Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Вот и настал долгожданный день встречи Чернавы со старшей из своих дочек-кудесниц, но ещё не пришло время для Берёзки узнать, кем ей приходилась бабуля-знахарка, Цветанкина воспитательница. Созданный вокруг неё щит неизвестности должен был рухнуть, как только она узнает правду, но Враг ещё не был побеждён, а значит, и опасность для неё сохранялась. Нельзя было пока и будить её колдовскую силу: ещё не окрепла девочка, и поэтому сияющее существо с серебристым сердцем и крыльями пока дремало в ней. Но оно было внутри, Чернава ощущала его такое знакомое и родное сердцебиение, когда склонялась над спящей Берёзкой и приближала ладонь к её груди.       Кудесница не могла не поделиться этой радостью и этим удивительным и светлым, хотя и горьковатым чудом с князем Вороном. Конечно, он и так знал обо всём, что происходило с Чернавой, но той хотелось принести ему ощущение объятий дочки. Пока Берёзка спала, кудесница осторожно и незаметно взяла у неё тонкую прядку волос, чтобы ночью отнести в чертог супруга и вручить ему.       С этой прядкой в руках она шагнула в дверь и очутилась в выстланной травяным ковром прихожей колдовского обиталища князя Ворона. Он уже знал, что произошло, но когда Чернава опустила ему на ладонь свёрнутые колечком пепельно-русые волосы, его губы дрогнули, а глаза влажно заблестели. Сомкнув трепещущие ресницы, он поднёс прядку к своему лицу и вдохнул её запах — настоящий, живой. Это было совсем не то, что ощущать прикосновение к сгустку силы, это — уже вещественное свидетельство существования дочки на свете. Они ждали её появления так много лет — и вот она наконец здесь, с ними!       — Я чувствую вину, родной мой, — вздохнула Чернава, смахивая пальцами солёную пелену слёз, которые щедро и изобильно накатывали снова и снова. — Она изначально родилась у любящих родителей, но потом ей с братцем довелось хлебнуть горя с мачехой и отчимом... Всё это затевалось, чтобы уберечь её от Врага, но и люди на свете бывают такие, что даже не знаешь, что хуже — попасть во вражьи лапы или... Или к вот таким нелюдям.       И всё же Берёзка, к счастью, была не так уж беззащитна: серебристый волшебный платок не только согревал её незримыми родными объятиями, но ещё и охранял. Когда мачеха пыталась поднимать на девочку руку, на неё то хворь какая-нибудь нападала, то неприятности случались, а наносившая удары рука покрывалась синяками и кожными болячками, которые трудно поддавались излечению и подолгу донимали её. Сперва до женщины не доходило, почему так происходит, а потом ей всё же хватило ума связать свои попытки рукоприкладства и следовавшие за ними беды, приключавшиеся с нею. И она пришла к выводу, что Берёзка — маленькая зловредная ведьма, которая на неё эти несчастья и насылает, и воспылала к девочке ненавистью. Она ненавидела её и боялась, а потому всё меньше желала видеть её и жить с ней под одной крышей. А в тот день, когда у них с Берёзкой вышла драка, от толчка маленькой и слабой на вид девочки мачеха отлетела к стене, будто её какая-то могучая сила отшвырнула... Перепугавшись не на шутку, она выгнала «маленькую ведьмочку» вместе с её братишкой. Драгаш-то никакой колдовской силой не обладал, но мачехе достаточно было просто родства мальчика с Берёзкой, дабы считать его одного с нею поля ягодкой. В итоге ни в чём не повинный малыш тоже оказался на улице.       Берёзка поведала об этом Чернаве чуть позже, когда отдохнула и выспалась под тулупом. Кудеснице думалось: неужели так трудно сделать выводы? Ведь это же лежало на поверхности! Никакой «злобной ведьмой» Берёзка, конечно, не была, от неё просто отскакивало зло, которое мачеха на неё обрушивала. Отскакивало — и возвращалось к своей же владелице. Эти синяки и язвы — её же собственная злоба и ненависть, вернувшаяся к ней и поразившая её саму. Впрочем, это Чернаве было ясно как день, а у мачехи, видимо, соображалки не хватало, чтобы до этого додуматься. Но и для её недалёкого ума здесь был вполне доступный намёк: не распускай руки, и ничего с тобой не случится. Проще пареной репы! Уж на таком-то несложном уровне, наверно, можно было догадаться?.. Но, видимо, некоторые люди настолько глупы, что и простейшие уроки их ничему не учат.       Одно было ясно: мачеха с отчимом боялись Берёзки. Она защищалась от их злобы вот таким необычным способом, отражая её и возвращая назад, и ужиться вместе мирно они просто не могли. И всё же Чернаве было невыносимо горько, оттого что Берёзке довелось хлебнуть лиха — и сиротства, и ненависти чужих людей, которые заменяли ей родителей... Кудеснице хотелось бы оградить её от горя, окутав любовью, светом и безопасностью, но пришлось заплатить такую цену за защиту от Врага, который мог вообще погубить её. Просто уничтожить.       — Её душа перед воплощением знала, что её ожидает, радость моя, — молвил князь Ворон, держа прядку волос на ладони и с нежностью поглаживая её. — Она шла на землю, зная и о своём предназначении, и о тех тяготах, которые предстоят ей на её пути. Это великая, прекрасная и мудрая душа, очень светлая и сильная. Наверно, мои слова могут прозвучать жестоко и страшно, но... Не познав боль, душа не так сильно ценит счастье. Не ощутив горечи, не так остро радуешься сладости. Не узрев тьму, ты не в полной мере понимаешь, что такое свет. Душа нашей девочки — душа светлого бойца; её природа — это природа воина с тьмой. А чтобы бороться, нужно знать своего противника. Злоба мачехи и отчима, жестокость и чёрствость их неразвитых душ — это проявления вражьего загрязнения, привнесённого им на землю, это проростки тёмных семян, посеянных им... От прямого губительного воздействия Врага мы дочку защитили, но ей так или иначе придётся сталкиваться с недобрыми плодами его деятельности. Как бы нам с тобой ни хотелось уберечь её от всего скверного, злого и опасного, она пришла в этот мир не для того, чтобы отсиживаться в безопасном уголке. Она пришла для борьбы. Она такой же светлый воин, как и ты, любовь моя.       К князю Ворону снова слетелись помощники-светлячки, и он отдал им прядку волос Берёзки. Они бережно её подхватили, разделили на три части и сплели их в совсем тоненькую косичку, которую обернули вокруг запястья князя Ворона и закрепили узелком. А тот, прильнув нежным поцелуем к виску Чернавы, проговорил с задумчивым мерцанием в глазах:       — Благодарю тебя, родная. Как мне хотелось бы увидеть нашу девочку и обнять наяву!.. Увы, пока это невозможно... Но теперь я ощущаю её объятия. Я чувствую её так, будто она прижимается ко мне и обнимает за шею своими нежными ручками.       Берёзка с Драгашем поселились в домике с Чернавой и Цветанкой; сердце кудесницы и плакало светлыми слезами, и сияло от радости. А Берёзка между тем оказалась очень серьёзной, деловитой и хозяйственной девочкой, которую не требовалось заставлять что-то делать или по несколько раз напоминать: она сама была только рада помочь.       Она прекрасно умела и ставить тесто, и месить его; правда, для замеса ей приходилось вскарабкиваться ногами на лавку у стола и наваливаться всем своим не таким уж большим весом на упругий, пахнущий дрожжами комок. Чтобы в тесто не падали волосы, когда она склонялась над ним, девочка перед работой всегда повязывала голову платком. Выглядело это забавно, и Цветанка посмеивалась, наблюдая, как Берёзка, стоя на лавке и согнувшись в три погибели, пыхтит и борется, воюет с большущим, чуть ли не в половину её самой, комком теста, мнёт его и даже бьёт кулаками. Девочка, вскинув на Цветанку неодобрительный взгляд, проговорила:       — Чего смеёшься? Чем стоять без дела, воды лучше натаскай-ка, а то мне с бабулей тяжело вёдра от колодца носить...       Ох и серьёзная она была хозяюшка! Сразу видно: не белоручка и не лентяйка, привыкла делами ворочать, а на тех, кто без работы стоял, глядела с суровым порицанием. Цветанка, прислонившаяся к дверному косяку плечом и любовавшаяся Берёзкиными усердными трудами, расхохоталась.       — Ишь, какая хозяйка выискалась! Едва в дом вошла, а уже повелевать принялась! Это подай, это принеси... Госпожа экая!       — Хозяин не тот, кто всеми повелевает, а кто работу ворочает, — строго, назидательно заметила девочка.       Улыбаясь широко, ясно и лучисто, Цветанка любовалась ею с ласковым прищуром. Её умиляла такая не по годам взрослая деловитость в столь юной девчонке, и она, подойдя к Берёзке, звонко чмокнула её в щёку.       — Не сердись, грозная моя... Всё сделаю, что прикажешь, — усмехнулась она.       Цветанка была принаряжена для прогулки — в яркой рубахе и щегольских сапогах, с вьющимся из-под сдвинутой на ухо шапки золотым чубчиком; впрочем, работой она не погнушалась — вскинула на плечи коромысло и натаскала воды в деревянную бочку, стоявшую в углу около печки. Поступь у неё была лёгкая, стремительная и пружинистая, и казалось, что поднять два увесистых ведра ей ничего не стоило. А Берёзка, смущённо порозовевшая от поцелуя, замолчала, а сама на тесто принялась наваливаться ещё крепче, ещё яростнее прежнего.       — Я — на торг, — сказала Цветанка, покончив с наполнением бочки и осматривая свои выходные штаны: не запачкала, водой не облила ли? — Принести тебе какой-нибудь подарочек? Ленточку цветную хочешь? Или серёжки?       Берёзка отрицательно мотнула головой, а сама истово, усердно налегала на тесто. Цветанка, окинув девочку оценивающим взглядом, проговорила:       — Приодеться тебе надо, обтрепалась и истлела одёжка у тебя. Отрез льна в сундуке есть — сшей себе рубашку новую.       За исцеление Чернаву благодарили не только деньгами, но и нужными вещами: тканями, мотками шерсти, кусками кожи на обувь, посудой и прочей утварью. Берёзке действительно нужна была полная замена всей одежды и обуви, и кудесница, порывшись в сундуке, нашла подходящий кусок льна, а также нитки для вышивки.       — Вышивать-то умеешь, дитятко? — спросила она.       — Я всё умею, бабуленька, — ответила Берёзка. — Меня матушка покойная учила, а я науку легко схватываю. Мне только один раз покажи — и я тут же перенимаю.       Она поставила тесто подходить в тёплом месте у печки, а сама принялась за раскрой. Раз-два — и рубашка мигом скроена, оставалось только сшить да вышивкой украсить. Но это Берёзка отложила на потом, сперва надо было пироги испечь, чем она и занялась с присущей ей ловкостью и усердием. Начинкой служили яблоки да сушёная вишня, предварительно размоченная в воде. Для сладости — мёд, туесок которого кудеснице недавно принесли благодарные люди.       — Какая ты умница, дитятко, — хвалила кудесница Берёзку. — Всё у тебя в руках ладится, добрая ты хозяюшка!       — Рада стараться, бабуленька, — ответила девочка.       Цветанка, прежде чем уйти по своим делам, поиграла с маленьким Драгашем, катая его на закорках и изображая из себя лошадку. Кудесница улыбалась, слыша со двора их весёлые крики и возню.       Светлее и веселее стало в доме с появлением Берёзки, теплее и радостнее. Она будто весенними солнечными лучами озаряла пространство вокруг себя, даже когда не улыбалась... Улыбалась и смеялась она, к слову, довольно редко, чаще пребывала в серьёзном, деловитом и озабоченном расположении духа. Она казалась не по годам взрослой; со своим волшебным платком она не расставалась, а чтоб тот не соскальзывал с плеч, пропускала его углы себе под мышки крест-накрест и завязывала на спине. Девочка и работой по дому в нём занималась, и платок должен был невольно пачкаться, но вот ведь чудо — не приставала к нему никакая грязь, он не мялся и не рвался, и от него всегда исходил тонкий и проникновенный цветочный запах. Спала она, конечно, тоже в нём.       Но не дремал Враг — подбросил новую беду. Чернаве пришло новое видение: будто какой-то человек тонет ночью в реке... Человек тот, надо сказать, был весьма отталкивающей наружности: на одном глазу — бельмо, волосы на удлинённом черепе жиденькие, бородка козлиная, грудь впалая, спина сутулая, шея худая и кадыкастая, да и сам так тощ, что за палкой спрятаться мог. Пальцы у него были очень вытянутые и тонкие, с круглыми выступающими суставами, похожие на паучьи лапы, да и сами руки — почти до колен длиной. Такой странной внешностью он был обязан недугу, названия которого Чернава не знала, лишь чувствовала, что он мог передаваться по наследству от родителей к детям. На этом видение оборвалось, оставив кудесницу со смутным, холодящим и тоскливым сгустком тревоги под сердцем.       Как назло, в эти дни на неё опять навалилась мертвящая слабость, голова клонилась под тяжестью невообразимой усталости, а глаза слипались. Плохо помогала даже жидкая сила природы, лишь на краткое время отгонявшая этот тяжёлый, выматывающий морок. Чернава подолгу спала на своей печной лежанке, но сон этот не освежал, не восстанавливал силы — она просто вязла в нём, как в болоте. А Цветанка вдруг ни с того ни с сего принялась за домашние хлопоты — испекла пироги с яблоками, но никому их есть не позволила. Когда Драгаш, соблазнившись, схватил один из них и уже открыл было рот, нацеливаясь укусить румяный бок, Цветанка отобрала у него пирожок, сурово рявкнув:       — Не трогай! Это для моих приятелей угощение.       Драгаш удивился и обиделся, но Цветанка не обращала на него внимания, чем-то явно обеспокоенная. Вечером она куда-то ушла и забрала пироги с собой. Мертвящий холод закрадывался в грудь Чернавы: что-то худое должно было свершиться, но она никак не могла этому помешать — слишком ослабела, и её опять утаскивало, затягивало болото болезненного сна.       Холодная вода обнимала её со всех сторон, но тело не повиновалось, и она неумолимо шла ко дну... А рядом с ней в тёмной водяной толще раскинул свои длинные худые руки этот человек с бельмом, озарённый каким-то призрачным серебристым светом. Его глаза были выпучены, а грудь уже полна воды, а самой Чернаве почему-то не требовался воздух, и она рассматривала этого утопленника с какой-то гадливостью, а не с сочувствием к его смерти. Она откуда-то знала: он домогался Цветанки. Он желал её, разгораясь похотью, и угрожал, что это с ней сделает не только он, но и другие. Это знание пришло само, ниоткуда, Чернава впитывала его из жуткого и холодящего пространства тёмной воды.       Кудесницу вдруг подняло над рекой, точно на незримых крыльях, и она увидела Цветанку, которая закапывала на берегу испечённые ею пироги. Зачем же ей понадобилось их прятать? Снова жутковатое всеведение захлестнуло Чернаву, зашелестело гадкими шепотками в уши: а потому что утонувший человек с бельмом эти пироги ел, вместе с ними проглотив и яд, содержавшийся в них. Белена... Это была белена. В воде его настигло её действие, и он пошёл ко дну.       «Чем дальше она пойдёт по кривой дорожке, тем хуже будут дела рук её!» — рокотало эхо вражьего голоса. Он издевался и смеялся своей клыкастой пастью: дескать, погляди, полюбуйся! Твоя воспитанница теперь не только воровка, но и убийца! Да, её жертва — тот ещё мерзавец, намеревавшийся поступить с ней жестоко и отвратительно, но это не отменяет сути случившегося. Это — убийство, причём продуманное и хладнокровное, умышленное.       «Разве тебе самой не захотелось раздавить этого гадкого слизняка, когда ты узнала, что он собирался сделать с твоей воспитанницей? — ещё пуще глумился и насмехался зверь. — Разве в тебе самой нет моих отравленных семян злобы и ненависти? Они везде есть, по всей земле! Никто не свободен от меня!»       «Прочь... Пошёл прочь, Вражина проклятый!» — прохрипела Чернава, наполняя свою грудь радужным сиянием хрустального цветка.       Свет ударил в красные угольки вражьих глаз, и он с рёвом отшатнулся...       А кудесница очнулась на своей лежанке в темноте, загнанно дыша и щупая вокруг себя трясущимися руками. Стукнула дверь, и Чернава по дыханию узнала Цветанку.       — Это я, бабусь... Спи.       Видимо, она очень быстро, по-заячьи, бежала, а следом за ней в дом вползла чёрная, пугающая тень сотворённого ею деяния — как жуткий призрак с глазами-угольками, клыкастой пастью и извилистыми рогами. Его нужно было изгнать, но Чернава не знала, как... Она не справлялась одна. Весь остаток ночи она беззвучно роняла слёзы в подушку.       Стояли тёплые, погожие деньки бабьего лета. На следующее утро Цветанка встала как ни в чём не бывало, лишь в её глазах застыл какой-то льдисто-стальной блеск... Сердце кудесницы с холодком узнавания ёкнуло: она ни с чем другим не перепутала бы взгляд, в котором отразилась смерть. А между тем привычных дел никто не отменял; приходили люди за целебными снадобьями, и кудесница, выслушав жалобы, выдавала пришедшему нужное лекарство — разумеется, с наставлениями, как его принимать. От вознаграждения она не отказывалась, хотя и не называла цену; кто-то платил деньгами — сколько мог, кто-то съестное приносил или иное подношение. Детишек-сирот тоже требовалось кормить, и в печке пыхтел большой горшок с пшённой кашей, а трудолюбивая Берёзка крошила лук и морковку для вкусной зажарки. Нужно было детям и что-то молочное, и Цветанка притащила с торга тяжёлый кувшин готовой простокваши, очень вкусной и жирной. Она налила её в большую и глубокую общую миску, из которой ребятишки черпали ложками, и на губах у них оставались белые молочные «усы». Миска опустела, а глаза ребят ещё оставались голодными, и Цветанка снова наполнила посудину комковатой простоквашей. Потом дети расселись по лавкам в ожидании каши, а Берёзка, в переднике и с повязанной платком головой, как заправская хозяюшка-стряпуха, приговаривала:       — Скоро, скоро уж поспеет.       Наконец каша была готова, и Цветанка достала ухватом тяжёлый горшок из печки. Большим деревянным черпаком она принялась наполнять всё ту же общую миску, а Берёзка ломала купленные на торге калачи на куски и раздавала ребятам. Снова застучали ложки, а Цветанка, обняв Берёзку за плечи, наблюдала за тем, как сироты утоляли голод. Ледок в её глазах таял, а кудеснице верилось: покуда в душе воспитанницы теплился этот огонёк милосердия и заботы о нуждающихся, не могла её полностью поглотить вражеская тьма.       Но вскоре Чернаву посетило ещё одно видение: зима, заснеженный берег реки и человек в богатой шубе, у которого торчал в груди нож... И Цветанка, выдёргивающая этот нож. Воспитанница смывала с лезвия кровь снегом, и та оставалась у неё на пальцах. Холод всезнания шептал в уши: слуги посадника Островида запытали насмерть друга её воспитанницы, юного синеглазого воришку, а этот человек в шубе — очевидно, сыщик и ловец преступников — преследовал саму Цветанку, чтобы её постигла та же судьба в застенках городской крепости.       «Я не могу... Я не справляюсь, мне не удержать её, — скорбно и бессильно рыдало сердце. — Она скользит в чёрную пропасть... Мне нужна помощь... Я должна спасти её!»       Внезапно Чернава обнаружила себя перед знакомым чёрным камнем. Вокруг царила непроглядная ночь, а дерево над камнем переливалось, облепленное сияющими светлячками. Ладонь кудесницы легла на чёрную глыбу, и та вдруг превратилась в исполинскую белоснежную волчицу с голубыми глазами. Всезнающий взгляд-вселенная смотрел с мягким сочувствием и мудростью в сапфировой глубине.       «Тяжёл и скорбен путь твоей борьбы, кудесница, — услышала Чернава бархатистый и раскатистый до мурашек голос в своей голове. — Многими печалями отягощено твоё сердце, а твой противник могуч. Увы, у тебя не хватает сил, чтобы и своё противостояние продолжать, и воспитанницу от вражеской тьмы спасти. Но она может свернуть с гибельной чёрной тропы, ведущей в бездну, если пойдёт по другой тропе... Однако стезя эта — не человеческая, а волчья. На людской дороге её ждёт погибель, а на волчьей есть возможность спастись и даже обрести счастье. Смотри».       И рядом с огромной волчицей появилась вторая — поменьше, но тоже внушительных размеров. Её покрывала точно такая же белая шерсть, а глаза... Сжавшимся сердцем кудесница угадывала, узнавала их — родные и знакомые. Перекувырнувшись через голову, волчица предстала в человеческом виде, одетая в чёрный, подпоясанный кушаком кафтан и чёрные сапоги. С макушки её бритой головы падала ей на грудь золотистая косица с бирюзовой подвеской-накосником, на щеках росли волнистые пучки светлых волос, а густые и мохнатые тёмно-пшеничные брови были так длинны, что своими приподнятыми кончиками захватывали виски. Чернаве вдруг вспомнилось видение: нельзя срезать косу, она — связь с источником силы... А женщина-оборотень в чёрном кафтане подобрала с земли камень и начала колдовать над ним своими искусными пальцами, и из-под них сыпалась серая пыль. Наконец мастерица протянула кудеснице на ладони фигурку медвежонка с искоркой волшбы в углублении на животе. Камень в её руках был послушен и принимал любые очертания.       «Цветик? Это ты?» — сорвалось с губ потрясённой Чернавы.       «Я, бабуленька, — ответила женщина-оборотень, мерцая пронзительно-синими глазами. — Я владею силой Огуни — богини огненных недр и земной тверди, оттого камень и покоряется моим рукам. — И она добавила, двинув бровью: — Волчья стезя не так уж плоха, как может сперва показаться».       С трепещущим сердцем Чернава перевела взор на исполинскую волчицу.       «Чем я должна заплатить за её спасение?»       «Твоя ноша и без того слишком тяжела, кудесница, — ответила та. — Ты и без того делаешь огромное дело во имя победы над Врагом, а потому освобождаешься от какой-либо платы. Но через некоторое время тебе придётся покинуть Гудок и окончательно воссоединиться со своим любящим супругом. Это необходимо, чтобы твоя воспитанница свернула именно на ту тропинку, где её ждёт спасение. Это случится ещё не сейчас, а чуть позднее, твои видения подскажут тебе нужный миг. Да, и ещё: советую тебе прибегнуть к искусству твоего супруга создавать двойников. Это поможет тебе исчезнуть безболезненно и безопасно для тебя. О дочери с серебристой силой не беспокойся, она тоже вступит на свою стезю. Перед ней ляжет развилка из трёх дорог, и ей придётся выбирать одну из них. Воздерживаться от выбора ей будет нельзя, иначе она попадёт в гибельный тупик. Не тревожься, кудесница, всему своё время. Ты ещё не раз получишь подсказки в видениях. Ты не запутаешься и не ошибёшься, если станешь внимательно смотреть их».       Выплыв из мерцающего колдовскими огоньками пространства в серую, сумрачную действительность своего домика, Чернава ещё долго не могла прийти в себя после этой встречи. Слова белоснежной волчицы грохочущим эхом отдавались в её душе: волчья тропа, покинуть Гудок... Спасение Цветанки от чёрных щупалец вражьей тьмы лежало вдалеке от человеческих путей, и это холодило сердце кудесницы тягучей тоской, но всё же что-то подсказывало ей, что это — совсем не то, что олицетворял собой оборотень-людоед, когда-то уничтоженный отрядом во главе с Всеславом Владиличем. Совсем не таким существом предстояло стать её воспитаннице: женщина-оборотень с косицей и искусными руками, властвующими над каменной твердью, представшая перед Чернавой в видении, носила в себе свет, а не тьму.       Но чтобы это будущее свершилось, кудеснице предстояло покинуть народ Гудка, и это не могло не отягощать её душу грузом горечи. Кто же станет помогать хворым? Не придут ли ей на смену волхвы, поклоняющиеся тьме, не набросят ли вражью сеть на людские души? Однако под сердцем сияла искорка светлой надежды по имени Берёзка; о ней белая волчица сказала: «Дочь с серебристой силой вступит на свою стезю». Означало ли это, что она станет преемницей Чернавы? Очевидно, да. А значит, Гудок не должен был остаться без целительской помощи... Только эта мысль кудесницу отчасти и утешала.       А тем временем по улицам города катился, звеня колокольцами и бубенчиками, свадебный выезд: это Нежана, дочь купца Вышаты Скопидома, стала женой Бажена, сына посадника Островида. Её продали, как товар, не считаясь с её желаниями, из одних лишь соображений выгоды. Купец желал породниться с градоправителем, а тот, в свою очередь, рассчитывал на богатство своей новой родни. За невестой дали огромное приданое — вот что главное, а любовь... Да когда любовь волновала деловых людей? «Молодой» супруг, Бажен Островидич, к своим тридцати годам был уже вдов, а детей не имел; над его богатым поясом нависало изрядное пузо, а гладкие, сытые щёки сияли румянцем. Шли слухи, что над своей ныне покойной первой женой он жестоко издевался, вот она и умерла рано, не оставив ему живого потомства. Впрочем, отца Нежаны это не смущало; торговец до мозга костей, он искал лишь выгоды, и для него устроить брак своей дочери, породнившись через неё с самим управителем города, было в высшей степени удачной сделкой.       Сердце Цветанки эта свадьба разбила; Нежана, её первая любовь, была для неё потеряна... Но видения Чернавы предрекали новую встречу морозным зимним вечером, а потом — бегство в лесную даль, в домик-зимовье. Юная воровка к тому времени уже обзаведётся набором волчьих клыков и острых когтей, а во чреве Нежаны будет биться сердечко будущей кудесницы с золотой силой — второй дочки Чернавы и князя Ворона.       Когда в Гудок пришло страшное моровое поветрие, у Чернавы не было сомнений: и здесь Враг постарался, продолжая мстить, вот только его возмездие уже раскинулось на весь город, а не на одну только кудесницу. Не могла она в одиночку сладить с разбушевавшейся бедой, поэтому нужны были особые меры: чёрную вражью скверну, которая недуг и распространяла, следовало изгнать дымом яснень-травы. Но окурить им весь город — задача не из простых, травы для этого требовалось огромное количество, а волхв Барыка, конечно же, выступил со своим способом избавления от мора — через человеческое жертвоприношение. Конечно же, не Маруша требовала крови, а Враг, но ни вражье имя, ни его титулы и прозвища не произносились. Людской кровью волхв хотел довести свою колдовскую мощь до предела, а когда она вырастет огромной, то и распространение недуга будет способна остановить. Но не благая цель в этом просматривалась, это была лишь завершающая часть всей этой смертоносной «жатвы».       По всему городу рыскали воины, выискивая подходящих юных дев для жертвоприношения. Когда они ворвались в домик и утащили Берёзку, Чернава знала: девочка вернётся, волхв отвергнет её, но не потому что та худенькая и маленькая, а из-за силы волшебного платка на её плечах — отвратительной и чуждой для Барыки. Эту силу волхв будет ощущать как нестерпимую, тошнотворную вонь, а оттого велит прогнать Берёзку, и доля жертвы её не постигнет. Но остальных девочек, на которых пал его выбор, нужно было спасать, и Чернава с Цветанкой отправились к капищу.       Вот там-то кудесница и увидела Невзору. Их взгляды встретились, и под обликом страшного мохнатого чудовища Чернава увидела человека. Её накрыло видением, и картинки столь мощным потоком хлынули ей в голову, что её даже пошатнуло...       Она увидела образ младшей сестрички, слабой и болезненной, которую женщина-оборотень любила больше всех на свете; с её смертью сердце Невзоры понесло горькую, невосполнимую утрату, но всё равно оставалось человеческим, и тлеющая в нём искра любви не давала тьме поглотить его. От колдовского заклятья, которым Барыка удерживал её у себя, существовало спасение — искреннее сострадание могло его разрушить. Но кто мог посочувствовать жуткому зверю? И всё же билось рядом с Чернавой сердце, способное на это... Сердце, которое тоже постигла утрата, но в глубине которого тоже сияла искра спасительного света, торжествующего над вражьим мраком.       Чернава увидела достаточно, чтобы быть уверенной: женщина-оборотень не станет смертоносным орудием в руках волхва, не поможет ему в жертвоприношении. Более того — дни Барыки были сочтены, а конец близился с неотвратимой скоростью.       Как кудесница и предвидела, Берёзку прогнали, и та прибежала домой вся в слезах от пережитого ужаса, а Цветанка ночью освободила Невзору от заклятья, которое держало ту на капище, точно незримый ошейник. Правда, изначально она хотела уничтожить женщину-оборотня, подсунув ей курицу с начинкой из тряпицы, пропитанной отваром яснень-травы, но её замыслу не суждено было свершиться. Вместо него свершилось совсем иное: сила сострадания стала отмыкающим ключом от «ошейника», а утром Невзора, вместо того чтобы убить избранных Барыкой девочек, оторвала голову ему самому, после чего прикончила и его учеников. («Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы», глава 2).       Вот так и нашёл волхв свою погибель от зубов оборотня, которого, как ему казалось, он подчинил своей власти. Совсем не Марушу чтил Барыка, а своего тёмного господина; к богине-волчице же он почтения не питал, считая ту даже не второстепенной, а третьесортной. Но напрасно презирал он мать псов-оборотней, недооценил он её силу и уверовал в свою безнаказанность, ан нет — Марушино возмездие таки настигло его. Капище загорелось, и спасать девочек из огня бросился смелый и удалой добрый молодец по имени Соколко. Он и других людей за собой повёл, и несостоявшиеся жертвы очутились на берегу невредимыми.       Вызвался Соколко, торговый гость, и возглавить отряд, который отправился за яснень-травой для дымных куч. Наполнили они вязанками травы пять телег и отправились в обратную дорогу; Чернава лишь делала вид, что дремала, а на самом деле внимательно слушала рассказ Соколко, который поведал Стояну, отцу Цветанкиного приятеля Первуши, историю своей любви к молодой жене посадника Островида... Напомнили ему синие очи юного «пострелёнка» другие, некогда дорогие его сердцу глаза, а Чернава поняла: его возлюбленной и была та несчастная беглянка, спасавшаяся от преследования разъярённого мужа и оставившая у неё свою годовалую дочку. А значит, Цветанка покачивалась на вязанках яснень-травы рядом со своим отцом.       Целительный дым от разложенных по окраине города куч прогнал чёрную скверну, и недуг в городе прекратился. Капище по приказу Островида восстановили, посадник даже приходил к кудеснице и просил её стать новой служительницей, но Чернава наотрез отказалась. Островид потом нашёл кого-то другого, но кудесница в ту сторону даже не смотрела, судьба капища её не занимала.       Зимой в домике совсем обнаглели мыши, портя съестные припасы, и Цветанка подобрала на улице кота — чёрного, как печная сажа, с медово-жёлтыми глазами; сперва тот был диковат, тощ и неласков, но постепенно обжился в доме и отъелся, а мышеловом оказался непревзойдённым. Он получил кличку Уголёк. Животиной он был чрезвычайно умной, независимой и деловой, но умел и мурлыкать, и ластиться. Шерсть у него распушилась и шелковисто залоснилась, и вид он приобрёл весьма представительный и важный — этакий мохнатый хозяин. А уж каким стал мордатым! Его круглые и сытые, пушистые щёки так и хотелось потискать.       Зиму они благополучно пережили и встретили Масленицу. Чернава сама пекла блины, а Берёзка с Цветанкой были у неё помощницами «на подхвате». Кудесница по-прежнему видела в основном руками, но после того как их с князем Вороном соединили брачные узы и обручальные кольца, часть зрения вернулась и к глазам, основательно испорченным Врагом. Правый различал свет и тень, а также очень смутные и размытые очертания предметов, а левый видел получше: им кудесница при желании могла даже разглядеть стежки на вышивке, если ту поднести поближе к лицу. В чертоге у князя Ворона, когда они находились близко друг к другу, способность видеть глазами возвращалась к Чернаве полностью.       Впрочем, будучи подслеповатой в Гудке, кудесница, тем не менее, не могла не замечать, как в Берёзке растёт светлое и трепетное чувство к Цветанке. Юная воровка Берёзку нежно любила, но лишь как младшую сестричку. В конце весны девочка потерялась, а потом нашлась, но не с пустыми руками: оказалось, что она провалилась в подземную пещеру, где и нашла клад — сундучок, полный золота и драгоценностей. Он был оплетён тенётами и, судя по всему, пролежал под землёй долгие годы. Кто его там спрятал? Может, разбойники ограбили кого-то, а потом схоронили награбленные сокровища, да так и не вернулись за ними? А может, это был чей-то тайник? Например, какого-нибудь вороватого градоправителя, который скрывал свои богатства, нажитые нечестным путём? Теперь уж не узнать.       Как бы то ни было, найденный клад решили приберечь для Берёзки в качестве приданого. Чернаву снова посетило видение-подсказка: три дорожки лежали перед девочкой, и на одну из них той предстояло ступить обязательно, а коли она воздержится от выбора, ждала её погибель. Так складывались судьбоносные ниточки-узелки полотна бытия, а с ними не поборешься, не воспротивишься им... Ещё вещие картины показывали кудеснице, что после вступления Берёзки на её колдовскую стезю предстояли ей три утраты: всё-таки суждено было прорасти чёрному семени проклятия потерь. Увы, ничего с этим поделать не могли ни сама Чернава, ни князь Ворон. С помощью Дуба, через который обе дочки пришли к ним, эту тёмную силу удалось лишь частично обезвредить — так, чтобы Чернава с супругом не потеряли дочерей; что же касалось того, будут ли нести потери сами девочки — тут до некоторых пор всё было покрыто мраком неизвестности. Теперь же кудесница увидела: да, у Берёзки утраты будут, причём все — до окончания войны с Врагом. Дальнейший её путь виделся уже светлым и счастливым. Относительно того, успеет ли проявиться проклятие у Светланы, никаких подсказок, видений и предчувствий Чернаве ещё не поступало. Наполненное золотым светом сердечко ещё билось в её утробе и ждало своего срока.       Настало лето — пора соловьиных ночей, а Чернава уже знала из видений-подсказок, что осталось ей жить в Гудке не больше года. Да и какое-то внутреннее чувство настойчиво нашёптывало, что подходил к концу этот отрезок её жизни, что скоро ей предстояло окончательно поселиться в колдовском чертоге с князем Вороном. С одной стороны, за эти годы у неё накопилась тяжёлая, как огромная чёрная гора на плечах, усталость, а с другой — она понимала, что будет тосковать по людям. Но её, в отличие от супруга, не держало в плену никакое заклятье, и ей можно было не бояться стать узницей чертога — свобода её не ограничивалась никем и ничем. Чем ей заняться, на что обратить свои усилия? Чернава давно присматривалась к внушительной библиотеке князя Ворона, но приняться за чтение и расширение своих познаний у неё пока не было возможности: все силы съедало противостояние с Врагом и вынашивание сгустков колдовского могущества дочек. Там были труды на разных языках, в том числе и незнакомых Чернаве, но князь Ворон намекнул, что языковую преграду в понимании можно довольно легко устранить колдовским способом. А ещё им предстояло обучать дочерей-кудесниц, когда те узнают правду о своих настоящих родителях и встанут на свою стезю обеими ногами. Да мало ли, какие ещё дела можно найти! Скучать ей вряд ли пришлось бы.       А если нырнуть в глубокие и сокровенные, совсем тонкие и призрачные предчувствия, в светлой дымке отдалённого будущего ей виделось ещё одно их с князем Вороном совместное чудо — особенная и прекрасная награда для супруга, сулившая ему счастье, о котором он даже не смел мечтать. Но об этом Чернава лишь иногда думала с улыбкой, устремляя мысленный взор к далёкой светлой главе их с князем Вороном повествования — книги их бытия. Вслух говорить об этом было ещё рано.       А пока летняя пора соловьиных чар принесла в жизнь Чернавиной воспитанницы новую любовь — кареглазую певицу Дарёну, с которой кудесница ощущала некое родство и общность. Как и сама Чернава в пору её юности, Дарёна стала изгнанницей, вынужденная покинуть родной дом против своей воли, а ещё у неё был дар. У кудесницы — колдовской, а у этой милой и светлой девушки — певческий. Дарёна ещё только пробовала в нём свои силы, голос её звучал порой робко, но в нём уже чувствовался намёк на огромное и прекрасное мастерство, которого ей предстояло достигнуть в будущем. Её голосу предстояло стать оружием в битве против Врага. Но стать этим оружием и вырасти, расцвести в полную силу ему суждено было не здесь, не в Гудке, а в далёком и прекрасном краю высоких гор с белоснежными шапками, который лежал к востоку от Воронецкой земли.       Прозревая будущее, с грустью размышляла Чернава о том, что этой юной и светлой любви, зародившейся в сердцах Цветанки и Дарёны, был отмерен не слишком долгий срок. Их путям было суждено разойтись; в тех восточных горных землях Дарёне предстояло обрести свою судьбу и найти свою истинную любовь, а вот Цветанкины пути-дорожки, довольно извилистые и непростые, ещё попетляют... Ещё покружится её волчья стезя, пока не приведёт её окончательно в тот же горный край, но не к кареглазой певице, а к волшебному владычеству над каменной твердью и совсем другому счастью.       Ох и ревновала Берёзка Цветанку к Дарёне! Её юная, полудетская влюблённость в синеглазого воришку по прозвищу Заяц встретила преграду в виде прекрасных карих очей и пленительного хрустального голоса; на придирчивый и строгий взгляд Дарёну нельзя было назвать безупречной красавицей, но она обладала притягательным очарованием, внутренним светом и нежным женственным теплом, на которое Цветанкина душа полетела влюблённой бабочкой. Берёзка была наделена красотой в гораздо более скромной степени, да и относилась к ней Цветанка лишь как к младшей сестрёнке. Девушки её манили совсем другие — яркие, привлекательные, с хорошо развитыми девичьими прелестями. Берёзкина скромная, ещё полудетская наружность совсем не вписывалась в излюбленный набор качеств, притягательных для Цветанки, да никогда и не рассматривала синеглазая воровка её как возможную возлюбленную. Берёзка была для неё сестрёнкой — и только. Да, нежно любимой, но всё же сестрёнкой, а не девушкой, которой можно увлечься.       А вскоре, этим же соловьиным летом, наконец встала Берёзка перед своим распутьем, перед развилкой трёх дорожек, и отказаться идти вперёд в этой точке своей жизни ей было никак нельзя — так сказала белая волчица, да и сама Чернава это предвидела, прозревала. К будущей кудеснице посватались три жениха, три Цветанкиных друга — Первуша, Тюря и Ратайка. Эти парни уже не лоботрясничали, уже занимались делом: Первуша помогал отцу делать деревянную посуду на продажу, Тюря трудился помощником у своего родителя-плотника, а Ратайка со своей матушкой торговали уличной едой — пирожками, ватрушками, бубликами и прочими вкусностями, которыми удобно перекусить на бегу, между делами. Кого же из женихов выбрать?       Берёзкино сердце, безответно грезившее о Зайце, не было склонно ни к одному из них, но... Знала кудесница, что с Цветанкой Берёзке не по пути — суждено им было пойти по разным тропинкам, и устремлялась дальнейшая стезя будущей волшебницы с серебристой силой в совсем другом направлении. Лежал Берёзкин жизненный путь всё в те же горные края на востоке, где её поджидали блестящие, как горный хрусталь, голубые очи... Но чтобы до этих очей добраться, сейчас она должна была сделать выбор.       Конечно, не открыла Чернава Берёзке всех своих предвидений и предчувствий, но дала понять: эта развилка трёх дорог — обязательна для прохождения, отвертеться от неё нельзя, иначе можно вообще уйти в гибельную пустоту. Долгим был их разговор ночью на печной лежанке, и поведала кудесница девочке, что той предстоит стать её преемницей. Рассказала она в ночном мраке, что колдовская сила будет в Берёзке просыпаться и раскрываться постепенно — точно так же, как растёт дитя: сначала оно учится ходить, потом говорить, потом бегает всё увереннее, взрослеет и создаёт свои труды на земле. Предупредила Чернава Берёзку и о том, что её собственные дни в Гудке сочтены, что предстоит ей переселиться в другое место. Берёзка заплакала было, думая, что речь о смерти, но кудесница успокоила:       — Это будет лишь выглядеть как смерть. На самом деле я приобрету иной облик и переберусь жить в иное пространство, далеко отсюда. Довольно долгое время вы обо мне ничего не услышите, я как бы исчезну для всех, но ты не должна горевать обо мне, дитя моё. У меня есть свои дела и задачи, которые мне предстоит ещё исполнить, и я должна буду отдать свои силы на эти труды. Увы — вдали от вас, мои родные. Но пройдёт некоторое время, и мы с тобой снова встретимся, дитятко. Выглядеть я буду иначе, но это буду по-прежнему я. Тебе ещё предстоит узнать кое-что важное и обо мне, и о себе самой, и... ещё кое о ком, кто очень ждёт встречи с тобой. Прошу тебя только об одном: не расставайся со своим чудесным платком никогда! Его соткал тот, кому ты очень дорога, и в его серебристые нити вплетена любовь его создателя.       — Кто он, бабуленька? — шёпотом спросила Берёзка.       Чернаве так и хотелось сказать: «Твой отец», — но она удержалась. Не пришло ещё время Берёзке узнать всю правду, а щит неизвестности, воздвигнутый для её защиты от Врага, пока не настала пора разрушить.       — В своё время ты всё узнаешь, моя родная, — молвила кудесница. — Лишь об одном помни: никогда нельзя отчаиваться, как бы тяжко ни было. Перед тобой лежит большой путь, на нём будет немало тягот, но приведёт он тебя к расцвету... В тебе заключена огромная сила, и она обязательно обернётся великой пользой для людей. Не для собственного возвеличивания ты должна ею пользоваться, не для того, чтобы тобою восхищались и почитали тебя... Твой путь — это путь служения, путь труда на благо людям. Но по мере того, как твоя сила будет раскрываться, опасайся гордыни, дитя моё! Беги от неё, как от самого страшного зла! Потому что это и есть величайшее зло, которое ведёт к множеству других несчастий.       «Это-то зло и сделало Врага тем, кто он теперь есть», — мысленно прибавила она, но вслух этого не могла произнести, скованная коварным вражьим лучом. Если бы она захотела произнести слово «Враг» или «Безымянный», с её уст сорвалось бы имя Маруши — она много раз в этом убеждалась. Увы, Чернава не могла открыто говорить с людьми о Враге и предостерегать их от него, но знала: не за горами час решающей битвы. Придёт этот час в великом мраке, и в небе раскинется тёмный полог, но лишь на время. Тьма падёт, и настанет свет.       Целую седмицу, думая над принятием решения, Берёзка пряла, и в её нити уже чувствовалась сила — мягкая и серебристая, как у сгустка с сияющим сердцем, который Чернава носила в себе так много лет, что почти срослась с ним. Взяв моток пряжи в руки, кудесница с улыбкой узнавала в нём свет его юной создательницы, и солёная дымка слёз наплывала на её глаза при мысли о скорой разлуке; воистину Берёзка была её дитя, хотя она и не носила в своём чреве то, что принято считать телесной оболочкой. Но она носила нечто не менее, а может, и более удивительное — её силу и свет, неразделимые с душой юной кудесницы. И вынашивание это длилось не девять месяцев, а гораздо, гораздо дольше. Для многих людей этот срок равнялся целой жизни.       — Я выбираю Первушу, — сказала наконец Берёзка. — Он хотя бы добрый... Тюря — грубиян неотёсанный, а Ратайка... фу.       У последнего жениха был существенный недостаток: он с детства страдал повышенным образованием кишечных ветров. Чернава дала ему целебные травы от этого недуга, а на ухо тихонько посоветовала поменьше увлекаться горохом. А то ведь это дело-то таковское... щепетильное! Коли брюхо в порядок не привести, этак ведь можно невесту и вовсе не найти.       Хорошим парнем был Первуша — добрым и трудолюбивым. Берёзку он никогда не обидел бы, да вот только короткий жизненный путь уготовала ему судьба, но свёкра со свекровью Берёзка будет считать близкими людьми всю жизнь, даже когда полюбит в горном краю на востоке обладательницу рыжих волос, острого языка и дара к стихосложению.       А пока Чернава готовилась покинуть Гудок, и сердце её окутывала дымка печали. Берёзку она предупредила, Цветанке с Дарёной тоже дала понять, что скоро им придётся жить без неё — дабы её уход не стал для них полной неожиданностью. Из видений следовало, что наиболее подходящий миг для этого настанет весной, когда сады оденутся в белый душистый наряд цветения; тогда в домик ввалится вор Ярилко, увязавшись за Дарёной. Воровской атаман на кареглазую певицу глаз положил давно — сразу, как только появилась она в городе; он даже требовал от Цветанки «поделиться» девушкой с братством, и той пришлось защищать Дарёну от этой отвратительной участи собственными кулаками. Тогда Ярилко крепко досталось в драке, но поглядывать на Дарёну с вожделением он не перестал и не оставил своих похотливых мыслей о ней.       Как видения показывали, так и случилось. Зацвели сады, и взыграла в воровском атамане кровь молодецкая. Увязавшись за Дарёной на улице, он преследовал её до самого домика и заскочил внутрь с намерением овладеть ею силой. «Старую бабку» он в расчёт не брал: что могла ему противопоставить немощная старуха? Но старуха на удивление резво соскочила с печки и огрела Ярилко несколько раз своей деревянной клюкой, на которую опиралась при ходьбе. Воровской предводитель оттолкнул её, и та упала, ударившись о лавку головой. Она затихла с лужицей крови под головой; решив, что убил бабку, Ярилко выскочил из домика и убежал.       Конечно, никто Чернаву не толкал, и не билась она об лавку головой: князь Ворон никогда не допустил бы, чтобы ей был причинён хотя бы малейший вред. С деревянной клюкой за Ярилко гонялась не кудесница, а изготовленная им «кукла» — двойник наподобие тех, которых искусный чародей сделал для Изенфред-Огнемиры, для княжны Косаны, а потом и для княгини Гледы (см. «Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды» — прим. авт.). Сама же кудесница в это время пряталась на лежанке за задёрнутой занавеской и управляла этим двойником силой мысли. Когда примчалась Цветанка, «труп» загорелся, оставив после себя лишь горстку золы, а Чернава предстала в своём настоящем облике, чтобы показать, что жива и невредима. Облик этот Цветанке пару раз довелось увидеть, и воспитанница тогда спросила кудесницу: «Кто ты на самом деле, бабусь?» Чернава ушла от ответа, но теперь настала пора сбросить «старушечью кожу» навсегда. Под ней она по-прежнему оставалась молодой и прекрасной, только волосы подёрнулись морозным блеском прожитых лет. Между серебряными ниточками вплетались золотые: это был подарок Светланы, чья тёплая солнечная сила ещё созревала во чреве кудесницы.       — Не горюйте обо мне и не вините никого: всё так, как и должно быть, — сказала Чернава, окружённая переливчатым сиянием колдовских искорок. — Умерла я только для людей в этом городе. Меня призвал к себе лес-батюшка.       Ещё до возгорания двойника его видели Цветанкины подопечные, ребятишки-сироты; они-то и разнесли весть о смерти бабули-знахарки по всему Гудку. А Чернава открыла дверь в чертог князя Ворона и шагнула, но... не одна. Чёрной пушистой молнией вместе с ней в прихожую колдовского обиталища заскочил Уголёк: как известно, двери и коты — это два взаимосвязанных таинственным образом явления. Если открывается дверь, коту непременно надо в неё заглянуть — так уж сложилось, так повелось испокон веков, и ничего с этим нельзя поделать.       Очутившись в необычном пространстве с травяным ковром и стенами из древесных корней, Уголёк изумлённо застыл. Сперва он немного оробел, так как место было новое и неизведанное; впрочем, любимая хозяйка была рядом, и робость его продлилась недолго, поэтому вскоре кот уже предвкушал, как сунет любопытный нос в каждый уголок. Озираясь по сторонам, он подрагивал кончиком поднятого хвоста, а Чернава провела по лицу ладонью и вздохнула.       — Ох... Морда ты пушистая...       На появившегося князя Ворона Уголёк не зашипел, хотя его чёрная огромная фигура и выглядела внушительно. Кот уселся на свой мохнатый зад и уставился на хозяина чертога круглыми жёлтыми глазами.       — Ну, здравствуй, дружище, — улыбнулся тот. — Ты пришёл жить с нами? Что ж, придётся создавать для тебя колдовских мышей. Комары и жабы у меня уже есть, теперь очередь за маленькими хвостатыми созданиями.       И князь Ворон, склонившись, почесал Уголька за ухом.