Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Вернувшись после бракосочетания с князем Вороном в свой домик в Гудке, Чернава вдруг ощутила себя в нём одинокой и осиротевшей. Таким жалким, опостылевшим и чужим показалось ей это убогое жилище! Её тянуло в прекрасный колдовской чертог своего супруга, она тосковала по его удивительным покоям, по бесконечному саду, по его завораживающему небу без солнца и загадочному свету от невидимого источника... Но больше всего она, конечно, скучала по его хозяину — самому родному и мудрому, самому любящему на свете. Иногда она плакала, и, конечно, светлый сгусток «второго сердца» в груди тут же откликался нежными, успокоительными словами:       «Любовь моя, я с тобой! Каждый миг я делю с тобой, каждый взмах твоих ресниц! Я рядом, счастье моё».       Как кудеснице хотелось к нему, в его объятия! Прильнуть к нему, ощутив нежную силу его рук и ласку его губ... Она любовалась прекрасным кольцом у себя на пальце, и сердце ёкало сладкой и почти до боли острой нежностью: неужели она — его жена?.. Ей порой даже не верилось собственному счастью, не верилось, что она — больше не вдова, а снова любящая и любимая женщина.       Чернава переселилась бы окончательно в чертог своего супруга, чтобы больше никогда с ним не расставаться, если бы не необходимость помогать народу Гудка. Она была нужна людям — пусть даже с одной десятой своей прежней силы, но всё равно нужна. Люди хворали, их требовалось лечить, и она в меру своих возможностей делала это. Она не могла оставить их без помощи.       Впрочем, их с супругом послесвадебная разлука продлилась всего три дня. Чернава ощутила, что князь Ворон тоже скучает по ней; сгусток света в груди, дыша бесконечной грустью, однажды произнёс такие слова:       «Я хожу по своему чертогу и окликаю тебя, любимая... Я зову тебя, но ответа не слышу. Разумом я осознаю, почему, но моё сердце отказывается понимать, отчего тебя со мной нет».       Чернава не смогла сдержать слёз.       — Родной мой, любимый мой... Я не могу... Не могу, не могу без тебя! Быть с тобой врозь — невыносимо! — воскликнула она.       Закончив свои дневные труды, она не стала ложиться в постель, а открыла повисшую в пространстве дверь и очутилась в коридоре с ковром из зелёной травы и светильниками в виде солнышек под потолком. Их свет заметно потускнел и сиял едва ли в четверть своего обычного накала.       — Родной мой! Я здесь! — окликнула она.       Ответа не последовало, и это удивило кудесницу. Обычно князь Ворон быстро отзывался, но сейчас чертог молчал. Озадаченная Чернава отправилась на поиски хозяина; ни в библиотеке, ни в рабочей комнате с письменным столом его не было, бесконечный сад лишь приветствовал кудесницу приглушённым светом из незримого источника и ласковым шелестом листвы, но и там никто не откликнулся на её зов. Колдовское обиталище выглядело несколько сумрачно, и это пугало. Обойдя множество покоев и залов, Чернава наконец обнаружила своего супруга в пещере с большой каменной купелью, в которой била невысокая струя наполненной волшебным светом воды, приятно журча и мерцая колдовскими переливами цветов радуги. Каменный свод пещеры подпирали гладкие и блестящие колонны, отделанные снаружи малахитом, а возле купели, на покрытом травой ложе князь Ворон и покоился, укрытый собственным чёрным плащом из перьев. Лежал он на своей зелёной постели неподвижно и величественно, точно павший в бою предводитель, которого уложили на последний одр его скорбящие подданные для прощания с ним. Печаль проступала в застывших чертах его мертвенно-бледного лица, и Чернаву пронзило воспоминание о его словах: «Я зову тебя, но ответа не слышу...» Охваченная леденящим и скорбным ужасом, она бросилась к нему и коснулась его холодного и белого, как мрамор, лица... Этот холод дышал беспросветным, могильным отчаянием, а грудь князя Ворона также была неподвижна, и внутри не слышалось сердцебиения. Чернава упала на неё и затряслась от рыданий, и её тёплые слёзы падали на бледные, горько сжатые губы хозяина чертога.       — Родной мой, — звала кудесница, дрожащими пальцами касаясь холодных щёк.       И вдруг мерцающие, точно чёрный шёлк, ресницы вздрогнули, а губы чуть заметно приоткрылись, и с них сорвался еле слышный стон. Почти обезумевшая Чернава застыла, едва дыша и не смея верить увиденному... Неужели ей не померещилось?! Но стон повторился, а мраморно-холодная грудь, на которой кудесница лежала, двинулась от вздоха. Рука поднялась и обняла Чернаву.       — Милая... Какая ты тёпленькая, — прошелестел неузнаваемо тихий голос, а в обрамлении шелковистых ресниц уже мерцал взгляд. — Чудо моё сладкое, пташка маленькая...       Чернава рыдала и от этих нежных слов, и от ослепительного, как солнце, осознания, что возлюбленный жив. Она пережила такое потрясение, что всё её нутро стиснулось в ледяной комок, а теперь постепенно оживало и оттаивало, словно освобождаясь от корочки льда под весенними лучами. Князь Ворон, видя её слёзы, встревожился, и его брови дрогнули, озабоченно хмурясь.       — Любимая... Девочка моя, что случилось? Что такое? — спрашивал он, одной рукой прижимая к себе Чернаву, а второй упираясь в травяное ложе и помогая себе принять сидячее положение.       Чернава ничего не могла вымолвить и лишь вздрагивала. Князь Ворон, приложив ладонь к её животу, убедился, что всё в порядке, а потом приподнял её лицо за подбородок и заглянул в заплаканные глаза. Ему хватило нескольких мгновений, чтобы всё понять: «второе сердце» в груди у кудесницы всё чувствовало и знало.       — Ты увидела меня спящим и испугалась, радость моя... Всё хорошо, милая, успокойся! Успокойся, я жив, ты же видишь. Я всего лишь спал.       — Но ты... Ты был такой... холодный и неподвижный, — всхлипнула Чернава, прижимаясь к нему и всё ещё ощущая прохладу его кожи под своей ладонью. — И не дышал... Я подумала, что ты...       — Это я так сплю, родная моя, — нежно обнимая её одной рукой, а второй бережно вытирая ей слёзы, ласково успокаивал князь Ворон. — Ты никогда прежде не видела моего сна?       Кудесница отрицательно качнула головой и отчаянно прильнула к нему всем телом.       — Да, сон у меня отличается от обычного, людского, — проговорил князь Ворон. — Я расходую очень много сил, вот и отдых мне требуется более глубокий. Со стороны может показаться, что жизнь во мне прекратилась, но это не так — она лишь чрезвычайно замедлилась. Такое оцепенение необходимо мне время от времени — для более полного, чем при обычном сне, восстановления сил. Успокойся же, радость моя! — Князь Ворон легонько и нежно поцеловал губы Чернавы, ласково потёрся кончиком носа о её нос. — Со мной всё хорошо.       А кудеснице вдруг вспомнилась их первая встреча во сне и его рассказ: «Я был зажат в тисках: с одной стороны — измучившая меня боль потерь, с другой — душевный голод и пустота. Временами я погружал себя и свой чертог в сон на долгие годы, десятилетия, а то и столетия. Когда ушла из жизни моя дочь Свобода, от тоски по ней я проспал четыреста лет кряду, дальше были разные по длине промежутки бодрствования и сна. Порой мне казалось, что я утрачиваю рассудок...»       — Ты заснул, потому что тосковал обо мне? — с новой пеленой тёплых слёз пробормотала она, поражённая этой догадкой.       Князь Ворон ответил не сразу — несколько мгновений смотрел на неё с задумчивой грустноватой нежностью. Потом, тронув всё ещё прохладными пальцами щёку кудесницы, он признал:       — Да, сокровище моё... Есть такое дело.       Чернава, роняя слезинки сквозь зажмуренные веки, прижалась к нему и стиснула его в объятиях что было сил.       — И я соскучилась по тебе, мой родной... Я вернулась в свой домишко в Гудке, и он показался мне таким противным, таким опостылевшим! Мне так хотелось сюда, к тебе! Почему я должна ложиться в свою одинокую постель, когда у меня есть супруг, которого я люблю больше жизни? И в чьих объятиях хочу засыпать?!       — Моя ж ты горлинка... — Князь Ворон зарылся губами в её волосы, прижал к себе ещё нежнее. — И я, и мой чертог тоскуем по тебе, драгоценная моя... По твоим шагам, по твоему голосу и улыбке, по твоему чудесному смеху, по твоим лучистым глазам. Я бродил по своему одинокому обиталищу, а моё сердце рвалось к тебе и звало тебя, спрашивая: «Почему твоя жена не здесь, почему не с тобой?» Ты ушла — и здесь стало так пусто и тихо! И это казалось таким ужасным и несправедливым...       — Ах! — Чернава со слезами прильнула щекой к его прохладной щеке. И обеспокоенно спросила: — Почему ты всё ещё такой холодный?       — Ничего, твои сладкие объятия меня согреют, — многозначительно двинул бровью хозяин колдовского чертога.       — Да! — задрожав, выдохнула Чернава и поймала его губы своими, а цепким кольцом рук оплела его шею.       Они опустились на зелёное ложе, слившиеся в поцелуе. Одно скольжение ладони князя Ворона — и одежда кудесницы исчезла; вспышка — и его собственное тело покрылось золотыми чувствительными пёрышками, как тогда, при их первом свадебном слиянии. Они вновь соединились и наслаждались этим единством, и кудесница утратила чувство времени. Ей казалось, что в этом блаженстве протекали годы и века, и ей не хотелось, чтобы это заканчивалось. Ласки сплетались в бесконечный завораживающий узор, одно восхитительное ощущение перетекало в другое; более всего ей нравилось, когда супруг ласкал её уста страстным поцелуем, а сияющий узор на коже живыми завитками-змейками пробирался между её ног и там распускался волшебным цветком с тысячей шёлковых лепестков. Шаловливая ласка этого цветка целовала невообразимо сладко, и блаженство пело и звенело высокой, тонкой струной, натянутой до предела. Чернава благодарила супруга нежностью пальцев и ладоней, танцевавших по золотому покрову чувствительных пёрышек, и по его телу прокатывались волны упоительной дрожи, а ресницы трепетали. Порой он ненадолго отрывался от её губ, чтобы отпустить на свободу страстный вздох, а потом их уста снова сливались во взаимной чувственной ласке. Когда Чернава наконец приняла его стройные бёдра в обхват своих ног, сияющее древо проросло в неё ослепительным узором своих звенящих ветвей, а её сердце вспыхнуло осознанием единства всех этих трёх чудес: Дуба Любви под Черноозёрском, его колдовского двойника в чертоге князя Ворона и вот этого, третьего — того, что распускалось в ней волшебным узором от страстного проникновения супруга.       Вспышка наслаждения рассыпалась на угасающие искорки и плавно перетекла в сон. Он промелькнул быстро, как одно мгновение, и Чернава открыла глаза, чувствуя себя освежённой и полностью отдохнувшей. Всё так же приятно журчала сияющая вода в каменной купели, а мягкая травка зелёного ложа ластилась к телу; Чернава улыбнулась, согрев дыханием сомкнутые ресницы князя Ворона. Уголки его губ тоже чуть дрогнули в улыбке, но окончательно просыпаться ему ещё не хотелось, и он дремал — к счастью, уже не тем жутковатым, похожим на смерть сном, а обычным, человеческим. Легонько поцеловав его в глаза, Чернава выскользнула из-под чёрного плаща, которым они были вдвоём укрыты, точно одеялом.       Одежды нигде не было, но кудесницу не смущала нагота, и она не стала разыскивать свою рубашку и обувь. Ибо в самом деле, кого ей было здесь стесняться? Любящего и любимого мужа? Или этих каменных стен? Или деревьев в бесконечном саду? Ступая босыми ногами по траве, она подошла к купели, зачерпнула пригоршню сияющей воды и умылась, прочистила уголки глаз. Затем она с наслаждением утолила жажду, выпив несколько горстей воды подряд, и эта удивительная влага воздействовала на неё волшебным образом. Сия водица не только жажду прогоняла, но и наполняла нутро ощущением необычайной сытости, довольства, покоя и тепла, какое бывает только после вкусной и плотной трапезы, а по жилам струилась бодрость и готовность к трудам — хотелось переделать целую гору дел. От князя Ворона Чернава знала, что это — источник сжиженной силы природы; питьё из него вполне могло заменять пищу, а плоды в бесконечном саду тоже состояли из этой силы — с той лишь разницей, что обладали вкусом и видом знакомых садовых фруктов. Они могли принимать облик и вкус яблок, груш, слив, а также плодов из дальних краёв — персиков, абрикосов, апельсинов, винограда. Они были сладкими, душистыми и восхитительными, а насыщали не хуже, чем основательный обед из нескольких блюд.       — М-м, — послышался за спиной стон. — Любимая... Зачем ты покинула меня? Вернись... Мне холодно без тебя. Мы всего три дня назад поженились, а значит, у нас должен быть медовый месяц.       Князь Ворон, пробудившись, протягивал к Чернаве руку и смотрел на неё с нежностью. Кудесница засмеялась и юркнула назад, под плащ, и прильнула к супругу всем телом. Они снова слились в поцелуе.       Супруг не переставал удивлять и восхищать Чернаву. Внешне он хотя и выглядел как человек, но всё же очень отличался от простых смертных. Кудесница, видевшая его настоящий облик, знала: под человеческой оболочкой скрывалось крылатое существо поразительной силы и могущества, прекрасное и внушающее трепет. Его любовь тоже была невероятной: если сложить любовь всех живущих на земле людей, и то не хватило бы, чтобы сравниться с его чувством. Это было даже не человеческое чувство, а мерцающая и бессмертная, разумная бездна, безграничная Вселенная, которая окутывала Чернаву со всех сторон и целовала её душу всеми своими бессчётными звёздочками. Каждая звёздочка была в неё влюблена, каждая стремилась к ней лаской своих лучей, и Чернава просто таяла и растворялась в этом пространстве, взлетая на крыльях запредельного счастья.       Но в то же время умело это удивительное существо любить и по-человечески, страстно и чувственно. Его дыхание пахло чистотой и свежестью земляничного лета, поцелуй шелковисто и трепетно ласкал губы Чернавы и окутывал блаженством, а волшебство сияющих узоров на коже во время их слияния творило чудеса, в которых ей хотелось утопать бесконечно. Чего только стоил цветок с тысячей шаловливых лепестков-язычков!.. Распускаясь между её ног, он целовал и щекотал так, что она вся превращалась в поющую от наслаждения струнку... И всё же ей порой хотелось обычной и человеческой, а не колдовской ласки, и Чернава, пламенея румянцем, прошептала князю Ворону на ухо о своём желании. Он с тихим смешком поцеловал её зардевшиеся щёки, а потом с удовольствием подарил ей ласку, о которой она просила: цветок с тысячей лепестков стал его ртом.       Кудесница страстно вцепилась в золотые пёрышки на спине супруга руками и самозабвенно обняла его ногами, и слияние завершилось вспышкой сияющего древа любви.       — Счастье моё любимое, — до мурашек щекотно коснулся её уха его тёплый полушёпот.       — Это ты — моё счастье, — ответила Чернава, обняв его и вжавшись всем телом. Глаза солоновато-сладко щекотали слёзы, и она дала им волю, позволив скатиться с увлажнившихся ресниц.       Укрытые чёрным плащом, они отдыхали на зелёном ложе. Переплетая свои пальцы с пальцами князя Ворона, Чернава то любовалась кольцами, то утопала в янтарном, как недра вулкана, мерцании его задумчиво-влюблённых глаз; постепенно он принял обычный людской облик, утратив золотые пёрышки, и кудесница прильнула всем телом к его обнажённой гладкой коже. В любом образе он был прекрасен по-своему, и вот этот, самый человеческий из всех, тоже был дорог сердцу Чернавы, тоже чаровал её душу и взгляд. Его тело было точёным, сильным, с могучими плечами, узкими бёдрами и стройными ногами; волосков на нём почти не было, за исключением совсем небольшого пушка на предплечьях и голенях, а также в подмышках и паху. Запах его кожи и волос трудно поддавался описанию; если его дыхание веяло земляничной свежестью, то тело пахло то ли свежескошенной травой, то ли луговыми цветами с примесью чего-то совсем неописуемого и тонкого, проникавшего к сердцу Чернавы и игравшего на струнках её чувственности.       И всё же, как ни хотелось ей остаться в чудесном обиталище своего супруга навсегда, люди Гудка по-прежнему нуждались в её помощи, и ей пришлось снова вернуться в свой домик. Прощаясь, она плакала, а князь Ворон нежно осушал её слёзы поцелуями. Они всё никак не могли расстаться: он сжимал её руки в своих и мягко щекотал губами пальцы, а она ласкала его лицо и волосы. Слёзы скатывались по щекам и делали её губы солёными, и князь Ворон целовал их снова и снова.       — Приходи хоть каждую ночь, любимая, — говорил он. — Мы с чертогом будем только счастливы. Мы любим тебя и скучаем по тебе... Ты — наш свет и наше счастье.       Погладил он на прощание и живот Чернавы, опустился на колени и поцеловал его. Там по-прежнему не прекращалось живое и тёплое биение двух сердечек.       — Девочки мои, — шепнул он. — Сокровища мои светлые...       Чернава без слов знала и чувствовала: души их дочек слышат и ощущают это общение, до них доносятся голоса их родителей, а их любовь согревает их и питает. Знала и предчувствовала она и то, что дочки будут мудрыми и поймут, постигнут необходимость именно такого, не совсем обычного их появления на свет. Их ещё не воплощённые души уже всё знали и были согласны на это, сами придя на зов князя Ворона; они избрали его и Чернаву своими родителями, пришли к ним через светлые Врата Любви, открытые для них Дубом. У них всех было впереди много лет ожидания, но этот промежуток времени они могли заполнить вот таким нежным, полным любви и мудрости общением. В этой любви и предстояло созревать великой силе двух будущих светлых кудесниц — Берёзки и Светланы.       Чернава вернулась в Гудок — к своим целительским делам. Здоровье у многих жителей хромало, снадобья Чернавы пользовались спросом, но часто люди спрашивали у целительницы мудрого совета в жизненных вопросах и делах. Кому-то она давала такие советы, кого-то просто выслушивала, утешала и успокаивала. Бед и скорбей у людей было много; часто она давала им вышитые колдовскими нитками платочки, чтобы те помогали им оставаться спокойными, стойкими и мудрыми перед лицом невзгод. Тёплая и ласковая, поддерживающая волшба действовала, словно надёжное плечо верного друга, и людям часто становилось легче, когда они носили такие платочки при себе. А потом и беды-невзгоды разрешались, печали уходили, жизнь налаживалась...       А тем временем пришла радостная весть: Дорожай, вернувшийся из странствий старший сын плотника Молчана, и Любава, невеста погибшего Берьки, обручились. Дорожай ещё на похоронах младшего брата обратил внимание на эту пригожую и милую девушку, но подойти со словами сочувствия не осмелился; потом отцу Любавы потребовались услуги плотника, и Дорожай вызвался помочь. Хорош был собой молодой мастер, а руки — просто золотые; загляделась на него девушка, да и он в свободное от работы время с неё глаз не сводил. Слово за слово, тихонько-исподволь всё ближе сходились они, но прошло не меньше месяца, прежде чем Дорожай осмелился Любаву за руку взять и поцеловать, а она ему вышитый платочек подарила в знак своей благосклонности. Прошло ещё некоторое время, и они объявили родителям, что между ними любовь, вследствие коей они и желают стать мужем и женой.       Оба отца, честно говоря, с затаённым дыханием следили за развитием их отношений. Ужасно было жаль Берьку, утрата эта Молчана сильно подкосила, но возвращение старшего сына стало для него в нелёгкое время большой радостью, утешением и поддержкой. А то, что Дорожай Берькиной невесте полюбился, порадовало его ещё больше: горе горем, но сразу видно было, что эти славные парень и девушка могли стать хорошей парой. Как говорится, нет худа без добра, и Чернаву снова пригласили на свадьбу, коей суждено было благополучно состояться. Любава перешла жить в дом Молчана, а судя по сроку рождения их с Дорожаем первенца, на свадебном торжестве она гуляла, будучи на третьем месяце. Впрочем, невелика в том беда, главное — любовь да согласие, а с этим у молодой пары всё было в полном порядке. Вскоре после рождения первого малыша Любава понесла второе дитя. В доме зазвучали детские голоса, и ставший дедом Молчан приободрился и повеселел. Вспоминал он младшего сына, конечно, и тосковал, могилу его в погребальной роще навещал и про дела да житьё-бытьё с ним разговаривал... Но жизнь продолжалась, и продолжалась вполне хорошо и счастливо. Детки росли крепкими и здоровыми, а если и случались хвори, то Чернавины целебные снадобья давили всякую заразу в самом зародыше.       По-прежнему жила Чернава в Гудке в облике старухи, а ослепительного золотого кольца на её пальце люди не замечали: оно проявлялось, лишь когда она представала перед супругом в своём настоящем виде. Удивительной была красота этого кольца, тончайшим филигранным кружевом одетого, и по жилкам этим текли-переливались мерцающие волшебные искорки.       Её колдовская беременность всё продолжалась: всё так же чувствовала она биение двух сердечек в утробе, разговаривала с ними и пела им песни, зная, что её слышат и чувствуют. Недосягаемы были будущие дочки для Врага, и тот мог сколько угодно скрежетать зубами от злобы, а Чернава смеялась и торжествовала над ним в своём сердце.       Её живот немного увеличился и выглядел примерно как при полных четырёх месяцах — начале пятого, но больше пока не рос. Это удивляло её: оказывается, созревающая колдовская сила занимала некоторое место в её теле. Ей очень хотелось увидеть, что происходило внутри, и князь Ворон однажды подвёл её к большой зеркальной стене в своём чертоге. Разумеется, зеркало оказалось волшебным, и кудесница увидела у себя в животе завораживающее зрелище: внутри у неё притаились, прижавшись друг к другу, два сгустка очень светлого зеленоватого цвета, в каждом из которых билось самое настоящее сердце. Оно окутывало сгусток сетью сияющих жилок, по которым, будто кровь, струился свет, но при этом ничего похожего на тела человеческих младенцев не просматривалось: ни ручек, ни ножек, ни головок у сгустков не было, только эти удивительные сердца.       — Какое чудо, — прошептала потрясённая Чернава.       Князь Ворон, стоя у неё за спиной, держал её живот в ласковом обхвате своих ладоней.       — Точно так же выглядит колдовская сила внутри взрослого кудесника или кудесницы, — сказал он. — Её средоточие — вот такое же сияющее сердце, которое располагается в груди рядом с телесным сердцем, качающим кровь по жилам. То, что ты носишь в себе — ещё не наши дочки в настоящем смысле, но каждый из этих сгустков силы уже связан с одной из них. Они не одинаковые, у каждой — свои черты, свои особенности.       Чернава присматривалась и действительно находила различия: у одного сгустка сердце отливало серебристым оттенком с хрустальными блёстками, а у другого сияло тёплым золотом утренней зари. Она почему-то знала, что серебристая — Берёзка, а золотая — Светлана. Князь Ворон кивнул её мыслям, подтвердив догадку.       — Так и есть, родная. Они обе — красавицы, — проговорил он, прильнув к щеке кудесницы нежным поцелуем. — Наши чудесные девочки, наши сокровища.       Никакого особого беспокойства или неудобства эта необычная и очень долгая беременность Чернаве не причиняла. Она настолько привыкла ощущать в себе биение двух родных сердечек, настолько полюбила его тёплое ёканье, что не представляла себе, как станет жить без него... Ведь настанет час, и души дочек пойдут на воплощение, взяв с собой сгустки силы, и два эти чуда — серебристое и золотое — покинут чрево Чернавы. Впрочем, ждать пришлось долго.       Однако порой кудесницу одолевала усталость, от которой не помогал обычный сон: сколько Чернава ни отдыхала у себя в домике, а всё равно вставала с постели вялой и слабой. Хорошо и сладко ей спалось только в чертоге у князя Ворона.       — Вынашивать в себе силу наших дочек — это труд, родная, — сказал тот. — Этот труд почти незаметен для тебя, но он на самом деле огромен.       В чертоге у супруга Чернава пила сжиженную силу природы и ела чудесные плоды бесконечного сада, и это подкрепляло её, улучшало самочувствие. Для неё было счастьем засыпать в объятиях князя Ворона, сполна насладившись близостью на супружеском ложе, которое можно было устроить в любом месте чертога — хоть под Дубом, хоть в опочивальне с лиственными стенами, хоть под сенью бесконечного сада. К зачатию, впрочем, эта близость не приводила: пока Чернава носила колдовскую беременность, это предохраняло её от обычной.       Но всё чаще её начал посещать страх — тоскливый, холодящий, ноющий, как тягучая изматывающая боль. Он поселился у неё под сердцем и, точно червь, точил её; то был страх утраты.       — Я так люблю тебя, — со слезами шептала она, обнимая князя Ворона и вжимаясь всем телом в него. — И так боюсь тебя потерять... Я так устала терять...       — Девочка моя любимая, счастье моё, ты не потеряешь меня! — нежно успокаивал тот. — Этого не случится никогда. Не бойся!       Он терпеливо и ласково объяснял ей, почему это не может случиться, и она на время успокаивалась, но потом страх опять трепетал в её душе леденящим сгустком, и она начинала мёрзнуть. Даже в летнюю жару она зябла, и согреться ей не помогала ни дополнительная одежда, ни печной огонь, ни тёплые одеяла.       Стало ясно: этот страх — наведённый извне. Это Враг по своему лучу насылал на неё волны ужаса, который порой становился так велик, что Чернава металась и плакала, не находя себе места. Только в чертоге у князя Ворона ей становилось лучше, а его объятия согревали её.       — Проклятый Враг мучает мою девочку, — хмурился тот, стискивая зубы. — Самую светлую, самую прекрасную девочку на свете! Он надеется на победу, но чует свой конец... И чем этот конец ближе, тем яростнее его попытки нападения.       Чернава понимала: так Враг мстил ей за дочек, за то, что отважилась привести в этот мир двух светлых кудесниц, которым суждено было стать одними из сильнейших. Он знал об этих девочках, но не мог достать их — вот и скрежетал зубами в бессильном бешенстве, пытаясь отравить жизнь их матушке.       Противопоставить этому страху можно было только самую могущественную силу во Вселенной, и князь Ворон окутывал Чернаву любовью, точно пуховым одеялом. Когда кудесница занималась в Гудке своими трудами, она несколько раз в день обращалась к своему «второму сердцу», позволяя сгустку света заполнить её без остатка, и слушала голос князя Ворона, говоривший ей нежные слова.       «Любимая! Самая прекрасная на свете кудесница, целительница моего сердца и врачевательница моей души... Ты — моя награда, моё счастье. Моя светлая радость, мой отдых и моё исцеление. Ты — удивительная воительница, победившая меня без единого удара, одним лишь светом своей любящей души».       Эхо этих слов окутывало сердце Чернавы пронзительной нежностью, и засевшая внутри ледышка страха таяла, её острые края оплывали и уже не ранили, не причиняли боль. Завершив все дела, кудесница устремлялась в колдовской чертог супруга, где её встречали его любящие объятия. Обнимая его за шею и вжимаясь в него всем телом, Чернава между поцелуями шептала:       — Родной мой... Любимый мой. Мой прекрасный крылатый витязь, мой защитник, моя опора... Моё счастье, мой свет...       Как она могла отплатить ему за его преданность и заботу, за самоотверженное несение трёх четвертей её груза? Единственной возможной платой была любовь, и она окутывала светлыми крыльями этой силы его сердце, тоже нуждавшееся в защите и поддержке. В подпитке светом, в исцелении нежностью.       Колдовской чертог спасал Чернаву от страха и бессонницы, полноценно отдыхать у неё очень часто получалось только там. Но порой и князю Ворону требовался отдых. Он всё-таки нёс на себе огромную тяжесть, и это изматывало его, но он старался не погружаться в «мёртвый» сон без предупреждения, помня о том, как это напугало Чернаву в первый раз. Если кудесница была в Гудке, а князь Ворон в это время чувствовал потребность в таком отдыхе, через «второе сердце» он обращался к кудеснице:       «Любовь моя, я посплю. Возможно, это займёт пару дней, не пугайся. Ты можешь приходить и отдыхать в чертоге, но со мной лучше не ложись, тебе будет неуютно».       Неуютно — это было ещё слабо сказано. Лежать рядом с князем Вороном, погружённым в глубокий сон, было всё равно что устроиться на отдых в одной постели с мертвецом. Вечером придя в чертог, Чернава находила супруга бледным, неподвижным и холодным; хотя она теперь и знала, в чём дело, сердце у неё всё равно сжималось, а ещё усиливался её страх. Оно и понятно — пока князь Ворон отдыхал, некому было её успокаивать и окутывать любовью, говорить целительные нежные слова... Хоть он и не советовал ей ложиться рядом во время такого сна, с ним ей всё равно было спокойнее — пусть и с неподвижным, пусть и с холодным. Главное — он был рядом, хоть и не мог её обнимать. Чернава устраивалась на ложе возле супруга, стараясь к нему не прижиматься, но даже не оттого что её пугал его мертвенный холод, а чтобы его самого не потревожить, не разбудить.       Такой сон мог длиться когда сутки-двое, когда трое, и лишь пару раз князь Ворон позволил себе проспать целую седмицу. Как ни огорчали Чернаву такие вынужденные разлуки, она не могла не понимать: отдых любимому требовался, и ещё как, ведь она тащила только одну четверть груза, а он — три. Она никогда не будила его сама, как бы плохо ей ни было. Печальный холодок охватывал её, когда она приходила в пустой, безответный и погружённый в сумрак чертог, где никто её не встречал, и князь Ворон приспособил белые цветы разговаривать с кудесницей в своё отсутствие. Но после первого же раза Чернава попросила больше не применять их для этой цели: у неё в душе сразу поднимались болезненные воспоминания, и она начинала неукротимо плакать. Способ общения через цветы в её сердце был всё-таки тесно связан с ушедшими из земной жизни любимыми душами, и ей начинало казаться, что и князя Ворона больше нет в живых.       — Я уж лучше просто подожду твоего пробуждения, — с измученным вздохом сказала она ему, когда тот наконец пришёл в себя и поднялся со своего ложа после трёх дней оцепенения. — Слышать твой голос из этих цветов — слишком душераздирающе... Слишком напоминает о былых горестях.       Она была усталой и бледной, а её глаза покраснели от слёз. Ей непросто дались эти три дня — в том числе и из-за цветов, и князь Ворон читал всё это в её сердце. В его взгляде отразилось огорчение и нежное сострадание, и он прижал кудесницу к своей груди, расцеловал.       — Бедная моя девочка, — вздохнул он. — Хорошо, моя радость, как скажешь. Я просто думал, что совсем без связи со мной тебе в эти дни очень тяжело.       Чернава покачала головой, прижалась к его груди.       — Так — ещё хуже. Эти цветы — слишком особенные... Я привыкла, что они доносят живым голоса усопших, и меня охватывает страх и боль, когда я слышу из них твой голос... Ведь потерять тебя я и боюсь больше всего.       — Да, пожалуй, это была плохая затея, — с сожалением вынужден был согласиться князь Ворон. — Хорошо, любовь моя. Обойдёмся без цветов.       Зная, как Чернаве тяжело без него, он старался без крайней надобности не погружаться в «мёртвый» сон — прибегал к нему, только когда совсем уж выматывался и чувствовал в нём нестерпимую потребность.       Однажды во время глубокого отдыха князя Ворона Чернаву так скрутило ознобом и страхом, что она даже своими обычными делами была не в силах заниматься. Да ещё и слабость накатила такая, что она пролежала целый день и не вставала, даже чтобы поесть. Сейчас очень не помешал бы глоток-другой живительной силы природы, но кудесница была уже не в состоянии подняться с постели, чтобы сходить в чертог князя Ворона за нею. Она держала дома некоторый запас этой чудесной влаги, но сейчас он, как назло, кончился...       Принимать страждущих она приспособила соседскую девочку, выдав ей достаточное количество сосудцев с целебным снадобьем «от всего».       — А где бабуля? — спрашивали посетители.       — Я за неё, — отвечала девочка. — Сегодня целительница Чернава устала, отдыхать изволит.       Сама целительница дрожала на печной лежанке за занавеской, закутавшись в пуховое одеяло и надев на ноги шерстяные носки, но от озноба это не спасало. Но даже не озноб был самым скверным, а тягучий, мучительный страх, который наползал на сознание, точно удушающее и обездвиживающее чёрное облако, в котором самый светлый день казался недобрым и сумрачным вечером. Он опутывал, как нити мерзкой паутины, сковывая по рукам и ногам, а сердце превращалось в трясущийся комочек холодного студня; в голове теснилась толпа чудовищных и пугающих мыслей — одна хуже другой, и не было от них никакого спасения, когда они наваливались чёрным роем. Невозможно было от них отмахнуться, просто прогнать их: они неумолимо обступали со всех сторон, как полчища жутких чёрных чудищ с горящими глазами и клыкастыми пастями. Чернава уже испробовала от этой напасти отвар яснень-травы — он неплохо помогал, с ним становилось светлее и теплее, но в этот раз запасы чудесной травы у неё иссякли, а за новой она ещё не успела съездить (пешком в такую даль кудесница не ходила, обычно брала внаём телегу с лошадью).       Кое-как, сцепив зубы, она вытерпела два мучительных дня, но страшно ослабела и пришла в почти беспомощное состояние. Наконец настал благословенный миг, когда светлый сгусток «второго сердца» в её груди ожил:       «Милая! Я с тобой. Как ты там, моё солнышко?»       В бодрствующем состоянии князю Ворону не требовались расспросы, он и так всё знал, но сразу после пробуждения от глубокого сна у него бывало что-то вроде понижения восприимчивости, его чувствительность притуплялась. Требовалось некоторое время, чтобы все его способности окончательно проснулись и заработали.       «Что-то мне... совсем худо», — мысленно простонала Чернава. Очень слаб и тих был её внутренний зов, и она опасалась, что он даже не будет услышан.       Но владыка колдовского чертога слышал всё — даже самую тихую, призрачную мысль. Несколько тягучих, невыносимых для кудесницы мгновений сгусток молчал: князь Ворон пробуждался и вслушивался в состояние кудесницы.       «Родная, ты можешь встать? — прозвучал наконец внутри у Чернавы его встревоженный голос. — Иди ко мне скорее!»       Чернава попыталась слезть с лежанки и упала на пол. Её трясло и от озноба, и от ужаса, хотя чёрное облако уже начал немного разгонять светлый сгусток и нежные мурашки от любимого голоса, и дышалось ей теперь полегче.       «Я упала... Не могу подняться», — послала она князю Ворону усталую мысль — точно птицу с подбитым крылом.       «Так, милая, не вставай. Лежи, где лежишь, я попробую дать тебе сил на расстоянии. Я с тобой, моя девочка, с тобой. Я люблю тебя».       Чернава ощутила сладостные мурашки по всему телу, будто родные ладони скользили по коже, а губы щекотали ей лицо. Понемногу становилось чуть теплее, мучительная знобкая дрожь ослабевала, и сердце окутывала блаженная до слёз нежность.       «Милая моя, счастье моё... Я с тобой, с тобой, — повторял светлый сгусток в груди, разгораясь всё жарче, точно солнце, растапливающее лучами ледяную корку ужаса. — Думай обо мне, представляй меня, а о страшном и плохом не думай. Я обнимаю тебя, целую твои губки. Чувствуешь?»       Кудесница ощущала кожей волны восхитительных мурашек, а милый сердцу образ представлялся легко и с наслаждением. И чем ярче она его видела, тем легче ей становилось.       «Да... Я чувствую тебя, мой родной...»       «Вот и умница. Умница, солнышко моё. Попробуй потихоньку встать, держись за что-нибудь. Я постараюсь открыть дверь как можно ближе к тебе».       Чернава, ухватившись за лавку, сумела подняться на четвереньки, и в это время прямо перед ней возникла дверь в воздухе. Ей оставалось только отворить её привычным ключом любви и ввалиться внутрь благословенного, прекрасного чертога.       Лёжа на ковре из шелковистой травы, она обессиленно подставляла лицо под лучи солнечных светильников на потолке своеобразной «прихожей» со стенами из древесных корней, и уже сам здешний воздух казался ей целительным и спасительным. Не было сил даже разомкнуть губы и позвать князя Ворона, но тот уже ждал её у входа. Теперь, когда они носили обручальные кольца, их всегда соединяла прочная незримая ниточка-связь, которая на расстоянии заменяла объятия, и они теперь постоянно делили одно зрение на двоих.       — Девочка моя...       Чернаву подхватили любимые руки, и она измученно уронила голову на одетое мерцающими чёрными перьями плечо. Спустя несколько мгновений её приняло травянистое ложе у купели со сжиженной природной силой, а губы склонившегося над нею князя Ворона целовали её. Чернава приникла к ним, точно к живительному источнику светлой силы, и пила их нежность жадными глотками, а её руки не желали размыкать кольцо объятий и отпускать плечи супруга. Она не желала ложиться, цеплялась за него, и он прижал её к себе с безграничной трепетной лаской.       — Любимая... Зачем же ты терпела? Тебе следовало разбудить меня, — с огорчением видя её изнурённое состояние, сказал он.       — Я не хотела... прерывать твой отдых, — чуть слышно простонала Чернава. — Он тебе необходим... Основную тяжесть несёшь на своих плечах ты, а не я...       Князь Ворон, хмурясь, покачал головой и вздохнул. Зачерпнув драгоценным кубком живительную влагу из сияющей купели, он основательно напоил ею кудесницу, а остатками умыл ей лицо.       — А ты носишь силу наших девочек, — проговорил он с ласковой строгостью, прикладывая к животу Чернавы ладонь. — Нет на свете ничего более важного, чем это! Давай договоримся так, радость моя... Если почувствуешь себя плохо — не терпи, буди меня. Поняла?       Чернава вздохнула и уткнулась в его плечо. Он поймал пальцами её подбородок и заглянул в глаза, повторил:       — Поняла, родная?       — Хорошо... Поняла, — простонала кудесница, страдальчески сморщившись. И всхлипнула с отчаянием: — Тебе тоже нужно отдыхать! Ты изматываешься...       — Ничего, позже я могу продолжить прерванный отдых, если почувствую, что недостаточно восстановился, — сказал князь Ворон. — Пойми ты, наши девочки — важнее! Если во время вынашивания их силы ты будешь подвергаться настолько скверному самочувствию, это может плохо на них сказаться. Тебе нужно беречь и себя, и их, насколько это возможно. Это — первоочередная задача.       Глядя в его любящие, огорчённые, серьёзные и обеспокоенные глаза, Чернава испытывала острый приступ безграничной, пронзительной нежности к нему. Вжавшись в него всем телом, она прошептала:       — Родной мой... Самый родной, самый драгоценный... Я очень, очень тебя люблю...       — И я тебя люблю, моё сокровище. — Князь Ворон нежно поцеловал её губы и всё-таки опустил её на ложе. — Тебе нужно хорошенько отдохнуть и отоспаться. Сон — лучшее лекарство.       — Лучшее лекарство — твои объятия. — Настойчиво цепляясь за него, Чернава опять к нему прижалась.       Пришлось князю Ворону лечь рядом и укрыть себя вместе с кудесницей своим плащом. Положив его ладонь себе на живот, Чернава уютно устроилась у него под боком и уткнулась ему в плечо.       — Отдыхайте, мои драгоценные девочки, — коснулся её лба тёплый шёпот. — Всё хорошо, я с вами. Никто не смеет вам угрожать и мучить вас...       Под успокоительное, умиротворяющее журчание воды Чернава наконец провалилась в сладкую, целительную дрёму, ощущая себя окутанной мягким и бесконечно любящим светом мудрой звёздной бездны.