он порой виделся ей огромным и недосягаемым, как божество, а самой себе она казалась крошечной букашкой, ползающей у его ног.       «Любовь моя! Когда ты усвоишь наконец, что ты — единственная радость моя, единственное счастье? — с мягкой укоризной пропел светлый сгусток в груди. — Ты не можешь потревожить меня, я и так постоянно ощущаю тебя, ни на миг не теряю тебя из виду. Ты не можешь отвлечь меня: я каждое мгновение вовлечён в тебя, в твои переживания, в твои чувства и нужды. Моя родная, любимая девочка, ты просила меня не воздвигать между нами никаких стен, но разве ты не занимаешься сейчас тем же самым, увеличивая между нами расстояние? Ты превозносишь меня, а себя принижаешь, тем самым отдаляя нас с тобой друг от друга... И забываешь, что всё, чего я хочу и о чём мечтаю — это быть с тобой всегда. Ты говоришь, что любишь меня, но при этом всё ещё боишься соединиться со мной окончательно».       Он знал все её мысли до последнего образа, все её чувства до последнего оттенка, все терзания и сомнения — невозможно было от него ничего спрятать, ничего утаить. Он понимал её лучше, чем она сама себя понимала, его объятия всегда были открыты ей навстречу, а руки протянуты к ней, но она, тем не менее, всё ещё порой стеснялась — да, пожалуй, именно таким словом можно было это назвать — войти в эти объятия и слиться с ним безраздельно и полностью. Она привыкла считать его великим, а себя — крошечной и недостойной, и сила этой многолетней привычки вклинивалась порой между ними, создавая это самое расстояние, о котором он говорил. Если она и любила его, то её любовь всегда была коленопреклонённой перед ним, всегда смотрела снизу вверх, как на удивительное и непостижимое божество. Если с Всеславом Владиличем она была на равных, на одном уровне — глаза в глаза, то в отношениях с князем Вороном она словно находилась у подножия огромной горы. Нет, он не стремился возвыситься над ней, не указывал ей на место у своих ног, совсем наоборот — сам склонялся перед ней, но Чернава не могла избавиться от привычки считать себя маленькой.       «Ты давно стала больше, выше и сильнее меня, любовь моя, — нежным вздохом-поцелуем прильнул к сердцу кудесницы светлый сгусток. — Ты одержала надо мной победу, не забывай. Тот, кто владеет самой могущественной силой во Вселенной, не может быть ничтожным и маленьким».       В незримой стене она выжгла сияющую арку и вошла в неё, а смертоносную броню крылатого витязя обезвредила пыльцой с цветка в своей груди — вот о чём он напоминал ей. Он тогда склонился перед ней и назвал своей повелительницей...       «И сейчас называю, моя прекрасная госпожа. Приди скорее в мои объятия, моя любимая, светлая девочка... Ты совсем измучена, милая. Я чувствую твою усталость, мне больно за тебя».       Да! Объятия князя Ворона были нужны ей сейчас, как самое чудодейственное лекарство на свете. Зачем она так глупо противилась им, почему колебалась, не решаясь в них броситься без оглядки? Если бы не было его, самого родного, самого мудрого и самого любящего на свете, она осталась бы наедине с этой бедой и — кто знает? — может быть, давно не выдержала и надломилась бы. Стоило ей лишь устремиться рыдающим сердцем к своему учителю и возлюбленному, как перед нею в пространстве повисла дверь, которую она тут же отворила волшебным ключом — словами любви. Миг — и она уже бежала по озарённому светильниками-солнышками проходу, спотыкаясь на подкашивающихся ногах и громко плача, а облик нищей старухи на ходу осыпался с неё мерцающими искорками, сменяясь светлым княжеским облачением — белоснежной рубашкой с золотой вышивкой и венцом из белого золота на голове.       Она упала на траву на входе в бесконечный сад, окутанный таинственными сумерками, которые отчасти рассеивала лишь пляска сияющих духов-светлячков. То не ночь царила в саду, а отголоски её собственного горя: хозяин колдовского чертога чувствовал её душой и сердцем, и ему передавалось её состояние.       — Девочка моя, — колыхнулось пространство от его голоса, и бархатная волна, докатившись, коснулась сердца кудесницы и окутала её с головы до ног нежными мурашками.       Светлячки устремились к Чернаве и помогли ей подняться; это было весьма кстати, потому что её шатало от изнеможения. Траурно-чёрная, мерцающая блеском звёздного неба фигура князя Ворона стояла всего в нескольких шагах, раскрывая навстречу Чернаве объятия и чуть подрагивая веками, прикрывающими тусклый незрячий взор. Поддерживаемая светлячками, кудесница кое-как доковыляла до него, поднялась на выросшую из земли травяную кочку-ступеньку и с рыдающим стоном прильнула к его груди. Не требовалось ничего рассказывать, он и так всё знал, всё чувствовал.       — Ты измотана до предела, любимая, — проговорил он. — Опять не спишь...       Чернава до сладких мурашек утопала в нежности его объятий, вжимаясь в него всем телом, сливаясь с ним сердцем и душой. Эти объятия были самым прекрасным, самым желанным на свете убежищем, самым надёжным и светлым, самым драгоценным... Как можно стесняться в них войти и остаться, больше никогда их не покидая? Откуда брались сомнения, достойна ли она их? Чернава и сама не знала.       Отсвет погребального костра озарил её мысленный взор: это его угли тлели у неё в мозгу, выжигая его бессонницей. Потери, потери... Сколько они ещё будут голодными, плотоядными клыками терзать ей сердце и пить кровь её души? Сколько их впереди?       — Это оно? Это проклятие сработало? — только и смогла она простонать.       — Боюсь, что да, любовь моя, — вздохнул князь Ворон. — Мне жаль этого славного мальчика.       — У меня не получилось его спасти... Мне совсем нельзя ни к кому привязываться! Но как, как можно жить, никого не любя и никем не дорожа? — всхлипнула Чернава. И похолодела от пришедшей в голову мысли: — А ты?.. Не потеряю ли я ещё и... тебя?       Большая, сильная ладонь с удивительной, легчайшей пуховой мягкостью гладила её волосы.       — Нет, моя радость... Я — единственный, кого ты не можешь потерять. Равно как и ты — единственная, кого не потеряю я. Друг против друга проклятие в нас с тобой не работает, его побеждает иная, более могущественная сила. Та самая, что когда-то завязала на полотне бытия узелки судьбы — узелки нашей с тобой встречи. А теперь пойдём, тебе надо отдохнуть наконец как следует.       Чернава и сама это понимала, а потому покорно сдалась на милость его надёжных и сильных, ласковых рук, которые подхватили её и понесли в опочивальню с лиственными стенами и травяной постелью. Она любила эту комнату в колдовском чертоге, здесь ей всегда сладко спалось. Снова по-кошачьи пушистое и живое одеяло окутало кудесницу, его уголок проскользнул ей под голову и стал удобной подушкой, удивительно напоминавшей мягонький животик мурчащей кошки, а одетая в чёрный шёлк рука князя Ворона сотворила целительную звёздную ночь вокруг неё. Уже соскальзывая в сон, Чернава тянулась к творцу этого чуда, ей хотелось ещё обнимать его и говорить с ним, но он уже растворился в мерцающем мраке — а точнее, сам стал им, раскинув над ней полы своего чёрного плаща, точно бесконечное небо. Напоследок она ощутила губами его поцелуй, а ласковый шёпот окутал её уютными мурашками:       — Отдыхай, любовь моя... Спать, немедленно спать!       И этому приказу невозможно было не повиноваться. Чернава провалилась в пушистое нутро мурлычущей дрёмы, и вся её мучительная боль растворилась в целебном пространстве, наполненном тихими, убаюкивающими блёстками звёзд.       Пробудилась она легко и мягко, будто выскользнув в явь по какой-то трубе или проходу с гладкими, шелковистыми стенками. Угасли мучительные угольки в мозгу, голова стала ясной и свежей, а скорбь хоть и не исчезла совсем, но притупилась, словно туманной дымкой времени подёрнувшись. Это была уже не свежая острая боль, а будто бы несколькими годами приглушённая.       Повернувшись на бок и сунув руку под щёку, Чернава слушала едва уловимый шёпот лиственных стен спальни, ловила сердцем пробивавшиеся сквозь них лучики мягкого света и с нежностью думала о князе Вороне. И невозможно было думать о нём иначе, когда всё вокруг было пропитано его любовью к ней: каждый листочек смотрел на неё ласково, каждая травинка зелёной постели льнула к ней и влюблённо обнимала, а лучики света окутывали душу и щекотали сердце, точно поцелуй. И постель, и стены, и свет — всё это было, по сути, объятиями хозяина колдовского чертога. Самыми удивительными, нежными и целительными объятиями на свете. Чернава лежала, улыбалась и просто наслаждалась ими.       Потом она села и позвала князя Ворона, но не голосом, а светлым золотистым лучом, который вылетел из её сердца и устремился вглубь чертога. «Я здесь, любовь моя, — немедленно прилетел по лучу ответ. — Я ждал твоего пробуждения. Ты желаешь видеть меня?» Чернава послала из сердца утвердительный сгусток света, и луч тут же откликнулся: «Иду, моя прекрасная госпожа».       Вскоре лиственная стена зашелестела и раздвинулась, точно занавески, и князь Ворон вошёл, мерцая улыбающимся взором: луч соединял их, как объятия, и они делили одно зрение на двоих. Чернава протянула к нему руки, и князь Ворон, сев рядом, окутал её нежностью своих ладоней. Её ладони прильнули к его щекам, ресницы затрепетали, а глаза наполнились любящим светом, и князь Ворон любовался ею с грустноватой лаской. Кудесница, желая прогнать эту грусть, потянулась к нему губами; хрустальные цветки показали головки из груди каждого из них и слились в поцелуе одновременно с их устами.       Очень долгим и нежным был этот поцелуй, и кудесница утонула в нём, точно в ласковом и тёплом, обнимающем её со всех сторон чертоге золотого света. Сладкие, будоражащие мурашки охватили её, и она вжалась в князя Ворона всем телом, а от её сердца в его грудь нырнул сгусток света, говоривший:       «Я готова соединиться с тобой полностью и окончательно. Готова стать твоей».       Она говорила это ему не как учителю, а как мужчине и возлюбленному. После первой встречи наяву между ними были до сих пор лишь объятия и поцелуи, но она ещё не отдавалась ему телесно, не чувствуя себя готовой к такому слиянию. Князь Ворон не настаивал и не торопил её, и она была благодарна ему за его безграничное терпение. Она не раз просила у него за это промедление прощения, но он успокаивал: «Ты ещё вдова, любовь моя. Должно пройти время, прежде чем ты снова сможешь стать женой». На её глазах проступали слёзы от пронзительной нежности, от восхищения его выдержанной, терпеливой мудростью: он был прав, он чувствовал и понимал её тоньше, чем она сама себя чувствовала и понимала. Ей уже хотелось тепла и ласки, и она тянулась за поцелуями, которые князь Ворон ей дарил щедро и бессчётно, но готовность к настоящей, полноценной близости ещё созревала в ней. Как и готовность назвать князя Ворона мужем.       «Прости, что заставляю ждать», — смущаясь, говорила она.       «Нашей встречи я ждал много веков, — с улыбкой отвечал он. — Неужели я не смогу подождать ещё чуть-чуть?»       Первой ласточкой, возвестившей о её готовности, стала её просьба о детях. А сейчас сгусток света из её сердца, уже совсем уверенно нырнув к нему в грудь, прильнул к его сердцу страстно и нежно: «Да».       Лёгкий, почти незаметный взмах пальцев князя Ворона — и они очутились на острове под Дубом. Небо было окрашено в лилово-розовые цвета зари, а листва Древа Любви тихо и ласково мерцала солнечно-изумрудной зеленью. Ещё один взмах — и вокруг них заплясала метель белоснежных лепестков, которые собрались вместе и образовали ложе. Подхватив Чернаву на руки, князь Ворон опустил её на него, и её тело не провалилось, а лишь немного погрузилось в эту удивительную постель: незримая сила держала лепестки вместе, и они не рассыпались, а упруго пружинили. Вспышка света — и хозяин чертога утратил своё мерцающее чёрное одеяние, представ перед Чернавой в новом, доселе не виданном ею облике: его тело почти полностью покрывали золотые пёрышки, открытыми оставались только лицо и грудь, а также ладони и пальцы рук. Волосы тоже превратились в копну золотых перьев, ниспадавшую на плечи мягкими волнами, а пучок более жёстких и длинных перьев на темени образовывал что-то вроде хохолка. За спиной сияли золотые крылья, а глаза стали полностью янтарными, как раскалённая вулканическая лава. Они и дышали огнём земных недр, но это пламя не обжигало, а лишь щекотало страстью. Чернава без слов поняла: это его свадебный облик.       Ложе из лепестков колыхнулось под весом его тела: он опустился на него и прильнул к Чернаве. Его ладонь скользнула по ней, и рубашка кудесницы исчезла — теперь она лежала рядом с ним обнажённая, и его рука ласкала её очень легким, осторожным и нежным скольжением. За ней на коже Чернавы оставался горячий след из игривых мурашек, а приблизившиеся к её рту губы обдали её жаром дыхания:       — Любимая моя...       Не поддавалось описанию ощущение, с которым этот голос вошёл в неё; это были даже не слова, а сгусток золотого света, очень горячего, ласкового, упругого и нежного. В нём и рокотало торжество любви, увенчавшее многовековое ожидание, и жарким бархатом щекотала страсть и предвкушение, и мерцающими искрами сияло восхищение возлюбленной. У Чернавы вырвался стон-вздох: от одного лишь звука она испытала чувственное наслаждение.       — Ты любишь меня, счастье моё? — обдал кудесницу этот голос новой волной сладких мурашек.       Ответ был очевиден, но она чувствовала: нужно произнести его, озвучить голосом, потому что это требовалось для какого-то чуда. Сблизив губы с губами князя Ворона на один раскалённый волосок от поцелуя, она проговорила:       — Люблю...       Он ответил:       — И я люблю...       Звук их голосов превратился в завитки золотого узора, который взлетел и проник в крону Дуба. Листву сперва охватила дрожь, потом изумрудно-золотое мерцание усилилось, а потом послышался певучий перезвон не то бубенцов, не то волшебных струн... Из кроны родился сгусток света, который разделился на два, а потом упал двумя каплями расплавленного золота на подставленную ладонь князя Ворона. У Чернавы вырвалось тихое «ах!»: капли превратились в два золотых кольца с филигранным узором.       — Ты согласна стать моей женой, любимая? — вошёл в грудь Чернавы и приласкался к сердцу любящий голос.       — Да, — слетел с её губ золотой узор.       Это сияющее кружево коснулось уст князя Ворона и впиталось в них с колдовским мерцанием, а он, затрепетав ресницами, с наслаждением выпил его.       — Самое сладкое на свете слово, — проговорил он, и одно из колец скользнуло Чернаве на палец.       Второе он вручил ей, чтобы она надела его ему, и, как только кудесница сделала это, прильнул к её губам поцелуем. Едва она ответила на ласку его уст, как свободно сидевшие кольца со вспышкой света охватили их пальцы надёжно и прочно, а между сердцами перекинулся мостик. По этой перемычке в грудь Чернавы хлынул могучий сияющий поток светлой силы, которая заполняла её без остатка окрыляющим, рвущимся в небо счастьем... Это его счастье, поняла она, и от пронизывающе-сладкой, умилённой нежности слёзы заструились из её глаз, а губы в тёплом колдовстве поцелуя не переставали ласкать и получать ответную ласку. Его счастье раскидывалось ослепительной зарёй на весь небосклон, покрывая её сердце тысячей искорок-поцелуев, а рука Чернавы потянулась, чтобы приласкать его золотые пёрышки, очень приятные, мягкие, шелковистые и нежные на ощупь. От скользящего касания её ладони по телу князя Ворона прокатилась волна упоённой дрожи, и кудесница с восхищённым изумлением поняла: это не просто перья, это некие живые и чувствительные выросты, прикосновение к которым было сладостным для него. Ей и самой их горячая щекотка доставляла чарующий восторг, окутывая её тучами волшебных горячих мурашек, и кудесница льнула к нему всем телом. Мурашки свивались на коже в узор, который золотыми змейками струился вниз и шаловливыми язычками ласкал её — к ней будто прильнул там цветок с тысячей шелковистых и игривых лепестков. Их игра была столь острой и сладкой, что ей на миг показалось: ещё чуть-чуть, ещё пара вздохов — и её просто разнесёт на тысячу поющих от наслаждения искорок, но это была ещё не вершина, далеко нет! Её ладони скользили, а пальцы танцевали, зарываясь в чувствительное золото пёрышек, и это отражалось вспышками в его вулканических глазах, а по светлому мостику ей в грудь лились ослепительные лучи счастья, поющие и смеющиеся, нежные и целующие её в сердце тысячами солнечных зайчиков. Это не умещалось в ней и струилось из глаз сладостными слезами, и всё в ней рыдало, сияло, пело и звенело: он счастлив! Счастлив так, как не был ещё никогда, и от осознания этого кудесницу и саму уносило в сияющую высь на огромных, могучих крыльях. Это было невероятное, огромное, трепещущее, не помещающееся в душе чудо. Чудо из чудес...       Со сладостным стоном и дрожью она стала ножнами для клинка, и сияющее древо любви проросло в неё узорами своей мерцающей кроны. Не переставая танцевать пальцами в золотых пёрышках на спине князя Ворона, она обхватила его ногами, а волшебные завитки света оплетали её кожу тысячами и десятками тысяч поцелуев. Взлетая всё выше и выше по сияющим ступенькам, она вдруг в изумрудном мерцании Дуба увидела две фигуры на ветвях, но не детей, а девушек в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Одна была маленькая и хрупкая, с зеленоватыми глазами и пепельно-русыми волосами, а вторая — темноволосая, с мягкими и тёплыми вишнёво-карими глазами. Черты лица первой нельзя было назвать безукоризненными, но при этом она казалась очень милой и очаровательной, а вот вторая могла считаться настоящей красавицей. Без слов, вопросительным движением души Чернава обратилась к девушкам, желая узнать их имена; обладательница пепельно-русых волос послала ей в ответ образ тонкого белоствольного дерева с чёрными отметинами на коре, а темноволосая — сгусток света. «Берёзка? Светлана?» — родилась в душе кудесницы светлая догадка. Обе девушки кивнули. «Вы наши с князем Вороном дочери?» — снова с беззвучным вопросом обратилась к ним Чернава. Те точно так же без слов ответили: «По духу — да, по крови — нет». «Почему не по крови?» — изумилась кудесница. «Для защиты», — последовал ответ. И тут изумрудная крона Дуба разлетелась огромным, как Вселенная, облаком наслаждения, в котором и сама Чернава растворилась без остатка, обратившись в мерцающую звёздную пыль...       Очнулась она, вздрагивая от рыданий, на ложе из белых лепестков, а губы князя Ворона осушали её слёзы поцелуями.       — Родная моя... Счастье моё, — успокоительно шептал он, окутывая кудесницу двойными объятиями — и рук, и золотых крыльев.       — Так они наши дочери или нет? — вырвалось у Чернавы с рыдающим стоном.       — Наши, любовь моя, наши, — оплетали её волшебным узором поцелуев губы князя Ворона. — Я исполнил то, о чём ты просила, милая. Задача была очень трудная: нужно было уберечь наших девочек и от вражеского луча, и от проклятья потерь. И решение мне увиделось вот таким...       Нежно вороша пальцами прядки волос Чернавы и осушая её мокрые ресницы тёплым дыханием, князь Ворон рассказал ей о том, как на Дубе сперва появились две души, которые пришли на его зов. Они просто появились там и сказали, что хотят быть его с Чернавой дочками, а ему уж пришлось дальше думать, как их сберечь, учитывая непростые условия задачи. И вот что он придумал: Чернаве предстояло много лет подряд вынашивать в себе их колдовскую силу (обеим девочкам предстояло пойти по стопам родителей и стать могучими кудесницами), а ближе к концу срока противостояния с Врагом дочки родятся, но не у кудесницы — телесные оболочки для них будут рождены другими женщинами. Самой Чернаве в сложившихся условиях рожать было нельзя: она, будучи ослабленной вражеским лучом, или просто не доносит малюток до положенного срока и потеряет, или те получат в утробе повреждения от луча. А если в ней будет созревать только сила будущих кудесниц, их колдовское наполнение, а не они сами, надёжную защиту им предоставит само Древо Любви, неуязвимое для Врага. Когда придёт срок телесным оболочкам появляться на свет, души девочек заберут с собой созревшие сгустки силы и соединятся со своими новорождёнными телами. Защитой от проклятия также станет для них светлая сила Дуба, и князь Ворон с Чернавой не потеряют дочек. Первое время им не придётся воспитывать их самим, те будут расти у других, неизвестных родителей, но придёт срок — и семья воссоединится, дочки-кудесницы узнают своих настоящих матушку и батюшку: сперва станут их ученицами, а потом и правда о том, как они появились на свет, им откроется. Семьи и условия для воплощения души девочек уже избрали — на это князь Ворон повлиять не мог: до такой степени влиять на полотно бытия он был не вправе. Высшие силы сообщили ему только то, что обеим девочкам предстояло рано осиротеть, а также поставили условие: они с Чернавой не будут знать, в каких семьях родятся их дочери. Это называлось «щит неизвестности», необходимый для дополнительной защиты девочек от мести Врага, который ненавидел Чернаву и князя Ворона, а значит, мог попытаться навредить их дочерям не через проклятие, а иными способами. Враг имел возможность шпионить за Чернавой через свой луч (исключая лишь время, когда она пребывала в обители князя Ворона, недоступной для вражеского взгляда), а поэтому мог предпринять попытку вредительства или возмездия. А учитывая то, что девочкам предстояло стать могучими кудесницами, способными принести миру большую пользу, для Врага они были весьма лакомой целью. Вот поэтому и необходима была стена неизвестности — чтобы Чернава сама ничего не знала о своих дочерях. Потом эта стена, конечно, исчезнет, и они сблизятся, но на первых порах будущим кудесницам требовалась такая мера защиты.       — Да, не я один работал над этой задачей, любовь моя, — сказал князь Ворон. — Пришлось делать запрос к высшим силам и сотрудничать с ними в этом деле, поэтому не всё от меня зависело. Меня даже пожурили — мол, лезу не в свою область... Я сказал, что об этом меня попросила моя любимая женщина, желание которой для меня закон. А любовь, как ты знаешь, — ключ ко всему, потому и открыли мне эту дверцу.       Конечно, Чернава прекрасно осознавала всю сложность условий этой задачи, а поэтому догадывалась, что решение князем Вороном будет найдено необычное, особенное... Но чтобы настолько! Способ обойти опасности, которые со всех сторон сжимали этот светлый замысел, точно жестокие тиски, получился таким хитровымудренным, что это просто поражало воображение. Но получилось ли самое главное, ради чего Чернава всё это и затеяла?.. Князь Ворон, прочитав в её глазах этот вопрос, улыбнулся и поцеловал её. Вместо ответа он вынул из своей груди хрустальный цветок, вокруг которого мерцал искорками прозрачный щит, очень похожий на её собственный. От этого щита тянулась тонкая золотая ниточка к обручальному кольцу у него на пальце, от кольца она перекидывалась на Дуб, а от Дуба шла к кольцу Чернавы. Между собой кольца соединяла такая же мерцающая нить, по которой, как по кровеносному сосуду, текла самая могущественная сила во Вселенной. Она-то и питала щит, который теперь берёг и сердце князя Ворона.       — Только прекрасная любящая женщина могла придумать такое, — промолвил он, любуясь кудесницей с задумчиво-восхищённой нежностью. — Самая прекрасная, самая любящая... И самая любимая.       Чернава зажмурилась и вжалась в него всем телом, всем сердцем и душой, а он окутал её объятиями рук и золотых крыльев. Ощутив в своём чреве горячий толчок, кудесница ойкнула, а князь Ворон улыбнулся и приложил к её животу ладонь.       — Они... уже там? — шёпотом спросила Чернава, вслушиваясь в своё ёкнувшее нутро.       — Да, счастье моё. Вернее, их сила. Она будет расти и увеличиваться. — Ладонь князя Ворона погладила живот кудесницы, а его губы прильнули поцелуем к её губам.       Чернава, обняв его за шею, нырнула в этот поцелуй, который с каждым мгновением становился всё более чувственным и страстным. Две слезинки скатились по её щекам, мерцая радужными искорками, и князь Ворон поймал их губами. Снова погладив живот кудесницы, он сказал:       — Это не должно причинять тебе неудобств, но если вдруг почувствуешь себя нехорошо, ни в коем случае не терпи, как с этой бессонницей... Ни дня не терпи, сразу бегом ко мне, поняла?       Его глаза были серьёзными и строгими, но вместе с тем нежными и полными заботы. Чернава закивала и уткнулась в его плечо лицом.       — Девочки — наше самое главное сокровище, ничего на свете нет важнее их, — пророкотал его бархатисто-тёплый голос рядом с её ухом, а его дыхание окутало её сладостными мурашками.       Золотое кольцо с филигранным узором мерцало на её пальце, крепко, но не слишком туго охватывая его. Его свет то усиливался, то чуть тускнел, и она поняла, что оно мерцает вместе с тёплым ёкающим чувством в её чреве, похожим на биение сердца, и это было до мурашек удивительным ощущением, от которого сладостно увлажнились её глаза. Она вслушалась в себя внимательнее и различила в своей утробе не одно биение, а два.       — Я чувствую их сердечки, — прошептала Чернава с улыбкой и слезами, прижимая ладонь к животу пониже пупка. — Они уже стучат во мне... Благодарю тебя за это чудо, мой родной.       — Это я должен тебя благодарить, моя прекрасная вдохновительница. — Поймав пальцами её подбородок, князь Ворон тихонько и нежно поцеловал её губы. — Кто знает? Может, и не было бы этого чуда, если бы не твоё «придумай что-нибудь»!       — Ох уж эти женщины, да? — рассыпала Чернава мерцающие серебристые блёстки своего смеха. — Вечно попросят что-нибудь этакое, а мужчинам — подвиги совершать, горы сворачивать и луну с неба доставать, исполняя их прихоти!       — Если бы не было этой самой очаровательной на свете вдохновляющей силы, не было бы и подвигов, — улыбнулся князь Ворон, с задумчивой нежностью вслушиваясь в звуки её смеха.       Они сидели на волшебном ложе из белых лепестков, сплетённые в объятиях, а Дуб мерцал своей изумрудно-золотой колдовской кроной над их головами. Это было не просто мерцание — его листья тихо и мелодично звенели, и в их перезвоне слышались два имени. «Берёзка... Светлана», — чуть слышно пели они, и Чернава, склонив голову на плечо своего супруга, внимала этой песне и задумчиво улыбалась.