Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Настала пора поведать об отрезке жизни Чернавы, когда на неё свалились заботы о Цветанке. Ко времени её появления кудесница всё ещё носила свою колдовскую беременность, но уже временами её посещали предчувствия, что одна из дочек скоро пойдёт в своё земное воплощение. У неё было стойкое ощущение, что родятся девочки не одновременно, а по очереди, с некоторым промежутком — то есть, одна будет старше другой. И предчувствовала Чернава, что первой воплотится обладательница сгустка серебристой силы — Берёзка.       Нелегко протекало это долгое вынашивание. Вдобавок к незримому противостоянию, в котором Чернава сцепилась с Врагом на четыре десятилетия, он подбрасывал ей немало дополнительных трудностей и старался отравить её существование: и страх с ознобом на неё нагонял, и жуткими видениями пугал, и тоску беспричинную в сердце вселял, и слёзы проливать заставлял... Но она выдержала, выстояла — с бесценной поддержкой любящего и любимого ею супруга, князя Ворона. Она знала, ради какой цели ввязалась в это — чтобы изматывать Врага, чтобы к решающей битве он пришёл ослабленным. Создав связывающий силы Чернавы луч, сам Враг уже не мог себя от него отделить, не мог прекратить это противостояние по своей воле: он влип и увяз в нём необратимо. Даже если он осознавал, что расходует много сил на это, всё же он оставался самоуверенным и надеялся на свою победу. Даже после того как его попытку прорваться в Явь во времена Огнемиры, дочери Огуни, постигла неудача, через свою служительницу Роинге он успел посеять в этом мире достаточно семян зла, за которые теперь цеплялся и плодами коих подпитывался. Он отравил Воронецкую землю своей чёрной скверной, а ещё он в сознании людей исказил облик Маруши: под видом поклонения ей они, по сути, служили ему. Великую ложь рассеял он по земле, но на то он был и отец лжи, чтобы действовать ею как своим самым главным орудием. Ему даже не требовалось обычное оружие, чтобы побеждать: подчиняя себе умы, он овладевал и оружием, которое держали в своих руках носители этих умов. В том и было его коварство, в том и была его сила.       И всё же она не была безграничной. Противостояние с Чернавой стало палкой о двух концах: связывая её, он тем самым связывал и себя, однако самоуверенно рассчитывал, что оставшейся силы будет достаточно для победы. Будучи отцом лжи, он порой так увлекался, так чрезмерно в ней усердствовал, что направлял своё оружие против себя самого, не удерживаясь от самообмана и самообольщения. Его гордыня и высокомерие были так велики, что даже из своих неудач и падений он не извлекал должных уроков, а оборачивал их в ещё больший гнев и ненависть, ещё большее стремление к господству и самовозвеличиванию.       Из-за того, что его чёрной скверной была загрязнена вся Воронецкая земля, он, по сути, присутствовал там везде, даже в маленьком пшеничном зёрнышке, даже в капле воды, и никто не был свободен от него. Из-за этого было трудно бороться против него, а всех, кто стремился очиститься от его черноты и восстать против него, он замечал сразу и начинал ненавидеть. Из-за его подлога (усилиями Роинге под видом поклонения Маруше людям было подсунуто служение ему) возникла и путаница названий: его чёрную скверну звали хмарью, тогда как на самом деле это вещество, исходившее от Маруши, изначально являлось совсем иной силой. Коварно смешивая для убедительности ложь с правдой, Враг и хмарь смешал со своей «грязью из-под когтей», и чёрные вредоносные частички, к сожалению, присутствовали и в ней. Чистой хмари без тёмной примеси не существовало уже, увы, нигде, даже в Нави, поэтому бороться с тьмой внутри себя приходилось всем живым существам — даже тем, кто изначально Врагу никогда не служил и не поклонялся ему.       У волхва Барыки тем временем появились ученики, с которыми он проводил обряды поклонения «Маруше», но Чернава знала, что по-прежнему стоит у него в потайной каморке расколотый пополам и сколоченный гвоздями безымянный истукан, которого под видом Маруши Барыка всё так же чтит, хотя капище уже не приносило Врагу подпитки, после того как силовая жила была Чернавой обрублена. Возводить капище в ином месте не имело смысла: все окрестности вокруг Гудка были от Врага тем ударом отсечены, и перенос святилища ничего не дал бы. Для собственной колдовской подпитки Барыка использовал жизненную силу земных созданий: змей, лягушек, жаб и прочих земляных существ, а также весьма увлекался грибами. Преимущественно теми, которые обладали свойством «расширять сознание» и вызывать видения, и оттого нередко можно было наблюдать волхва бормочущим непонятные слова с весьма загадочным выражением лица. Люди, не знавшие всех тонкостей, благоговейно думали, что так и должно быть: как-никак с богами и потусторонним миром общается человек — неудивительно, что лицо такое. Ну а то, что временами чушь непонятную несёт — так это ж мудрость божественная, она ведь не для простых умов! Её попробуй, истолкуй!       Подпитываясь созданиями земного, хтонического ряда, Барыка время от времени обращал свои мысли к оборотням, но покуситься на Марушиного пса до некоторой поры не решался — боялся. И боялся правильно, внутренний голос совершенно верно подсказывал ему, что это кончится для него плохо, но соблазн оказался слишком велик: кровь оборотней обладала огромной силой, как целительной, так и колдовской, и могла служить превосходным сырьём для снадобий. Ею Барыка также надеялся увеличить и своё волшебное могущество: не всё ж одними холодными жабами да змеями питаться... В тёплой волчьей крови струился живительный огонь, по которому волхв соскучился: долгие годы подпитываясь хладнокровными существами, он и сам стал походить на них. Его кожа была всегда холодной, и оттого он полюбил греться на солнышке. Страх в нём боролся с соблазном, и в итоге последний победил — не прислушался волхв к предупреждению внутреннего голоса и свернул на роковую для себя тропинку. Как рассказано в предыдущих повествованиях*, волхву удалось заманить на капище женщину-оборотня Невзору и удерживать её там силой колдовского заклятья, дабы изготавливать из её крови различные зелья. Как известно, это-то и стало его гибельной ошибкой... Весьма примечательной была эта суровая волкоженщина — особенная хотя бы тем, что для кудесницы Светланы ей суждено было стать кормилицей.       _____       *О Невзоре рассказывается, например, в повести «Человеческое сердце» («Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга 3. Былое, нынешнее, грядущее»), также она появляется в «Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы», главы 2, 6; «Дочери Лалады. Книга 3. Навь и Явь», главы 4, 11 (прим. авт.)              И рада была бы Чернава поведать людям истину: не всё то золото, что блестит, и вовсе не Марушей зовут то божество, кому поклоняются... Но сковывающий луч накладывал печать ей на уста, не давал говорить правду, даже произнести слово «Безымянный» вслух не получалось.       Для хорошего самочувствия и очищения от чёрной скверны Чернава весьма часто употребляла отвар яснень-травы, и помимо чистящего и оздоровительного воздействия он открывал у неё провидческую способность — в отличие от хитрых грибочков Барыки, вполне настоящую. О том, что она порой прозревает будущее, догадалась кудесница не сразу; картинки-видения посещали её внезапно, ни с того ни с сего — как во сне, так и среди бела дня, причём спустя некоторое время они сбывались в точности.       И вот привиделось ей однажды, что стоит на пороге её дома молодая и очень красивая, светловолосая и голубоглазая, богато одетая женщина с маленьким ребёнком... И на этом оборвалось видение, больше никаких подробностей Чернава не получила. Несколько дней кудесница пребывала в тревоге, не давало ей покоя увиденное, и чудилось ей, что какая-то опасность гналась по пятам за этой бедняжкой.       А вскоре и в самом деле постучалась в домик эта женщина, держа на руках годовалую малышку. Лишь одна золотая прядка волос выбивалась из-под её расшитой жемчугом шапочки-кики, покрытой сверху дорогим узорчатым платком, заколотым под подбородком булавкой. Незнакомка сказала, что ей необходимо укрыться от преследования, а с ребёнком это неудобно, да и опасно для девочки. У прекрасной незнакомки, как Чернаве показалось, были первые признаки какого-то недуга: пятнышки болезненного румянца при общей бледности, лихорадочно блестящие голубые глаза с горьким взором... Обеспокоившись, кудесница предложила ей войти, но незнакомка сказала, что у неё совсем нет времени, и попросила приютить её дочку. Она пообещала за ней вернуться, а за хлопоты вручила Чернаве туго набитый золотом кошелёк и ожерелье из красного янтаря. О последнем она сказала, что это оберег, в котором заключена её материнская любовь.       — Мне кажется, ты нездорова, голубушка, — сказала кудесница. — Погоди, я дам тебе лекарство...       Усадив малышку на лавку, Чернава наполнила кружку водой, а к ней добавила немного сжиженной силы природы из своего запаса, но когда вернулась, чтобы дать это мощное оздоровительное средство гостье, той уже и след простыл. Кудесница выскочила из домика и бросилась на поиски в надежде её догнать, да было поздно: мать девочки исчезла. Устав и запыхавшись до темноты перед глазами, Чернава ухватилась рукой за чей-то забор и сползла на землю.       В то время Враг увеличил своё сковывающее воздействие через луч, продолжая создавать ей трудности в отместку за вынашивание силы двух будущих дочек-кудесниц, и Чернава быстро выдыхалась и утомлялась от усилий, часто у неё кружилась голова и темнело в глазах. Сжиженная природная сила из чертога князя Ворона подкрепляла её и бодрила, без этого средства она, наверно, совсем слегла бы, но всё же велик был груз, давивший на неё: у неё точно огромная гора всегда громоздилась на плечах. Безмерно любящий её супруг брал три четверти тяжести на себя; он взял бы и больше, но она ему не позволяла. И у самой-то Чернавы частенько внезапно начинали слипаться глаза от безграничной усталости, а о нём и говорить нечего... В это время потребность князя Ворона в сне-оцепенении возросла, и он проводил в восстановительном отдыхе не меньше двух дней в седмицу. Чернава часто плакала, видя, как он выматывается, но не знала, как ему помочь. О том, чтобы взять больше тяжести себе, и речи не шло: князь Ворон ни за что не позволил бы ей это сделать, так как на ней лежала дополнительная нагрузка в виде колдовской беременности. Всё, что она могла — это лишь дарить ему любовь и нежность, окутывать его сердце светом своего сердца.       Когда Чернава, пошатываясь от головокружения и сердцебиения, вернулась в домик, малышка даром времени не теряла — вскарабкалась на стол и запустила ручки в мешочек с пшённой крупой, которую кудесница собралась перебрать для варки каши. Набирая крупу горстями, девочка подкидывала её и радостно смеялась, наблюдая, как золотистые зёрнышки сыплются и прыгают по столу и лавке.       — Ах ты, маленькая безобразница! — воскликнула Чернава. — Ох, и натворила же ты дел!       Она ещё не подозревала, насколько часто ей придётся повторять подобные слова...       Мать-беглянка даже не сообщила ей имя девочки, но кудесница пока не спешила называть её сама: она ещё надеялась, что красавица вернётся за своим ребёнком, хотя под сердцем засел холодящий сгусток печального предчувствия.       Малышка была очень хорошенькой — с такими же пронзительно-голубыми глазами и золотыми волосами, как у матушки. А с её непоседливым, с шилом в мягком месте, норовом ох и хлебнула же Чернава хлопот и бед! Она уж и забыла почти, каково это — ребёнок в доме... Шестерых родила она с Всеславом Владиличем, но тогда она была княгиней, и с детьми ей помогал целый отряд нянек, а сейчас кудесница была одна. Да ещё и далеко не в лучшем состоянии, ослабленная проклятым вражьим лучом... А эта маленькая проказница одна стоила шестерых! Глаз да глаз нужен был за этим неугомонным чудом, в особенности приходилось беречь от её любопытного носика и везде лезущих ручек целебные снадобья. После того как девочка пару раз опрокинула и разлила драгоценные лекарства, Чернава озаботилась тем, как бы убрать их подальше от настырных разрушительных ручонок этой егозы. Она наняла плотника, который сделал ей полки высоко под потолком, но теперь ей и самой приходилось вскарабкиваться на лесенку-приступку, чтобы доставать необходимое, что с её слабостью и головокружениями было очень обременительно, а порой и опасно. Одно падение закончилось для Чернавы переломом руки, и кудесница, рыдая от боли и досады, устремилась в чертог к князю Ворону. Тот, погрузив её в бесчувственность, своими искусными пальцами совместил сломанные кости и обездвижил руку стяжкой из волшбы. Примочки из сжиженной силы природы и нежные поцелуи супруга срастили перелом за несколько дней, но князь Ворон очень тревожился за Чернаву, на которую свалились заботы об этом беспокойном голубоглазом ураганчике, который только и знал, что бедокурить и творить разрушения.       Миновало три месяца, потом четыре, потом и полгода, и опасения Чернавы подтверждались: было весьма похоже, что мать уже не вернётся за девочкой. Чернава дала ей имя Цветанка. Девочка росла ласковой и весёлой, но крайне непослушной и своевольной. Чернаве порой казалось, что та просто отказывалась понимать слово «нельзя» и упрямо творила, что хотела. Теряя терпение, кудесница шлёпала её по попе, а потом сама же и сокрушалась до слёз: наказания с Цветанкой не работали и только отдаляли их друг от друга. Строгость у Чернавы плохо получалась, а от любви и ласки девочка только ещё хуже распоясывалась и совсем теряла ощущение границ дозволенного.       — Я ничего, совсем ничегошеньки не могу с ней сделать, — часто жаловалась кудесница князю Ворону. — Она меня будто не слышит! А бить её я не могу, рука на сиротку не поднимается... Хотя, признаться честно, так и тянет порой взять хворостину и отстегать эту заразу!       — Попробуй ожерельем матушкиным её усмирять, — дал мудрый совет князь Ворон. — Оно большой силой наделено.       И это сработало. Когда Чернава надевала на девочку ожерелье из красного янтаря, та как будто успокаивалась и начинала слышать и понимать просьбы кудесницы, некоторое время вела себя покладисто и смирно. Но, увы — лишь некоторое время, потом опять начиналось своеволие и проказы.       Всё это приносило Чернаве много огорчений, терзаний и душевного сокрушения. Временами ей казалось, что это неуправляемое дитя послал ей Враг, чтобы причинять ей дополнительные мучения, но когда она смотрела в ясные и чистые, небесно-голубые глазёнки на милом улыбчивом личике, её сердце сжималось от раскаяния за такие недобрые мысли. Когда Цветанка прижималась к ней, обнимала её за шею и шептала: «Милая бабуленька, ты самая-самая лучшая на свете, я очень-очень тебя люблю!» — душа кудесницы таяла от нежности, а из глаз катились слёзы. И все многочисленные огорчения, и гнев, и раздражение, и отчаяние — всё смывалось и исцелялось этим чистым светом; сердце становилось лёгким, как пушинка, и ярким, как солнце, и всё прощало.       Но терзал сердце Чернавы и чёрный, вязкий, холодящий страх: она привязалась к этому ребёнку, Цветанка стала дорога ей, а значит, и над нею простёрло свои мрачные, роковые крылья проклятье потерь. Многих пролитых в подушку слёз это кудеснице стоило, но она не знала, как с этой бедой быть, как Цветанку уберечь. И в то же время лучиком сквозь хмурые тучи брезжило в её душе предчувствие: не просто так появилось в её жизни это дитя, совсем не случайно! Судьбой предначертано этой девочке совершить нечто особенное, очень важное... И это было как-то связано с одной из будущих дочек-кудесниц, но Чернава пока не могла понять, каким именно образом. Все эти смутные ощущения, подозрения, предчувствия сплетались в ёкающий, пронизывающий сердце острыми светлыми лучиками клубок, но отчётливого представления о будущем пока не проступало.       Зато очень ясно и чётко Чернава ощутила приближение появления первой дочки на свет: срок близился, а это означало, что одно из тёплых бьющихся сердечек у неё внутри затихнет. За долгие годы колдовской беременности кудесница так срослась, так сроднилась с ними, что сама мысль о том, что они покинут её чрево, причиняла острую тоскливую боль и заставляла катиться по щекам слёзы. Цветанке в эту пору было три года, за ней требовался постоянный присмотр, и кудесница, не зная, как будут проходить колдовские роды, очень тревожилась. Князь Ворон посоветовал ей отвести девочку на время к соседям, а самой переместиться в чертог.       Как Чернава внутренне ни готовила себя к расставанию с одним из сгустков силы, начало всё равно стало неожиданным для неё. Пробудившись утром, она ощутила нечто похожее на схватку и невольно застонала; да, это совершенно точно была схватка — ей ли, матери шестерых детей, не знать? Это ощущение она ни с чем не спутала бы.       Ей стоило больших усилий над собой, чтобы не стонать и держаться спокойно, когда она отводила Цветанку к соседям. Она объяснила им, что ей нужно отлучиться по делам, а за ребёнком приглядеть некому. Соседское семейство очень уважало кудесницу и часто прибегало к её целительским услугам, а поэтому было готово оказать ей любую помощь. Цветанку они приняли и пообещали присмотреть за ней, как за родным дитём.       Когда нога кудесницы ступила на травянистый ковёр прихожей колдовского чертога, её скрутило очень сильной и болезненной схваткой, и она не сдержала громкий стон.       — Началось, — выдохнула она, одну руку прижимая к животу, а вторую протягивая к князю Ворону, который уже спешил к ней.       Он подхватил её и понёс в пещеру с источником сжиженной природной силы, опустил на травяное ложе. Чернава отчаянно цеплялась за него и льнула к нему, поэтому он устроил её полусидя в своих объятиях.       — Я с тобой, радость моя, — нежно шептали его губы, покрывая лицо кудесницы поцелуями. — Я с вами, мои драгоценные девочки.       Его ладонь покоилась на её животе и ласково поглаживала, а Чернава стонала от схваток. Она вдруг поняла: это были роды у неизвестной ей женщины — матери, которая производила сейчас на свет их с князем Вороном дочку, и её сердце сжималось от тоски. Именно эту женщину девочка будет называть матушкой, а не её... Это было душераздирающе горько и несправедливо, но иным способом эту задачу нельзя было разрешить — только так они с князем Вороном могли вывести обеих дочек из-под вражеского удара. Такова была цена у прихода в этот мир двух светлых кудесниц — не быть своим родителям родными по крови. Но гораздо сильнее кровной связи были сияющие узы духовного и колдовского родства, которые на протяжении всех этих долгих лет росли, зрели и крепли по мере созревания сгустков силы в чреве у Чернавы.       Роды были у неизвестной матери, а стонала и кричала от боли Чернава. Князь Ворон держал её в нерушимо надёжных, нежных и любящих объятиях, поглаживая ей живот и осыпая бесконечными ласковыми словами, и она, отдыхая в небольших перерывах между схватками, тянулась к нему дрожащими губами. Это было и мучительно, и восхитительно — сливаться в волшебном единстве поцелуев, в то время как их дитя появлялось на свет, и Чернава то улыбалась, то заливалась счастливыми слезами. Объятия супруга были самым прекрасным, самым безопасным и дорогим её сердцу местом на свете, а его губы и глаза — сияющим и живительным источником любви. Чернава переживала чудо — и изматывающее, и сладостное одновременно. И это чудо она ни на что не променяла бы, ни за какие сокровища мира не отказалась бы через него пройти.       Она переживала все ощущения рожающей женщины, только с одним лишь отличием: из её чрева наружу выходило не дитя, а сгусток силы. Он был не призрачным, а настоящим и ощутимым, пробиваясь на свет и осязаемо раздвигая её нутро, как живой человеческий младенец. И наконец настал миг, когда родовые муки были кончены — из Чернавы выпорхнуло сияющее существо с серебристыми крыльями, прозрачным туловищем и бьющимся внутри сердцем. Вышло оно маленьким, размером с новорождённое дитя, а в следующий миг развернулось и увеличилось, став сравнимым с самой кудесницей. Оно зависло над ней, раскинув эти крылья, с перьев которых на Чернаву сыпались хрустальные блёстки, и улыбалось ей... Да, она узнавала это лицо — то самое, которое она видела при встрече под Дубом.       — Берёзка... дитя моё, — простонала кудесница, протягивая к сияющему существу руку.       Их ещё связывал друг с другом тяж колдовской пуповины — наполненная светом толстая жила, которая не давала существу взлететь. Рука князя Ворона протянулась, нежно коснувшись пальцами лица крылатого создания, а потом рубящим движением отсекла пуповину. Чернава всем содрогнувшимся нутром ощутила миг её отделения и вскрикнула, а парящее над нею существо чуть снизилось, обняло её крыльями и коснулось невесомым, но тёплым поцелуем её лба. Взмах, вспышка — и оно исчезло, лишь мерцающие искорки ещё переливались в пространстве там, где оно только что было.       Чернава лежала в объятиях князя Ворона и тихо содрогалась от рыданий. Это было и мучительно, и горько, и пронзительно, и невероятно сладостно... Горько до слёз, но вместе с тем светло и радостно, и не существовало на свете радости больше и светлее этой, но с тончайшим привкусом печали. Это было расставание с обещанием будущей встречи.       — Думай о встрече, родная, — утешал Чернаву князь Ворон, нежно осушая пальцами её щёки. — Разлука временна. Поверь, это не такая уж большая плата за то, чтобы уберечь наших девочек от Врага.       Сразу после рождения и в первые годы жизни дочки были особенно уязвимы, и им требовалась защита в виде непроницаемого облака неизвестности, которое скрывало их от Врага. Умом Чернава понимала это, но всё равно сердце рыдало, а нутро наполовину опустело: в нём теперь билось только одно сияющее сердечко.       Князь Ворон тем временем бережно опустил кудесницу на ложе, нежно прильнул губами к её лбу и встал.       — Мне нужно сделать кое-что, — сказал он. — Я задумал это давно и тоже потихоньку осуществлял, пока ты вынашивала девочек.       Обычная длина его волос была чуть ниже плеч, но в последние лет пятнадцать он не подстригал их и пропускал сквозь зубья колдовской расчёски — не той, что сделала Чернава, а собственной. От этого волосы стали необычайно густыми, а в длину достигали колен, при этом их цвет из пепельно-седого стал роскошным серебряным — каждый мерцающий волосок был словно из этого драгоценного металла сделан. Князь Ворон носил их заплетёнными в тяжёлую косу, свёрнутую в узел, а сейчас распустил, и они окутали его фигуру великолепным волнистым плащом. Подойдя к купели, он зачерпнул пригоршню жидкой природной силы и умыл ею лицо, и в его задумчивых глазах отражалось волшебное сияние этой влаги. Из чёрного с серебряным узором чехла на поясе он вынул перо, гладкое и мерцающее, как стальной клинок. Чернаву окутали мурашки узнавания: это было одно из перьев, что когда-то отделились от его крыльев во время древней битвы с Безымянным. Набрав пригоршню влаги из купели, он омыл ею перо. Когда рука князя Ворона с необычным тёмным «лезвием» поднялась к его голове, у кудесницы, догадавшейся о его намерении, невольно вырвалось тихое «ах!».       — Ничего, родная, они отрастут, — успокоил он её с мягкой улыбкой.       Со всех сторон к нему слетелись тысячи духов-светлячков и окружили его. Не сводя с Чернавы ласкового взгляда, он провёл смертельно острой кромкой пера от лба к затылку, и серебряные пряди посыпались с мягким мерцанием с его головы. Однако к ногам князя Ворона они не падали: их тут же проворно подхватывали светлячки. С каждым движением пера, спокойным, неторопливым и неумолимым, волосы тихо скользили вниз, и голова князя Ворона постепенно обнажалась. Когда на ней не осталось больше ни одного волоска, он спрятал перо в чехол и взмахом руки набросил капюшон-наголовье из чёрного шёлка. Тонкое и струящееся, оно прикрыло его гладкий череп неким подобием волосяного покрова.       Далее князь Ворон чуть взмахнул руками, и на них серебристо замерцали тонкие колдовские перчатки. При движениях пальцами с их поверхности посыпались искорки, а огромный рой духов-светлячков взметнулся и закружился в диковинной и сложной, очень быстрой пляске. Чернава, заворожённо наблюдая за их танцем, поняла, что они ткут из волос князя Ворона что-то вроде тонкого платка или покрывала, а сам он то и дело подбрасывал им серебристые нити волшбы, стряхивая их со своих перчаток. Светлячки их подхватывали и вплетали в ткань платка между волосками.       Поддерживаемый за уголки сияющими колдовскими помощниками, готовый платок колыхался в воздухе и мерцал завораживающим блеском. По своему размеру он был достаточен, чтобы покрыть им голову или укутать ребёнка вместо одеяла. Приблизившись к Чернаве, князь Ворон протянул руку в серебристой перчатке к её волосам.       — Мне нужна одна твоя прядка, любовь моя, — сказал он. И с улыбкой успокоил: — Не бойся, совсем тоненькая.       Безжалостно лишив волос себя самого, к прядям кудесницы он отнёсся с щадящей бережностью и нежностью. Одним лёгким касанием он завладел примерно полусотней её волосков — Чернава даже не ощутила, как они покинули её голову. Взмах — и светлячки подхватили их, превращая в цветочный рисунок на платке. Из одного волоска чудесным образом получался один довольно крупный цветок: он ложился по краям очертаниями, а внутреннюю площадь цветка заполняла нить волшбы, в точности совпадавшая по цвету с волосом. Цветочный узор из углов устремлялся к середине платка четырьмя волнистыми лучиками.       — В этом платке — наша с тобой любовь, радость моя, — молвил князь Ворон, касаясь тонкой и воздушной, мерцающей ткани пальцами. — Пусть мы и далеко, но она будет согревать и оберегать нашу девочку, и Берёзка всегда будет чувствовать наше присутствие. Даже не видя нас, она будет нас знать — не глазами и умом, а душой и сердцем, бессознательно. И когда настанет счастливый миг нашей встречи и воссоединения, мы не будем казаться ей чужими.       Князь Ворон дал Чернаве платок в руки, и едва тот коснулся её ладоней, кудесница тут же до колдовских мурашек ощутила, будто её окутали любимые объятия. Да, в этой переливчато-серебристой ткани чувствовалась узнаваемая тёплая сила, платок словно ластился к её рукам и целовал их. Свой собственный отпечаток она тоже в нём улавливала, когда прикасалась к цветам.       — Это удивительное чудо, — прошептала Чернава, любуясь платком и прижимая его к щеке, чтобы ощутить родное и знакомое тепло.       А супруг вскинул руку, и на неё сел белоснежный ворон с тёмными глазами. Тот словно бы из пустоты вынырнул внезапно — Чернава даже вздрогнула от его резкого появления. Существо было очень красивым: оперение переливалось и мерцало, точно иней на солнце.       — Это мой давний друг и соратник, любовь моя, — представил птицу Чернаве князь Ворон. — Его зовут Белокрыл. Я не могу покидать свой чертог, а он способен летать за его пределами, оказывая мне бесценные услуги. Для Врага он неуязвим и невидим. — И он дружески-ласково обратился к ворону: — Старина, ты видел только что родившуюся колдовскую силу нашей дочери Берёзки. Прошу, лети по её следу и укрой новорождённую девочку этим платком. Но когда вернёшься назад, не сообщай нам, где и в какой семье она родилась: так задумано, что до поры это должно оставаться тайной для нас самих.       Белокрыл схватил клювом прекрасный мерцающий платок, вспорхнул и исчез вместе с ним, а князь Ворон, вместо волос покрытый шёлковым наголовьем, вернулся на ложе к Чернаве и вновь заключил её в объятия.       — Вот так мы и щит неизвестности не нарушим, и без нашей любви дочку не оставим, — молвил он.       — Мудро придумано, — улыбнулась кудесница, прильнув к нему и склонив голову на его плечо. — Ты удивительнейший чародей, родной мой...       Вслушиваясь в своё нутро, она ощущала теперь биение только одного сердечка — Светланиного, и пронзительная печаль разлуки холодила ей сердце. Удивительное светлое существо с крыльями упорхнуло и кануло в неизвестность, и душа осиротела без него... Что-то тёплое, любимое и родное покинуло её, и ей стало так горько, что она заплакала, уткнувшись в мягкие чёрные пёрышки на плече супруга. Князь Ворон, окутывая Чернаву нежными объятиями и покрывая поцелуями, успокаивал её ласковыми словами.       — Не печалься, милая. Разлука временна! Да, придётся нам с тобой набраться терпения, но оно того стоит. Я тоже скучаю по доченьке... За эти годы я так свыкся с её чудесной светлой силой внутри тебя, что мне её теперь тоже не хватает. Но день воссоединения настанет, не сомневайся. Всё будет хорошо!       Наплакавшись, Чернава ощутила себя вымотанной до предела, просто досуха выжатой и полумёртвой. Пройдя через эти роды, она по-особому остро и отчётливо ощутила, насколько она ослаблена под вражеским лучом... Производя на свет сияющее существо, она потеряла уйму сил, которых у неё и без того было негусто, и теперь её сознание тлело гаснущей свечкой. Чернава сникла в объятиях князя Ворона, измученно закрыв глаза.       — Отдыхай, сокровище моё, — шепнул тот нежно. — Поспи, сон восстановит твои силы.       — Не покидай меня, — устало простонала Чернава. — Не выпускай из объятий... Они нужны мне... Я так тоскую по ним, когда мы врозь...       — Я с тобой, любимая. — Губы князя Ворона тепло защекотали её влажные ресницы дыханием.       Однако Чернаве потребовалось ещё семь ночей подряд отсыпаться в чертоге у супруга — так её вымотали роды. Осложнялось это тем, что Цветанка спала беспокойно, пробуждаясь по несколько раз: то попить, то пописать, то сон страшный приснился, то ещё что-нибудь... Как оставишь маленького ребёнка дома ночью одного? Выход придумал князь Ворон, вручив Чернаве золотую цепочку с колдовской подвеской в виде раскинувшей крылья одноимённой птицы. При надевании этого украшения Цветанка крепко засыпала на всю ночь, и Чернава вместе с нею переносилась в чертог для отдыха. Девочку она укладывала на отдельное ложе, и та преспокойно дрыхла, пока не снимешь подвеску.       — Я бы сама с удовольствием в оцепенение погрузилась, как ты, — устало вздыхая, говорила кудесница князю Ворону. — Да вот только, увы, я так не умею...       Супруг окутывал её любящими объятиями и поил живительной влагой из источника природной силы. Утром Чернава вместе со спящей Цветанкой возвращалась в свой домик, снимала с девочки колдовскую подвеску, и та просыпалась — радостная, освежённая, прекрасно отдохнувшая и готовая к новым «подвигам».       Ох и много беспокойства доставляло измученной вражеским лучом кудеснице это неугомонное дитя! Внутри у этого голубоглазого создания будто сидел источник никогда не дремлющей, не устающей и всё время рвущейся к приключениям силы, которую у Чернавы не получалось обуздать. «Шило в заднице» — это меткое выражение подходило для описания Цветанки как нельзя более точно.       Усидчивостью, необходимой для занятий разнообразными видами рукоделия, Цветанка не обладала вообще, и засадить её за швейную иголку было крайне трудно. Ей быстро надоедали подобные занятия, требовавшие кропотливого труда, а вот весёлым мальчишеским увлечениям — беготнёй, проказами, играми и драками — она предавалась с гораздо большим удовольствием. У неё появились мальчишки-приятели — Первуша, Тюря и Ратайка, и для удобства игр с ними Цветанка сшила себе штаны (когда ей что-то действительно было нужно, усидчивость появлялась как по волшебству). За непревзойдённую способность к быстрому бегу её прозвали Зайцем.       Следовало всё же воздать Цветанке должное — она не всё время напролёт лоботрясничала и вляпывалась в разнообразные приключения. Не питая любви к «скучному» рукоделию, в остальных домашних делах она Чернаве помогала в меру своих способностей: приносила из хозяйственной пристройки дрова, топила печку, таскала воду из колодца (потому что у бабуленьки спинка старенькая и болит), выучилась стряпать кое-какие нехитрые блюда, а когда бывала в ударе, могла даже сама пироги испечь. Теперь она уже не опрокидывала сосуды с целебными снадобьями, а помогала доставать их с высоких полок (потому что у бабуленьки голова кружится, и она может упасть с лесенки). Если не брать во внимание её совершенно неуёмный мальчишечий нрав, Цветанка была очень нежной и ласковой, «бабуленьку» очень любила и беспокоилась о ней, старалась помочь, видя её немощь или усталость. Она не убегала беспечно играть с друзьями, если дома имелись какие-то дела, которые Чернаве выполнять в одиночку было трудно. Одним словом, из маленькой «заразы» и источника беспокойства она, подрастая, становилась помощницей, а порой и защитницей.       Однажды за Чернавой на улице увязались дерзкие подростки лет тринадцати-четырнадцати. Как известно, этот народец — самый шебутной, вечно норовит поставить под сомнение власть взрослых и без должного воспитания зачастую отличается непочтительностью, наглостью и дурным поведением. Воспитания этим ребятам, видимо, как раз и не хватило в жизни, потому что они принялись выкрикивать вслед кудеснице обидные слова, преимущественно касавшиеся её неприглядной внешности (а старушечий облик, который Чернава носила поверх своей настоящей наружности, был поистине ведьминским и весьма отталкивающим).       Кудесница в тот день неважно себя чувствовала, вражий луч душил её чёрной тоской, наваливалась слабость; однако она не смогла отказать людям, позвавшим её на помощь к своей родственнице, которая никак не могла разродиться, а поэтому, превозмогая скверное самочувствие, отправилась к роженице. Роды у женщины ей удалось завершить благополучно, но домой она возвращалась совсем измотанная. И тут — эти юные мерзавцы... Отвечать нахальным молодчикам у Чернавы не было никаких сил, и она просто продолжала идти, не обращая на них внимания, однако вскоре к обидным выкрикам добавились и иные оскорбительные выходки: мальчишки принялись кидаться в неё уличной грязью. Ну а что? Уродливая старушенция ковыляет мимо, безответная и тихая — почему бы над такой не потешиться?       Чернава, охваченная предельной усталостью и вконец изнемогшая, просто ковыляла дальше, прикрывая рукой лицо, по которому катились слёзы. Увы, слишком мало колдовской силы у неё теперь осталось. В былые времена она бы такую молнию под ноги этим негодяям запустила, что те от испуга ещё целый месяц в постель писались бы... Теперь сил Чернавы хватало только на маленькую искорку волшбы, чтобы светоч зажечь или в печке дрова подпалить.       — Ах вы, скотины проклятые! А ну, руки прочь от бабули!       Это наперерез мальчишкам мчалась Цветанка — бледная, разъярённая, со сверкающими голубым льдистым светом глазами. В руке она сжимала увесистую дубинку. Бесстрашно подскочив к самому рослому из подростков, она без малейшего промедления огрела его этой дубинкой, а вдобавок угостила ударом ноги в пах. Тот взвыл и скорчился от боли, а Цветанка яростно налетала на его товарищей и нещадно колошматила своим деревянным орудием, хрипло крича:       — Как вы смеете бабулю обижать, придурки? Она же целительница, людям помогает! Как хворь приключится, так ваши маменьки сразу — «бабушка Чернава, помоги сыночка исцелить!» А что эти сыночки — дрянь распоследняя, исцеления недостойная, маменькам и невдомёк! Пошли вон, сукины дети!       Мальчишки пытались отбиваться, выкрикивали угрозы и Цветанке, но та, в свои юные годы владевшая искусством уличной драки в совершенстве, посрамила их и обратила в позорное бегство. Несмотря на небольшой рост, она была весьма крепкой и закалённой, а сейчас, охваченная праведной яростью, дралась за десятерых. Ребята струхнули и начали отступать, хотя ругательствами продолжали бросаться.       — Хлебало захлопни, паскуда! — рявкнула Цветанка на парня, кричавшего самые жёсткие угрозы. — Ещё раз к бабуле сунешься — найду и зубы выбью!       Она окончательно прогнала юных негодяев и бросилась к Чернаве, которая сползла около забора на землю и сидела, плача от обиды и бессилия.       — Бабуленька! Милая! Худо тебе? Больно? Держись за меня, родненькая, пойдём домой...       С её помощью Чернаве удалось встать и доковылять до дома. Там Цветанка помогла ей улечься, подала воды и долго сидела рядом, целуя и успокаивая.       — Не плачь, бабуленька, не плачь, моё золотце, — приговаривала она, вытирая кудеснице слёзы и гладя её по голове. — Я никому тебя в обиду не дам, моя родная! Никто не посмеет тебя ни пальцем тронуть, ни слова дурного сказать! Я за тебя любого в клочья порву!       Говоря «в клочья порву», Цветанка отнюдь не шутила. Превосходя всех в искусстве стремительного бега, дралась она тоже яростно и отличалась редким бесстрашием. Когда она порой приходила домой с синяками, царапинами и сбитыми суставами на кулаках, Чернава только охала и мазала её «боевые раны» целебным снадобьем, сетуя, что не девочка из Цветанки растёт, а самый настоящий мальчишка — нахалёнок, забияка и бедовый сорвиголова. Друзья Цветанку уважали, враги побаивались, а Чернаве было очень непросто сладить со своей воспитанницей, отличавшейся крайне независимым и своевольным нравом. «Бабуленьку» та нежно любила, но с оттенком покровительственной заботы: старенькую и немощную бабушку следовало опекать и защищать, а вот слушаться — не всегда обязательно. Слабость, робость, нерешительность? Нет, это была песня не про Цветанку, Цветанкин напев был лихой, удалой, твёрдый и стойкий, а также упрямый и самостоятельный. Решения она принимала сама, редко спрашивая совета, действовала тоже смело. Чернаве она никогда не грубила, разговаривала всегда мягко и ласково, но в поступках отличалась непреклонностью, а переубедить её в чём-то было крайне трудно. Если ей чего-то очень хотелось — она это рано или поздно делала.       Например, с малых лет она время от времени просила коротко подстричь ей волосы, но Чернава этому противилась, сама толком не понимая, почему. В своих прозорливых видениях она порой улавливала образ Цветанки с длинной косой, которую по какой-то причине ни в коем случае нельзя было отрезать; якобы в этой косе содержалась некая сила или связь с каким-то источником силы. Кудесница смутно угадывала, что это относилось к далёкому будущему, но сберечь Цветанкины волосы ей хотелось сейчас, в настоящем. Густые, здоровые и красивые, они отливали пшеничным золотом и напоминали ей Всеславины... А Цветанка то и дело ныла:       — Бабуль, ну, подстриги меня...       Самой ей было лень расчёсывать и заплетать волосы, и заниматься этим приходилось Чернаве. Вот Цветанка и приводила разумные доводы:       — Ты столько времени и сил на мою косу тратишь, бабуленька, а зачем? Что за радость тебе с ней возиться? Отрежь её долой — и нам с тобой обеим проще будет!       — Волосы для нас что для птиц крылья, для деревьев — листва, а для неба — звёзды. Обрежешь — беды не миновать! — отвечала Чернава, напуская на себя мрачновато-пророческий, ведьминский вид и расчёсывая роскошное золото Цветанкиных прядей зубьями гребешка.       Если в разнообразных жизненных вопросах поучений и нравоучений непослушная и своевольная воспитанница не любила, часто пропуская их мимо ушей, то перед колдовской силой Чернавы всё же чувствовала уважительный трепет. В любом житейском деле она разбиралась не хуже иного взрослого и считала, что поучать её нет необходимости, но волшебными способностями, конечно, не обладала. В этом «бабуленька» стояла выше неё, а значит, и знала больше. Это была единственная область, в которой Цветанка не решалась Чернаве перечить и признавала её главенствующее положение. Вот это «беды не миновать», произнесённое с загадочно-провидческим, грозным видом, золотоволосую строптивицу немножко припугнуло, и она на время перестала просить о короткой стрижке. Бегая по улицам в мальчишеском образе, косу она прятала под шапку.       Средств, которые зарабатывала Чернава своим целительским и колдовским ремеслом, едва хватало на скромное житьё. Да ещё и налог на свой доход в городскую казну каждый год приходилось платить... И с каждым разом его размер повышался. У кудесницы, конечно, имелись кое-какие сбережения на чёрный день: пока была жива Любослава, в соответствии с её обещанием Чернаве исправно доставляли от неё туго набитые золотом и серебром кошельки, и из этих денег кудесница очень мало тратила, почти всё откладывала в свою потайную кубышку. Деньги приходили три года, а потом дорогой её сердцу витязь-защитник стал белоснежным соколом, и поддержка закончилась... То ли покойная княгиня не сделала соответствующего распоряжения своему преемнику, то ли тот не счёл нужным продолжать выплаты — как бы то ни было, Чернаве приходилось порой залезать в свою копилку. Но она старалась пореже это делать, в основном живя на свой скромный заработок. Ей одной не слишком-то и много было нужно, она привыкла существовать скромно и обходиться малым, да и князь Ворон её поддерживал. Конечно, он никогда не позволил бы ей терпеть нужду, и она могла хоть каждый день подкрепляться утолявшей голод и жажду сжиженной силой природы: одного кубка этой удивительной влаги хватало, чтобы желудок совершенно успокоился на пару дней. Ела кудесница и плоды из бесконечного сада, которые состояли из той же самой силы, просто обладали соответствующим вкусом. Сам князь Ворон полностью существовал на этом источнике силы, и иной пищи ему не требовалось; при желании Чернава могла точно так же забыть об обычной людской еде, но иногда ей хотелось простого, а не колдовского хлебушка, сваренной в собственной печке каши или собственноручно испечённого пирога.       Точно так же мог супруг обеспечить её и одеждой; он подарил ей колдовскую рубашку, в которой она не мёрзла даже в жестокий мороз, а волшебной обуви у неё было две пары: летние башмачки и зимние сапожки, которые никогда не изнашивались и служили ей верой и правдой. И те, и другие были очень красивыми и изящными, но красоты их люди не видели под созданным Чернавой обликом нищей старухи. Эту волшбу она сотворила ещё до сковывающего вражеского луча, и та продолжала ей служить, скрывая её истинную внешность. Под этой колдовской завесой Чернава была «зимой и летом одним цветом»; она могла хоть роскошную соболью шубу надеть, но люди всё равно видели непонятного цвета старый балахон. Они порой и удивлялись: как бабуля зимой не мёрзнет в своей ветхой одежонке? Впрочем, в морозы Чернава для виду могла накинуть старый овчинный полушубок, который заставляла быть на себе видимым поверх покрова из волшбы, хотя благодаря чудесной рубашке она вообще не нуждалась в тёплой одежде. Князь Ворон порой баловал её, даря ей что-нибудь новенькое, но это было именно для радости, а не потому что предыдущие вещи износились или стали негодны. Они являлись, по сути, вечными, но Чернава была женщиной, а женщине порой хочется новых нарядов... Вернее, так считал князь Ворон.       — Этих нарядов никто, кроме меня самой и тебя не увидит, — смеялась кудесница, когда супруг преподносил ей очередную изящную вещицу: рубашку с роскошной вышивкой, яркий кафтанчик с мерцающим золотым узором, шёлковое покрывало или хорошенькие сапожки, украшенные бисером и жемчугом.       — А я разве не считаюсь, милая? — с улыбкой отвечал князь Ворон. — Мне приятно любоваться тобой, моя драгоценная горлинка... Как великолепному самоцвету нужна красивая оправа, так и прекрасной женщине требуется соответствующее обрамление в виде наряда.       Чернава увлечённой тряпочницей-щеголихой не была, но если мужу это нравилось и радовало его — почему бы и не гулять в его чертоге в этих красивых одеяниях? Пусть любуется, коли это приносит ему удовольствие. Всё, что делало его счастливым, и ей самой было в радость.       Однако годы шли, а сбережения таяли, как бы редко Чернава ни старалась заглядывать в свою кубышку. К появлению Цветанки в копилке почти ничего не осталось, а нужды возросли: девочку требовалось и одевать, и кормить. Впрочем, голой и босой воспитанница не ходила, зимой тоже без тёплых вещей не мёрзла, а когда у них бывало туговато со снедью, Чернава полностью переходила на питание сжиженной силой природы, да и в еду для Цветанки добавляла её для сытности и пользы — оттого и росла та крепкой и здоровой при внешней скромности их с кудесницей стола. Но девочке казалось, что они живут плохо и бедно, а когда Чернава обходилась одним кусочком хлеба в день, остальное отдавая воспитаннице, девочка хмурилась и пыталась вернуть половину своей снеди Чернаве.       — Бабуленька, милая, ты же голодная! — чуть не плача, говорила она. — Я же вижу, что ты почти ничего не ешь... Возьми, покушай! — И Цветанка придвигала Чернаве свою миску с кашей и отламывала половину своей доли хлеба.       Не верила она, что кудеснице и впрямь не требовалась пища, что она сыта, здорова и довольна, поддерживая себя природной силой. Чернава объясняла ей, что особенное колдовское снадобье утоляет её голод, но Цветанке всё равно было непонятно, как можно насыщаться чем-то иным, кроме хлеба, каши, творога, масла, пирогов и прочих съестных припасов. Никак не умещалось это у неё в сознании, да и вечно нищенское одеяние Чернавы её удручало. А вот к богачам девочка питала неприязнь, но не из зависти к их богатству, а за чванливое, презрительное и высокомерное отношение к тем, кто беднее их и ниже по положению в обществе.       Когда Цветанке исполнилось двенадцать, Чернаву опять посетило видение. В нём её синеглазая воспитанница представала коротко остриженной, слившейся в поцелуе с красивой темноволосой девочкой... Так кудесница поняла, что Цветанку не будут привлекать мужчины. Впрочем, это в ней и так чувствовалось, без всяких провидческих картинок. Кудеснице порой чудилась в этой девочке сила, сходная с той, которую она когда-то давно почувствовала в княжне Всеславе — услужливая память подбрасывала ей образы и ощущения, теперь уже далёкие и затянутые дымкой минувших лет, но до боли знакомые и родные.       В то прекрасное лето много яблок созревало у людей в садах, яблони так и гнулись под урожаем плодов. Зрели они в два срока: одни деревья были с летними яблоками, а другие — с осенними. Летние отличались сочностью и сладостью, но совсем не хранились, а осенние — с кислинкой, но более душистые и при этом лёжкие. В благодарность за лечение кудеснице приносили пироги с летними плодами.       Цветанка полдня где-то пропадала, а потом принесла два отреза превосходной ткани и набитый деньгами кошелёк в придачу. У кудесницы похолодело в груди от недоброго предчувствия, а её слуха коснулся жуткий, раскатисто-звериный голос: «Заберу у тебя то, что тебе дорого... Свернула она на дорожку кривды, и чем дальше она по ней пойдёт, тем хуже будут дела рук её! Моей она станет!»       Мстил проклятый Враг, не остывала его жгучая ненависть. За то, что привела Чернава в мир будущую светлую кудесницу, желал он причинить ей горе, поймав в свои сети её синеглазую воспитанницу.       А Цветанка, вызывающе сверкая непреклонно твёрдыми, до дрожи Всеславиными глазами, сказала:       — Ты не бойся, бабуленька, меня не поймают. Я матушкиным ожерельем глаза отвожу, и меня никто не замечает. А богатеев жалеть не надо, они нас не жалеют — вот пусть и делятся своими денежками. Курица не сдохнет, ежели у неё пару пёрышек вырвать; так и от них не убудет, коли их маленько пощипать.       Никаких увещеваний и воспитательных бесед не желала она слушать, надоело ей нищенское житьё, и сидеть у кудесницы на шее она больше не хотела. Хотелось ей уже не помощницей быть, а самостоятельной и независимой добытчицей, чтобы кормить «бабуленьку» сытно, вот только способ добычи средств к существованию она избрала скверный, незаконный. Никаким прибыльным ремеслом она не владела, потому как учиться ничему особо не стремилась, и заставить её делать что-то, что ей не по душе, было невозможно. В травах она, правда, немножко научилась разбираться, помогая кудеснице собирать и заготавливать их, но относилась к этому не особенно серьёзно, целительницей стать не горела желанием. Сколько ни старалась Чернава наставлять её, у той в одно ухо влетало — из другого тут же вылетало, а в голове мало что оседало... А идти к богатым людям в услужение Цветанка считала унизительным для себя делом: работа там тяжкая и неблагодарная, платили гроши, а то и просто за кров над головой и миску еды приходилось спину гнуть. А тут — милое дело: потолкалась немножко на торге в толпе народа — тяжёленькую, плотно набитую денежками мошну и срезала. Им с Чернавой на эти средства можно было жить полгода, а то и год, если разумно расходовать.       В тот же день у них на столе были и калачи сдобные, и пряники медовые, и пшённую кашу Цветанка сварила с куриным мясом, сливочным маслицем сдобренную, вот только кусок Чернаве в горло не лез, потому что снедь эта была приобретена на ворованные деньги. Она ни к чему не притронулась, предпочтя подкрепляться жидкой природной силой.       — Бабуленька, родная моя, прошу тебя, покушай, — уговаривала Цветанка, и её голос подрагивал мольбой и беспокойством. — Ты же ослабеешь совсем!       — Нет, дитятко, — покачала головой кудесница, решительно отодвигая еду. — Что сама раздобыла, то и ешь сама. А я обойдусь. Я лучше свою честно заработанную краюшку чёрного хлеба поем, чем разносолы эти, на кривой дорожке добытые.       Цветанка огорчалась чуть ли не до слёз, беспокоилась и переживала, что Чернава голодная, но в ушах и в душе кудесницы отдавалось зловещее, леденящее кровь эхо вражеского голоса. Как объяснить Цветанке, что есть нечестным способом добытую пищу для неё было всё равно что впускать в себя чёрную скверну Врага и уступать ему, отдавать свою душу по капельке?! Разговоры на воспитанницу часто не действовали, девочка считала себя уже взрослой и умной, достаточно познавшей житейскую сторону бытия, а потому поучений не терпела и не любила. Что ж, пожалуй, только личным примером Чернаве и оставалось учить её и наставлять. Она упорно отказывалась принимать ту снедь, что была приобретена на нечестным способом добытые деньги, и ела либо то, что сама добывала своим целительским трудом, либо обходилась жидкой природной силой. Цветанка это «особенное зелье» тоже пробовала и вполне наглядно испытала его действие на себе, но всё равно это её недостаточно убеждало, и она не верила, что на нём можно месяцами и годами жить вместо обычной пищи, причём жить прекрасно, не испытывая никакого неудобства и недомогания. Выглядело-то оно, как обычная вода, на вкус тоже от неё не особо отличалось. Да, и впрямь прогоняло голод, но всё равно это было как-то... странно. Ну, не умещалось у неё в сознании, что вот эта «водичка» может заменять такую привычную и вкусную кашу, калачи, пироги, яичницу, похлёбку с курицей... Никак не умещалось!       Вскоре упрямая Цветанка собственноручно сделала то, чему противилась Чернава — остригла волосы. Отрезала она косу неровно и грубо — ножом, и кончики золотых прядей теперь завивались полукольцами из-под её шапки. Но не было бы это такой уж бедой, если бы она при этом не продолжала творить скверные дела. Крепко вцепился в воспитанницу Враг, увлекая на свою кривую и скользкую дорожку: следующим «подвигом» Цветанки было пьяное возвращение домой. Она связалась с шайкой вора Ярилко, и её новые собратья по ремеслу заставили её проставиться — то есть, угостить их в корчме со своей первой воровской добычи. Из этой-то корчмы новоиспечённая воровка и вернулась вечером домой «на бровях». Она тут же бухнулась спать, а Чернава всю ночь не сомкнула глаз. «Чем дальше она будет идти по дороге кривды, тем хуже будут дела рук её», — отдавалось страшное, роковое эхо в её погружённой в горестный мрак душе.       К утру Цветанка протрезвела, но чувствовала себя после попойки скверно. Видимо, Чернава неудачно выбрала время для разговора, и воспитанница впервые грубо огрызнулась в ответ — она, всегда ласковая и любящая, никогда не говорившая своей «бабуленьке» ни единого плохого слова. Воистину, с ужасающей скоростью скользила она по тёмной дороге в объятия Врага... Невыносимо едкой, удушающей волной в душе Чернавы поднялась горестная обида и гнев, и она тоже впервые в жизни повысила на воспитанницу голос.       — Это ещё что такое?! Ты как со мной разговариваешь?! — рявкнула она, больно вцепившись пальцами Цветанке в остатки её волос. — Ты, мерзавка, в моём доме живёшь, мной выращена и выкормлена — и на меня же ещё и рот смеешь открывать?!       Воспитанница, никогда прежде не видевшая кудесницу в таком гневе, испуганно вжала голову в плечи, и Чернава пожалела о своей вспышке. Вскарабкавшись на свою печную лежанку, она отвернулась к стене и заплакала от бессилия. Тихо, горько всхлипывала она, а в домике настала ужасающая тишина.       Наконец послышались тихие шаги.       — Бабуленька... — Негромкий и хриплый, виноватый голос Цветанки раздался совсем близко: она тоже вскарабкалась на лежанку и присела рядом с Чернавой. — Прости меня, родненькая... Не плачь. Я больше не стану напиваться... Самой теперь противно... Мне просто проставиться надо было, Ярилко с его людьми угостить... Ну, и самой пришлось пить. Мне вовсе не понравилось... Гадко это. Я больше так не буду, бабуленька... Не горюй. Прости меня... Не плачь, моя милая...       Произнося свои покаянные слова, Цветанка осторожно, нежно и робко поглаживала кудесницу по плечу. Чернаве хотелось сгрести её в объятия и удержать, уберечь от стремительного падения в чёрную вражью бездну, но руки не повиновались — накатила слабость. Отчаяние затопило её, как тёмная, беспросветная толща болотной воды, и в этом тоже чувствовалась вражья рука — это он давил на неё своим лучом, погружая душу в холод безнадёги и уныния. И у неё не осталось сил этому противиться... Хотелось просто лежать, угасая дотлевающим угольком, но маленький тёплый огонёк сиял внутри и ласково поддерживал, не давал уйти на дно. Нет, не могла она лечь и угаснуть: ещё носила в себе сгусток силы второй дочки, Светланы. И ради него должна — нет, ОБЯЗАНА была цепляться за жизнь. Просто обязана. Чего бы это ни стоило...       Склонившись и грустно поцеловав Чернаву в висок, Цветанка выскользнула из домика. У обессиленной слезами и отчаянием кудесницы даже голос не смог проклюнуться из груди, чтобы спросить, куда... Да и зачем теперь спрашивать? И так ясно: по её нехорошим, воровским делам.       Вскоре к ним пришла девочка-служанка из какого-то богатого дома. Разговаривала она с Цветанкой на крылечке домика, но Чернава сквозь неплотно прикрытую дверь расслышала, что кого-то отдают замуж. «Коль любишь её — сердце тебе подскажет и поможет прочесть, что там написано», — сказала юная прислужница, по-видимому, вручая Цветанке какое-то письмо.       Цветанка вернулась в домик и бросилась на лежанку. По её дыханию кудесница слышала: воспитанница охвачена большой душевной болью. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два, было ясно как день: замуж отдавали её любимую — ту самую девочку, с которой она целовалась в видении Чернавы. Может, и хотела бы кудесница подойти, обнять, по головке Цветанку погладить, но чувствовала: та хотела спрятать свою боль, оставить её в тайне, а сочувствие и утешение будут ей «против шерсти». Не любила Цветанка обнаруживать перед другими свою слабость, это казалось ей стыдным, хотя кудесница ничего такого ей не внушала. Такой уж воспитанница выросла — стойкой и жёсткой снаружи, но чувствительной внутри.       Да и какими словами тут утешишь, что скажешь? О своём прошлом Чернава ни с кем не говорила, а значит, и не могла рассказать, что понимает воспитанницу, как никто другой. Знакома ей была эта боль, и точно так же страдала её душа, когда им с княжной Всеславой грозила разлука из-за упорного желания княжеской четы пристроить дочку в ненавистный «замуж». Увы, не могла кудесница обо всём этом поведать, в Гудке она была человеком без прошлого, бабулей-знахаркой, вечно старой и уродливой, в бедном невзрачном одеянии.       Цветанка не раскисла, держалась крепко и стойко, не плакала. Со сжатыми губами и сухими, опустошёнными горем глазами, во второй раз в жизни она сама, по своей воле засела за шитьё, и за один вечер были готовы новые штаны и яркая, красивая рубаха — из той самой ткани, которую Цветанка принесла вместе с украденным кошельком. Такие рубахи носили воры, во время «работы» накидывая поверх них какую-нибудь скромную, неприметную одёжку. А ещё мастера карманных дел любили красивую, щегольскую обувь, и Цветанка заказала у сапожника кожаные чуни с ремешками и пару сафьяновых сапог с кисточками на голенищах. Средства у неё теперь были, и она могла ни в чём себе не отказывать. Чуни — для повседневной носки, а сапоги — для щегольства и прогулок.       Также Цветанка привела в опрятный вид свои небрежно и неровно обрезанные ножом пряди. На городском рынке работали уличные мастера по стрижке волос; к одному-то из таких умельцев она и обратилась, чтобы он сделал ей приличную причёску — разумеется, мужскую, поскольку Цветанка предстала перед ним в мальчишеском образе, а свой настоящий пол скрывала. Теперь её виски и затылок были острижены совсем коротеньким ёжиком, под гребёнку, сверху оставалась золотистая шапочка более длинных прядей, а на лоб ей падал удалой, щеголеватый чубчик, который вился изящной волной. Его Цветанка открывала из-под шапки, нося её сдвинутой на одно ухо, а чубчик лежал откинутым на правую бровь. У воров было принято в свободное от «работы» время следить за своим внешним видом: красиво одеваться и обуваться, носить опрятную стрижку, а главное — не портить своих искусных рук тяжёлой и грязной работой. Теперь облик Цветанки соответствовал принятым в этом сообществе правилам; конечно, в таком нарядном и молодцеватом виде она на «дело» не ходила, для неприметности в толпе накидывая на себя старый потрёпанный кафтанчик.       Незримыми светлыми ниточками сияющей волшбы боролась Чернава с Врагом за душу синеглазой воспитанницы-воровки, и многих слёз, сердечной боли и горечи ей это стоило. Сквозь оплетающие её сердце чёрные вражеские щупальца всё-таки сияла в сердце Цветанки искорка доброго света, не смогло оно до конца ожесточиться и угаснуть во тьме... В противовес своим незаконным деяниям она принялась за добрые дела — стала подкармливать беспризорных детишек-сирот. Почти все добытые нечестным способом средства спускала она на это подаяние, покупая готовый хлеб, калачи и прочую снедь, которую раздавала этим уличным, «ничейным», вечно голодным и чумазым воробышкам; устраивала она ребятишек и на ночлег в домике, полагая, что кудесница не станет возражать. Чернава и не возражала, напротив — её сердце радовалось и согревалось, и вовсе её не тяготило то, что их тесное жилище превратилось в своего рода сиротский приют. Такую деятельность своей воспитанницы она всячески поощряла. По-прежнему наотрез отказываясь употреблять в пищу то, что куплено на добытые нечестным путём деньги, она таким образом порицала воровское ремесло Цветанки, а её опеку над сиротками, наоборот, одобряла. Это воскрешало в её душе воспоминания о той заботе, которую проявлял к обездоленным Всеслав Владилич, и порой ей казалось, что над их старенькой избушкой простирал свои светлые крылья родной и по-прежнему незабвенный, но покинувший её навеки сокол. Вскипали на сердце слёзы и катились по щекам, но Цветанка не знала их истинной причины, думая, что «бабуленька» плачет от жалости к ребятишкам. Конечно, Чернава их жалела — не могла не жалеть, но преимущественно влагу на её глазах вызывала эта светлая, горьковатая память о былом — о том, что сияло в её душе сокровенным, драгоценным соколиным пёрышком.       Враг одержал бы в душе Цветанки безоговорочную и необратимую победу, если бы она воровала ради собственной наживы, как делали все остальные собратья по ремеслу. Но она отнимала у богатых, чтобы отдавать бедным (тут дорогой читатель наверняка вспомнил одного весьма известного обитателя Шервудского леса, правда? — но это, как говорится, совсем другая сказка). В Гудке не было принято помогать нищим, как это делалось в Черноозёрской земле; нравы здесь царили, увы, иные. Обеспеченные и зажиточные люди не желали подавать беднякам и обездоленным, презирая их, вот Цветанка таким образом и принуждала их делиться избытками их богатств. Она часто повторяла свою присказку про курочку, которая не пострадает, если у неё из хвоста выдернуть пару пёрышек, но всё же не хотела, чтобы её подопечные шли по её стопам. Она и заботилась о них как раз для того, чтобы у них не возникала необходимость ради собственного выживания примыкать к воровскому сообществу.       А когда среди этих сироток Чернава однажды увидела маленькую и щупленькую девочку со знакомым до дрожи серебристым платком на плечах, она обомлела. Девочка держала за руку младшего братишку, который очень устал и хотел спать, поэтому Цветанка устроила обоих в небольших и сумрачных сенях на тюках соломы, которую кудесница хранила, чтобы делать из неё набивку для тюфяков, когда старая истлеет и потребуется её замена. Укрыв ребят овчинным тулупом Чернавы, Цветанка и сама устроилась на отдых на своей лежанке. Она задёрнула занавеску, которая отгораживала её постель от остальной комнаты, а кудесница не могла отвести глаз от этой девочки. Присев на соломенную постель рядом с детьми, она спросила:       — Как тебя звать, дитятко?       — Берёзка я, бабушка, — ответила девочка вполголоса: маленький мальчик, лежавший с ней под одним тулупом, мгновенно уснул, и она старалась его не разбудить. — А это Дрáгаш, братик мой.       Она шёпотом поведала грустную историю их с братишкой жизни. Родилась Берёзка в семье кузнеца — не бедствующей, но и не богатой. Сперва всё шло благополучно, но потом матушка умерла вскоре после рождения Драгаша, и отец, тоскуя в своём вдовстве, решил, что лучше будет взять новую супругу и хозяйку в дом. Он женился на вдове с маленьким сыном. Мачеха не питала большой любви к приёмным детям, но и не обижала, а однажды зимой отец провалился под речной лёд и утонул. Мачеха погоревала, погоревала... да и сошлась с новым супругом — таким же, как она, вдовцом. Вместе с отчимом в семью пришли и двое его дочерей. Вот тогда Берёзка с Драгашем и хлебнули горя, оказавшись под одной крышей с совершенно чужими людьми, которые не испытывали к ним никаких тёплых чувств. Мачеха и отчим считали их обузой, кормили остатками и объедками, а своих родных детей, конечно же, холили и лелеяли, отдавая всё лучшее им. Берёзка же с братцем стали кем-то вроде прислуги в доме, которую мачеха не считала зазорным и поколотить. Отчим рук не распускал, но и добра от него Берёзка с братцем не видели, человеком он был чёрствым и равнодушным. А потом, когда Берёзка во время очередного мачехиного рукоприкладства не стала терпеть и начала отбиваться, та рассердилась и вышвырнула обоих детей из дома. Просто выгнала на улицу и велела никогда домой больше не приходить. Отчим разыскивать и возвращать их не стал, а когда встретился с ними случайно на улице, сделал вид, что не узнал.       Случилось всё это месяц тому назад. Соседи по улице Берёзку с Драгашем жалели, подкармливали юных бездомышей и разрешали ночевать у себя вот так же — в сенях. А потом ребята узнали от других уличных детей, что есть в городе один добрый человек по прозванию Заяц, который кормит и привечает сирот; им указали на этот домик, и они осмелились сюда прийти в надежде на помощь. Вот так они здесь и очутились.       — Бедные вы, горемычные, — прошептала Чернава, вытирая катившиеся по щекам слёзы. И спросила, касаясь серебристой ткани пальцами: — А что это за платок у тебя на плечах, дитятко?       Конечно, Чернава и так знала ответ, и её сердце обливалось сладостной болью от этой встречи, но ей хотелось услышать это из уст самой девочки.       — Этот платок принёс удивительный белый ворон, когда я только что родилась на свет, — поведала Берёзка. — Он просто влетел в открытую дверь и укрыл меня им, когда я лежала в колыбельке. Сама я этого не помню, маленькая была... Это матушка говорила. Они с батюшкой очень удивились, но решили, что это добрый подарок, и стали укрывать меня этим платком вместо одеяла. Матушка сказывала, что я под ним всегда хорошо засыпала. Сколько я себя помню, я никогда с ним не расставалась. Я очень его люблю, родной он мне... Когда он у меня на плечах, мне так хорошо и спокойно! Как будто меня кто-то обнимает. И даже когда мачеха нас на улицу выгнала, он был на мне и утешал меня, и у меня слёзы на глазах сами высыхали. Как-то раз люди, у которых мы ночевали, стали просить меня продать им платок, но я не согласилась, сколько хозяйка ни уговаривала. Очень уж она упрашивала, большие деньги сулила — видать, понравился он ей... Глаз она на него положила, и неспокойно мне стало. Испугалась я, что она захочет украсть его у меня, пока я сплю, и всю ночь глаз не сомкнула, платок сторожила... А утром, едва светать начало, мы с Драгашем поскорее от этих людей ушли. — Помолчав, Берёзка задумчиво добавила: — Я как будто тебя давным-давно знаю, бабуся... Мне хорошо тут, у тебя... Можно, мы с братиком останемся?       Чернава, положив на голову девочки дрожащую руку, прошептала:       — Оставайтесь, деточки... Оставайтесь и живите, тут вас никто не обидит.       — Благодарю тебя, бабуленька, — прошептала Берёзка и зевнула. — Ты не беспокойся, мы будем помогать по дому, всё-всё будем делать. Мы обузой тебе не станем. Я шить и стряпать умею. И прясть... И вязать... О-о-хо-хо...       Её тихие слова утонули в сладком, долгом зевке, и она заснула спокойно и крепко, а кудесница ещё долго сидела рядом и беззвучно плакала.