Глава 66. Вторжение. Правильная сторона
25 марта 2025 г., 10:14
Болело и сокрушалось сердце кудесницы от разлуки с воспитанницей и дочкой, неспокойно у неё было на душе, и это омрачало её окончательное воссоединение с князем Вороном в чертоге. В особенности тревожилась она за Цветанку: как та перенесёт её уход? Не натворит ли каких-нибудь глупостей? Или, того хуже, скверных дел — себе на беду, Врагу на радость?
То, что происходило после ухода кудесницы из Гудка, они с князем Вороном имели возможность время от времени отслеживать через Белокрыла. Эту птицу он создал давным-давно, ещё до своего затворничества в чертоге, и заклятье невмешательства на неё не распространялось, потому-то ворон и мог покидать колдовскую обитель и летать везде свободно. Как же так вышло? Князю Ворону, как известно, была временами свойственна некоторая рассеянность; накладывая на себя заклятье, про своего крылатого товарища он просто позабыл — вот так и получилось, что тот остался свободен. Белое пернатое создание понимало человеческую речь, читало мысли и обладало множеством других необычайных способностей.
Князь Ворон дал своему крылатому другу задание проследить за Цветанкой, и тот, спустя некоторое время вернувшись, принёс вести. То, что ему удалось узнать, он показал в виде призрачных световых фигур: из глаз птицы вырвался луч, и на стене библиотеки отобразились приключения синеокой воровки и её подруги Дарёны. (Современному человеку это наверняка напомнило бы видеосъёмку и её воспроизведение в виде фильма, только выполнялось это колдовским способом). Чернава опечалилась, увидев, как Цветанка перерезает глотку вору Ярилко (вот уж наверняка Враг злобно радовался! — вне всяких сомнений, это он её и «попутал» в отместку за покровительство белой волчицы); затем на стене отобразилось, как Цветанка с Дарёной, раздобыв телегу с лошадью, покидают Гудок и едут куда глаза глядят.
— Ничего, волчья стезя непременно победит, — успокаивал кудесницу князь Ворон. — Не завладеть Врагу светлым сердцем твоей воспитанницы, не угасить ему тот огонёк добра, что теплится в её душе.
Утешало Чернаву только видение будущего, показанное ей белой волчицей. Женщина-оборотень с властвующими над каменной твердью руками — вот кем суждено было стать юной воровке, но к этой точке своей жизни ей ещё идти и идти. По каким оврагам и болотам ей предстояло плутать, в какие беды вляпываться по пути? Только на силу белой волчицы и оставалось уповать.
— Конечно, тебе бы хотелось раскинуть над воспитанницей свои заботливые материнские крылышки, любовь моя, — с улыбкой молвил князь Ворон. — И избавить её от всех жизненных трудностей. Это стремление понятно и естественно... Но нужно ли это делать? Не забывай: сияющие сердца-алмазы получаются только в суровых условиях. Цветанка непременно всё преодолеет. Она по своей сути — несгибаемый боец.
Уверенность супруга немного успокаивала Чернаву, но всё равно её сердце не могло не тревожиться. То и дело она просила князя Ворона послать птицу за новостями, и крылатое создание их неизменно приносило. Цветанка с Дарёной скитались по городам и весям, зарабатывая на жизнь песнями; синеокая воспитанница Чернавы время от времени продолжала подворовывать, чего Дарёна не одобряла. Но вот что было ещё хуже — так это Цветанкино неугомонное женолюбие, терзавшее сердце Дарёны и омрачавшее их отношения. Цветанка не могла устоять перед девичьей красой, и везде, где бы они с кареглазой певицей ни останавливались в своих скитаниях, она непременно ухлёстывала за какой-нибудь прелестницей. Не всегда, впрочем, дело доходило до страстных объятий; порой Цветанке удавалось урвать лишь парочку поцелуев и облапать девичьи прелести своими шаловливыми руками. Хмурые, тяжёлые тучи обступали сердце Дарёны, настрадавшееся от многочисленных «шалостей» синеглазой подруги, и раз от раза оно понемногу отдалялось от Цветанки.
А когда Цветанка встретила необыкновенно красивую девушку с ядовито-зелёными глазами и серебристыми волосами, стало ясно: поворот на волчью стезю — вот он, совсем близко! Совсем не человеком была зеленоглазка, но и не Марушиным псом; чувствовалось в ней что-то чужое, иноземное или даже иномирное. Зарабатывала она стрижкой волос и дёрганьем больных зубов, а собственную светлую растительность на щеках тщательно брила, чтоб сойти за человека. Поросшие серебристой шерстью звериные уши она прятала под волосами, а также старалась не улыбаться и не открывать широко рот, чтоб не видно было волчьих клыков.
Маленькая царапинка от её когтя и послужила поворотным толчком для начала Цветанкиной волчьей стези, а столкновение с пьяными зимградцами на мосту через реку стало точкой её разлуки с Дарёной. Кареглазую певицу забрала в Белые горы синеокая женщина-кошка, а рана на голове Цветанки, полученная ею в той стычке, запустила её обращение в Марушиного пса. Отросшие волосы зеленоглазка Цветанке остригла, а юбка, которую та носила во время скитаний по Воронецкой земле, пошла на повязки для остановки крови. Это оказалась последняя юбка, которую юная воровка-оборотень когда-либо надевала. К женскому облику она больше никогда не возвращалась.
А между тем Чернава чувствовала приближение срока появления на свет их с князем Вороном второй дочки: сгустку золотой силы в её чреве скоро предстояло соединиться с душой Светланы. Воронецкая земля спала под снежным одеялом, а женщина в серёжках в виде ольховых шишечек, которая вручила Нежане закваску для хлеба, оказалась не кем иным, как Белокрылом, проследившим путь души, готовой скоро воплотиться и уже незримо обитавшей возле беременной матери. Птица приняла облик кудесницы и предстала перед Нежаной, преподнеся ей подарок — закваску, которая придавала обычному хлебу волшебные свойства и делала его чем-то сродни жидкой природной силе, источник коей бил в чертоге князя Ворона. Этим колдовским снадобьем Светлане предстояло пользоваться весьма часто, в том числе и в своих будущих путешествиях на летучем ковре. В походных условиях закваска позволяла даже не прибегать к выпеканию, достаточно было лишь смешать муку с водой и добавить капельку чудесного средства, чтобы без всякого огня получить готовые буханки хлеба — пышные, удивительно вкусные и питательные, в которых содержалось всё необходимое для жизни, сил и здравия. Даже в отсутствие иной пищи на одном этом хлебе можно было вполне благополучно существовать. Закваска была вечной, не портилась и размножалась очень просто — путём добавления одной капельки в смесь воды и муки.
Дабы не нарушать щит неизвестности, вернувшийся Белокрыл не сообщил Чернаве, где и кем Светлане предстояло быть рождённой. Следить за Цветанкой он тоже перестал, как только кудесница ощутила опасную близость к незримой границе, которую не следовало пересекать, дабы этот щит не разрушить преждевременно. Она просто внезапно почувствовала холодок по коже, а внутренний голос сказал: «Всё, дальше следить нельзя». Поэтому она пока не знала, что именно для Цветанки Светлане суждено было стать светом в оконце — источником спасительной любви, благодаря которой уже никакое вражье влияние не будет властно над её сердцем — больше человечьим, нежели волчьим.
Когда на Воронецкую землю повеяло первым дыханием весны, Чернава в чертоге ощутила схватки. Князь Ворон тут же подхватил её и отнёс на ложе, после чего непрерывно держал в объятиях и целовал, пока золотой сгусток силы выходил из неё. Мучительная радость, сладостная боль — такова была суть этого рождения, так кудесница описала бы свои ощущения. А когда над нею зависло сияющее золотым светом существо с крыльями и улыбающимся лицом Светланы, по щекам Чернавы катились слёзы вымученного, драгоценного счастья.
Невзора в волчьем облике рыскала по лесу в поисках добычи, когда перед нею вдруг предстала сияющая в сумраке фигура кудесницы — в зелёном плаще и серьгах-шишечках. Протягивая огромной чёрной волчице свёрнутый серебристый платок, она проговорила:
— Благодарю тебя! Благословенны сосцы твои, питающее молоком драгоценное дитя по имени Светлана. Пусть она никогда не расстаётся с этим платком, в нём любовь и сила его создателя. Но о нашей встрече никому не рассказывай — во имя блага Светланы.
С этими словами кудесница поцеловала волчицу в лоб и опустила платок на землю перед нею, после чего с улыбкой исчезла. Невзора была так изумлена, что перекинулась в людской облик и долго, задумчиво рассматривала дар, держа его в руках; от лёгкой и тонкой серебристой ткани веяло каким-то успокаивающим, ласковым теплом, и ей подумалось, что очень славное вышло бы одеяльце для девочки. Что за прекрасная волшебница преподнесла его? Её светлый облик врезался в сердце женщины-оборотня, и его окутывали тёплые мурашки восхищения, а на лбу она всё ещё ощущала невесомый призрак нежного прикосновения уст — то ли дуновение, то ли тёплую щекотку... Хотелось рвануться следом за удивительной чародейкой, но, увы — та исчезла, просто растаяв в воздухе и оставив в груди Невзоры сладкую и светлую тоску, а откуда-то сверху донёсся звук, напоминавший хлопанье крыльев.
А тем временем, вернувшись в чертог, белая птица села на руку князя Ворона, чья голова снова была покрыта чёрным шёлковым наголовьем вместо волос.
— Видел ли ты ту, кто кормит молоком нашу девочку? — спросил он. — Передал ли ты ей платок?
Пернатый друг утвердительно кивнул головой. Князь Ворон поцеловал птицу и проговорил:
— Вот и славно. Благодарю тебя, дружище.
А Чернава спросила:
— Передал ли ты мой поцелуй, Белокрылушка?
Снова кивок, и кудесница с улыбкой погладила белоснежные мерцающие перья удивительного помощника.
*
Пришёл срок, и час вражеской тьмы настал: небо над Воронецкой землёй заволокло непроглядными и угрюмыми, страшными на вид тучами, превратившими светлый день почти в вечерние сумерки. Облачный полог был подвижным и как будто всё время дышал, клубился; тучи меняли свои очертания и колыхались, но ни единого просвета чистого неба не открывали. Князь Ворон, выйдя из чертога, стоял между огромными, старыми деревьями своего леса, и его брови сурово хмурились. Присоединившаяся к нему Чернава, встревоженно подняв лицо к небу, прильнула к нему, и тот обнял её защитным, оберегающим обхватом руки. — Началось, — слетело с губ кудесницы чуть слышно. Незадолго до этого к ним на связь во сне вышла весьма примечательная особа — высокая, с горбатым орлиным носом и суровыми, почти мужскими чертами лица. Облачена она была в чёрный плащ с наголовьем и белой подкладкой, а её длиннополая одежда мерцала золотым шитьём. Тёмные с проседью волосы окутывали её прямую и стройную, величественную фигуру длинным плащом. Её голову венчала островерхая шапка, также украшенная мерцающей вышивкой и драгоценными каменьями. «Да пребудут с вами Силы Света, — поприветствовала она чету кудесников низким и глубоким, прохладным, как рокочущие воды горной реки, голосом. — В том, что я не враг, а ваш союзник, пусть вас убедит это». И из её груди выскользнул, переливаясь радужным светом, хрустальный цветок. Он покачивал головкой и звенел лепестками, зависнув над её ладонью. Все трое стояли в озарённом лучами утренней зари горном краю, и вдалеке сияли величавые белоснежные шапки вершин. Князь Ворон нахмурился, оглядываясь по сторонам, и отблеск горных снегов лежал на его посуровевшем лице, а гостья улыбнулась: «Вижу, ты узнаёшь это место, владыка Ворон. Да, всё верно, это Долина Света в Великом Восточном нагорье, которое лежит к юго-востоку от Светлореченского княжества. Именно здесь проходила твоя давняя схватка с Безымянным Врагом — у нас в Нави его называют Дур Онненэ́фендер. На нашем языке это означает то же самое, что и на вашем — то есть, “тот, кого никак не называют”. И не случайно я выбрала это место для нашей встречи, потому что речь пойдёт о решающей битве с ним». «Кто ты?» — спросил князь Ворон. Величавая незнакомка спрятала сияющий цветок в грудь и с поклоном представилась: «В своём родном мире, мире Макши, я зовусь Адальгунд... Я — сестра Махруд, Верховной жрицы богини Маруши, и вот уже несколько веков я проживаю у вас, в Яви, чтобы сплачивать вокруг себя и тем самым держать под покровительством Белой Волчицы её здешних детей — Марушиных псов. Здесь меня называют Свумарой, а также Бабушкой. Обитаю я на Кукушкиных болотах, там живёт моя стая». Неспешно и обстоятельно Адальгунд поведала следующее. Проникла она в Явь в те времена, когда в мире Солнца появились первые волки-оборотни — стараниями падшей жрицы Роинге, которая перешла на службу к Безымянному и готовила этот мир к проникновению своего тёмного властелина. В те времена этого удалось избежать, но Безымянный не сдался и готовился предпринять новую попытку попасть в Явь и завладеть ею. Силами всё той же Роинге (да будет проклято имя сей отступницы!) он уже изрядно наследил и напачкал здесь: чёрная скверна («грязь из-под когтей») пропитала и отравила Воронецкую землю на долгие века. Предводительницей своего вторжения в Явь Безымянный избрал Владычицу Дамрад, которая изначально обладала могучей, светлой и прекрасной душой, но была ещё в утробе матери отравлена жрицами — тайными последовательницами Безымянного, вследствие чего её мозг получил повреждения, и Безымянный смог повернуть её мысли в воинственное и жестокое русло. Но Враг недооценил возможности заложенной в её душе светлой силы, и до конца ему не удалось покорить Дамрад — во многом благодаря посланной следом за ней на землю Хранительнице, задача коей состояла в поддержке внутреннего света в душе Владычицы. Любовь к прекрасной Хранительнице и уберегла душу Дамрад от полного погружения во тьму, и теперь внутри у неё сиял точно такой же хрустальный цветок. Ещё задолго до осуществления своих воинственных замыслов Дамрад сделала выбор в пользу любви, отдав половину своей жизненной силы на спасение жизни возлюбленной — это-то и определило весь дальнейший ход событий. Вот так, сама не зная того, Дамрад и стала не противницей, а скрытой союзницей для всех, кто борется против Врага, хотя внешне она и являлась предводительницей огромного смертоносного войска, предназначенного для вторжения и покорения мира Солнца. С точки зрения Врага, свет в её душе — это изъян, уязвимость; именно этот-то «недостаток» и должен обернуться для него поражением, а для Сил Света — победой. Прекрасная Хранительница и возлюбленная Дамрад много лет поддерживала в ней зёрнышко светлой стороны в живом состоянии, тратя на это огромные силы и подрывая своё здоровье. По сути, она тоже боролась с тьмой, находясь под воздействием подобия вражеского луча, как Чернава. В её хрупком теле заключена ослепительная и могущественная душа, непоколебимо преданная своей непростой стезе, своему тяжёлому служению; она была «звездой» примерно той же величины, что и сама Верховная жрица Махруд. Что касается последней, то та вот уже более тысячи лет пребывала душой в высших областях, набираясь сил для спасения Нави от гибели, а её нетленное тело покоилось в храме и стало в Нави настоящей святыней. Также Адальгунд поведала, что некоторое время назад её посетили две женщины по имени Малина и Вратена. В Яви таких деятельниц колдовского мира называли ведуньями; хоть и были они значительно слабее Чернавы, но какими-то своими способами прознали о том, что мир Солнца ожидает жестокое и кровавое вторжение войск из Нави. Они решили, что если закрыть проход между мирами, называемый Калиновым мостом, то войны удастся избежать... Увы, их попытка была обречена на провал, о чём Адальгунд их и предостерегла, попытавшись отговорить от опасного предприятия, которое они затеяли; она сказала ведуньям, что они и их дочери не подходят для Четвёрки Сильных, которой надлежит закрывать проход, но те, к сожалению, её не послушали. Рассказала Адальгунд и о Северге, которая пребывала сейчас в её стае на Кукушкиных болотах. В её груди скрывалось величайшее из сокровищ, также основанное на самой могущественной силе во Вселенной. Сейчас оно обитало в ней в облике уже знакомого цветка, но в дальнейшем ему предстояло стать чудотворным самоцветом. В своей прежней жизни эта суровая воительница участвовала в войнах Дамрад, но теперь отказалась от воинственной и жестокой стези, встав на путь самопожертвования. Она знает о том, что осколок белогорской иглы остановит её сердце, но готова отдать свою жизнь во имя светлой цели. Этому самоцвету суждено спасти её дочь, а также огромное множество других жизней. «Тот, кто всегда, изначально был светел, прекрасен и непогрешим — безусловно, дорог Силам Света. Он — член их сонма, их семейства, их родное и любимое дитя, — молвила Адальгунд, задумчиво мерцая глубокими тёмными глазами. — Но другое дитя, которое отдалилось, заблудилось и погрязло во тьме, а потом победило её и вернулось домой, к свету — несравненно дороже! Ибо заблудший погрузился на дно тёмной пропасти и поднялся с него, он плутал в непроглядной ночи и нашёл дорогу назад — к светлому дню. Это — самый ценный, самый сильный воин с тьмой, ибо он победил её ВНУТРИ СЕБЯ. А это — тяжелее всего, потому что когда тьма проникает в тебя, она становится твоей частью. И бороться приходится против себя самого. Нет ничего труднее этого! И Северга, и Дамрад — как раз из таких, самых ценных воинов. Тот, кто никогда не был запятнан — безусловно, прекрасен и достоин уважения, но тот, кто запятнался и очистился — достоин восхищения, ибо он победил в самой трудной войне — войне с самим собой». Адальгунд взмахом руки вызвала полупрозрачную призрачную фигуру, в которой Чернава узнала светловолосую иноземную правительницу с пронзительным и суровым взором. Её она впервые увидела много лет назад, увлечённая Врагом в полёт над землёй, когда волхв Барыка дал ей выпить «расширяющего сознание» варева на капище. Из груди этого призрака вынырнул знакомый сияющий цветок; погрузившись в грустную, но светлую задумчивость, Адальгунд созерцала его некоторое время, а потом промолвила: «Дамрад погрузилась во тьму почти полностью. Но в руке, высоко поднятой над поглотившим её мраком, она сумела удержать чистый и незапятнанный, бессмертный светоч, ослепительный и чудотворный, победоносный — тот, что был доверен ей Силами Света. Только величайшая душа, коей она, без сомнения, обладает, способна на такой подвиг — будучи почти без остатка заполненной тьмой и опутанной липкими сетями Врага, всё же спасти свой свет... Конечно, в этом ей помогла её Хранительница и возлюбленная, но и сама она внесла вклад в эту борьбу — а именно, огромной и непобедимой силой своей любви, огонь которой Безымянному не удалось погасить, сколько он ни старался... Да, она не враг нам, она союзница, хотя и сама этого не осознаёт». «А Враг знает об этом свете в ней?» — спросила Чернава. Адальгунд перевела на неё мерцающий взор своих тёмных, как звёздное небо, глаз. «Да, он смутно чувствует некий подвох, но слишком недооценивает его. Он самоуверен и считает себя сильнее. Он непоколебимо верит в свою победу». Чернава произнесла: «Он отец лжи... И обманывает даже самого себя». «Именно так, — кивнула Адальгунд. — А теперь о самом главном». Она поведала о том, что Калинов мост будет всё же закрыт настоящей Четвёркой сильных. Но это — малая Четвёрка, а есть ещё большая, более высокого уровня. Малая Четвёрка — земная, а большая — небесная, и в неё входят такие силы, как Лалада, Маруша, Навь и Явь. Навь и Явь — миры, но они тоже живые существа и обладают своими огромными душами. Лалада будет представлена членами малой Четвёрки, потому что в неё войдут только жительницы Лаладиной земли — Белых гор; от Маруши будет Адальгунд при незримой поддержке Махруд из высшего мира, от Нави — Дамрад с Хранительницей и Северга, а от Яви — Чернава и князь Ворон, а также юные кудесницы Берёзка и Светлана. Причём для последних двух участие в небесной Четвёрке может пройти незаметно, не отразившись в их чувственном восприятии и не отпечатавшись в памяти. Участвовать будет только их сила — те самые крылатые существа с сияющими сердцами, которых Чернава вынашивала много лет. При упоминании Берёзки и Светланы сердце кудесницы тревожно вздрогнуло от опасения за них, но Адальгунд успокоила: «Не страшись, они не пострадают. Кроме того, они ведь и были рождены, чтобы стать воинами Света... Это их предназначение». Увы, земной Четвёрке была уготована хотя и светлая, но горькая и жертвенная участь: им предстояло отдать свои жизни при закрытии прохода. Небесной же Четвёрке была отведена другая задача — изгнать Врага и вытолкнуть его далеко-далеко, на другой край Вселенной, прочь от Нави и Яви. «Малая Четвёрка будет находиться у Калинова моста, а мы — здесь, в Долине Света, что весьма значимо и примечательно, — подытожила Адальгунд. — Когда-то Враг был изгнан именно в этом месте, и окончательной битве предстоит состояться здесь же». Чернаву волновал вопрос: «Но как мой супруг перенесётся сюда? Он же скован заклятьем невмешательства и не может покидать свой чертог». Темноглазая навья-жрица улыбнулась: «А в этом ему поможешь ты, прекрасная и светлая птица-горлица». Вся эта беседа, по-видимому, была предназначена преимущественно кудеснице, а князь Ворон слушал, не перебивая и ничему не удивляясь: он будто давным-давно всё это предвидел и ожидал. В ответ на взволнованный взгляд Чернавы тот лишь кивнул, мерцая мудрой нежностью в глубине зрачков, а золотые каёмки в его глазах сияли как никогда ярким, тёплым и солнечным светом. Его взор как бы говорил: «Да, всё так и будет». Адальгунд, величавая и сдержанно-спокойная, с мудрой тысячелетней звёздной бездной глаз, казалась Чернаве каким-то недосягаемым, сияющим полубожеством, о великолепном и могучем князе Вороне и говорить нечего... А себя она ощущала самой младшей и неумелой, самой малозначащей из них троих. «Ну что ты, не стоит так думать, — мягко молвила Адальгунд, уловив её мысли. — Меньшая ты лишь по возрасту, но отнюдь не по значимости!» С этими словами навья-жрица легонько, но тепло сжала руки Чернавы в своих и прильнула к её лбу своими суровыми, неулыбчивыми губами, после чего князь Ворон привлёк кудесницу в ласковые объятия. «Любовь моя, ты — самое удивительное, самое светлое чудо, — промолвил он, и его голос окутывал сердце Чернавы мягкими и нежными, бархатно-звёздными складками ночи. — У всех нас своя задача, своя часть общего дела, но каждый из нас — незаменим. Без тебя, как и без любого другого участника, всё это вряд ли стало бы возможным». Вот такая расстановка сил обозначилась к осени, на которую и выпало начало навьего вторжения. Небо покрыл полог жутких туч, а ворон Белокрыл, свободно летая за пределами чертога, приносил пугающие и мрачные картины происходящего: огромное, облачённое в тускло мерцающую чёрную броню войско витязей-оборотней выходило из северо-западных лесов. Передвигались они с большой скоростью по тонкому слою хмари на земле, и колышущиеся бесчисленные ряды их шлемов в виде чудовищных и свирепых звериных морд заставляли душу Чернавы мертветь... Да, это были они, воины-навии! Она узнавала эти зловещие шлемы-морды, которые Враг показывал ей в том полёте, а в прорезях забрал мерцали холодные и жестокие глаза — чужие, иномирные, непостижимо-непроницаемые. Целое море шлемов, которому не было видно конца, неумолимо, неотступно и несокрушимо катилось вперёд по Воронецкой земле, и сердце сжималось от ужаса и горечи, осознавая: никому не выстоять против такого страшного воинства! Каждый носитель звериного шлема по своей силе стоил как целый взвод, а что мог сотворить полк таких витязей?! Представить жутко. Эта несметная свирепая рать была способна просто смести всё, что ей попадалось на пути, втоптать в землю и не оставить мокрого места от противника, осмелившегося выйти ей навстречу. Чёрной и кровавой, дышащей холодом бедой накрыло Воронецкую землю, и беда эта приходила в каждый дом, в каждую семью, обездоливая тысячи и десятки тысяч людей, выжигая огнём и пронзая оружием, уничтожая и стирая с лица земли всё живое. Как закованный в броню исполинский кулак, с беспощадностью стихийного бедствия сминала эта смертоносная сила всё, что дышало и надеялось, всё, что жаждало жизни и спасения. Увы, спасения не было... И душа Чернавы безмолвно стонала и кричала, от горя превращаясь в оледеневший камень. Давал недосягаемый для Врага крылатый соглядатай и картины с высоты птичьего полёта, и зрелище продвижения многотысячного войска поистине леденило кровь. Даже полчища кангельской «саранчи» не внушали такого ужаса, как нескончаемые потоки чуждой, грозной и безжалостной, ощетинившейся оружием силы, хлынувшей в Явь сквозь проход между мирами. Гудела и стонала земля под её поступью, и поглощала она всё на своём пути. — Я боюсь за наших девочек, — шептала Чернава, прильнув к князю Ворону. — Они уцелеют, родная, всё будет хорошо, — успокаивал тот. — Даже если и уцелеют... Но ведь какие ужасы и бедствия могут выпасть на их долю! Воронецкую землю заполонили вражеские полчища... Они всё захватывают и уничтожают! — Чернава со слезами всматривалась в движущиеся картины на стене библиотеки, которые отбрасывал луч взгляда белого ворона, и зябко вжималась в супруга. — Не забывай о платках, которыми мы их снабдили, радость моя, — окутав её успокоительными объятиями и прильнув поцелуем к её виску, отозвался князь Ворон. — Наша с тобой любовь — с ними, она оберегает их. Луч показывал на стене душераздирающие и горькие картины падения воронецких городов под натиском вражеских войск; витязи из Нави захватывали сёла и деревни, отнимая у жителей съестное и обрекая их на голодную смерть, и по щекам Чернавы катились слёзы. Стольный город Зимград был сдан навиям без боя, ибо в нём вместо князя Вранокрыла уже сидел наместник Дамрад и её помощник по особым поручениям — Вук. Душа этого оборотня с морозно-голубыми глазами словно бы раздвоилась; в нём странным образом уживались двое — безжалостный и холодный зверь со стальным взором и человек с живым и тёплым, самоотверженно любящим сердцем. За это сердце вступила в борьбу черноволосая и синеокая, чистая и светлая душой навья-целительница — Рамут, дочь Северги. Её имя переводилось с навьего языка как «выстраданная», и её суровая матушка-воительница поклялась, что её сердце всегда будет принадлежать дочери. Всякий раз, уходя в очередной военный поход, она оставляла его с Рамут, потому что в битвах оно ей не требовалось; в конце же концов ей суждено было оставить это удивительное сердце с дочерью в самом прямом и буквальном смысле. Рыдала и истекала кровью душа Чернавы от ужасающих картин войны, но ничем сейчас помочь людям она не могла, все её силы забирало противостояние с Врагом, под чьим сковывающим лучом она всё ещё находилась. Она выполняла свою часть дела, свою задачу, изматывая Врага и заставляя его тратить силы на этот многолетний поединок. Показал белый ворон-соглядатай и её родную Черноозёрскую землю, которая тоже терпела военное бедствие. Там в это время правила уже третья княгиня-воительница — Даромила, одна из дарованных Волшебным Дубом дочек Любославы Владиличны. Она заняла княжеский престол после долгого и вполне удачного правления Волислава Владилича и теперь яростно обороняла Черноозёрск от превосходящего и по численности, и по силе врага... Её саму хранила чудесная рубашка, и никакое вражеское оружие не могло её поразить, но вот храбрых черноозёрских витязей становилось, увы, всё меньше: от ударов навьих клинков из твёрдой хмари люди превращались в глыбы льда, да и человеку-воину в схватке с воином-оборотнем было крайне трудно, а то и попросту невозможно выстоять. Даже самые могучие и искусные бойцы из людского войска рано или поздно падали, сражённые жутким замораживающим оружием, от которого не было никакого спасения. Увы, не могла Чернава отправить в свой родной город весть о грядущей войне, чтобы его жители могли заранее подготовиться: сковавший её своим лучом Враг просто не позволил бы ей это сделать. Черноозёрская крепость быстро пала: навии легко взяли её натиском, перескакивая через стены по лесенкам из хмари. Не помог ни обстрел штурмующих из луков, ни метание в них тяжёлых камней, ни выплёскиваемый на них с крепостных стен кипяток. Городская рать почти вся полегла в бою, а потери среди навиев были совсем небольшие — может быть, с десяток воинов. Раненых — тоже немного, а выздоравливали оборотни, как известно, очень быстро. Кроме того, выносливый воин-оборотень мог довольно долго оставаться боеспособным с раной, которая для человека была бы смертельна. Луч из глаз Белокрыла показал, как отважная Даромила Любославна с уцелевшей небольшой дружиной числом в пару сотен человек укрылась на пригорке под Волшебным Дубом, и великое, загадочное Древо Любви окутало их всех незримой колдовской завесой и непроницаемой стеной, сквозь которую навии не могли пробиться, сколько ни пытались. Ручьи тёплых слёз катились по щекам Чернавы, когда она шептала: — Деревце моё родное, бесценное, любимое... Благодарю, благодарю тебя, что спасаешь наших витязей! Кудесница даже не подозревала, что Дуб был на такое способен: видимо, далеко не всё она знала об этом чудесном дереве. Горстка смельчаков во главе с княгиней Даромилой спаслась под ним, будто в нерушимой крепости, но как им предстояло под его защитой выживать без пищи и воды? Всюду были бесчисленные враги, окружившие пригорок с чудесным Дубом кольцом; они решили взять укрывшихся под ним воинов измором, ведь рано или поздно люди начнут терять силы от жажды и голода. Но Дуб и об этом позаботился! С его веток лились струйки жидкой силы природы — много спасительных струек, и витязи, подставляя под них кто шлемы, кто пригоршни, пили. При этом они одновременно утоляли и голод, и жажду, и восстанавливали свои силы, а в небе над Дубом кружили соколы и горлица. Один из соколов был белоснежным, и княгиня Даромила улыбалась, узнавая свою родительницу: — Благодарю тебя, матушка Любослава, за защиту... И никакая вражья сила не могла эту защиту пробить! Не по зубам им оказалось могучее Древо Любви, а соколиные крылья родных душ раскидывали над княгиней-воительницей светлый и непобедимый полог, неуязвимый и неподвластный любому злу. Для навиев незримая стена была непроницаема, а вот для оружия укрывшихся под Дубом витязей она преградой не становилась, и те продолжали пускать в окружившего их противника стрелы. И били они чрезвычайно метко, зачастую попадая навиям в прорези забрал — прямо в глазницы, и воины-оборотни падали, ибо мозг был их уязвимым местом. Сила Дуба придавала стрелам черноозёрских витязей такую мощь, что они разбивали щиты навиев и поражали их даже сквозь чрезвычайно прочные латы. Увы, запас стрел у черноозёрцев закончился, и обстрел противника пришлось прекратить. Тогда навии решили попытаться поджечь пригорок с Дубом. Они обложили его со всех сторон огромными кучами хвороста и дров, а также травы и прелой опавшей листвы, после чего подпалили, злорадно потирая руки. Даже если огонь не пройдёт сквозь колдовскую стену, то дымом от травы и древесного опада черноозёрцы наверняка крепко надышатся... Ох и несладко им придётся! Но ничего у врага не вышло. Как только кучи загорелись и пригорок окутал густой удушливый дым, Дуб закачал ветвями, и от него хлынули такие мощные струи воздуха, что весь дым повалил на самих навиев. Кашляя и жмуря слезящиеся глаза, воины-оборотни пустились врассыпную — прочь от дымящего пригорка, на свежий воздух, а Даромила торжествующе смеялась, сверкая твёрдыми, как клинки, голубыми глазами. Княжеский дворец тоже был захвачен навиями, но женщины и дети заблаговременно оттуда ушли, укрывшись в лечебнице, которая до сих пор работала, возглавляемая неувядающей и нестареющей, как сама Чернава, Владиславой Своймировной. Кудесница изначально подарила ей источник только лишь целительной силы, но с годами эта сила росла и развивалась, приобретая и другие свойства — например, защитные. То же касалось и других лекарей, с которыми Чернава, покидая Черноозёрск, когда-то поделилась врачевательским даром. Они тоже совсем не постарели, и состав целителей лечебницы остался почти неизменным, только некоторые новые помощники добавились. Не только обитатели княжьего дворца, но и народ из близлежащих домов набился в здание лечебницы, которое с годами увеличилось и обзавелось новыми пристройками. Все врачеватели вышли и встали вокруг него цепочкой. В груди у них сияли сгустки яркого света, глаза тоже зажглись удивительным золотым огнём, и когда сотня навиев окружила их, Владислава вскинула руку в запрещающем движении: — Вам не пройти! Не взять нас! Навии были озадачены. Люди, вышедшие на защиту лечебницы, выглядели безоружными мирными жителями, но сгустки света в груди и золотой огонь их глаз воинов-оборотней смущал. Сотенный офицер, решившись испытать необычного противника, отдал приказ стрелять, и лучники исполнили его... Владислава даже глазом не моргнула, по-прежнему стоя с выставленной вперёд запрещающей ладонью, а все стрелы, выпущенные навиями, упали на землю, будто на невидимую преграду наткнувшись. — Я же говорила, что вам нас не взять, — молвила прекрасная целительница, и её голос, превратившись в пучок сияющих завитков волшбы, ударил сотенного офицера в грудь. На его тёмных доспехах расцвёл золотой узор, и тот, изумлённый, коснулся его пальцами. На них осталась сияющая пыль, и воин разглядывал её некоторое время, а потом решился осторожно понюхать... Несколько мерцающих искорок сквозь дыхательные прорези забрала шлема угодили ему в ноздри, и он так расчихался, что едва стоял на ногах. Между могучими чихами, сотрясавшими его тело, он отдал лучникам приказ никого не щадить, и те осыпали лечебницу тучей стрел, но тщетно — все они падали, натыкаясь на невидимую преграду, а целители, стоявшие в оцеплении во главе с Владиславой, остались невредимы. Сотенный офицер стоял и чихал, не в силах взяться за оружие, а Владислава смеялась — звонко, беспощадно, и серебристые колдовские блёстки её смеха осыпали ему грудь, забирались под шлем и попадали в уши, оседали на губах. От него ждали приказов, а он ничегошеньки не мог сказать своим воинам. Наконец приступ неукротимого чиханья иссяк, и сотенный офицер измученно выдохнул, а из-под забрала его шлема упала длинная и тягучая капля носовой слизи. Владислава опять рассыпала серебряное колдовство своего смеха, и новые искорки добавлялись к прежним, осыпая грудь воина из Нави. Он поднял одетую в сталь руку и снял шлем в виде свирепой звериной головы, открыв заплетённые в тонкие косицы чёрные волосы и бритые виски. Он был смугл и темнобров, но с яркими голубыми глазами и точёными чертами красивого лица. Впрочем, красота эта казалась холодной и чужеземной, суровой. Его жёсткие губы шевельнулись, и с них слетел вопрос на ломаной молви: — Кто ты есть такова? — Меня зовут Владислава Своймировна, я целительница, — ответила главная врачевательница лечебницы. И спросила сама: — А как твоё имя? — Áральф, сын Мергáрд, — ответил сотенный офицер. И уточнил: — Мергард — это есть моя досточтимый мать. Ваш обычай — брать второе имя по отец, у нас — по мать. — Ну, коли так, буду звать тебя Аральфом Мергардовичем, — усмехнулась Владислава. — Так вот, Аральф Мергардович... Ты уже видел, что оружие ваше мы отражаем, и через наш заслон вам не пройти. Строение за моей спиной — лечебница, там находятся хворые люди, а также женщины, старики и дети. Тронуть их мы вам не позволим. И если у тебя и твоих воинов есть хотя бы капля совести, вы не посмеете обижать мирных жителей города. Аральф понимал её речь и мог изъясняться сам благодаря серебристому паучку в ухе: этими созданиями многих участников похода на Явь снабдили навьи-жрицы. Но теперь кроме паучка в его ушах всё ещё эхом перезванивались волшебные бубенчики смеха этой с виду невысокой и хрупкой, но несгибаемой и бесстрашной женщины. Золотая пыль, которой он наглотался, теперь уже пробралась, как ему казалось, через ноздри в голову, а узор на доспехах разогрелся, и он сердцем ощущал его мягкое тепло. Кажется, с ним творилось что-то очень странное и удивительное. Воины по-прежнему ждали приказов, но он стоял столбом и не мог отвести взгляда от целительницы... Наконец она подошла и, глядя на него снизу вверх, с усмешкой легонько стукнула своей маленькой рукой по его могучей груди. — Отомри, Аральф Мергардович... И вели своим витязям уходить прочь, не трогая нас. Но сотенный офицер не двигался с места. — Если мы уходить, приходить другие, которые вас не щадить, — сказал он. — Ваш лечебница окружён, никто не дозволяется выходить. Он видел, что штурмом лечебницу не взять, её охраняли люди, наделённые удивительными способностями, а во главе защитников стояла хрупкая и маленькая волшебница с серебряным смехом и огненными глазами. Её тёплая сила просочилась сквозь его доспехи в грудь, и там, как ему казалось, покачивал прозрачной головкой какой-то живой и сияющий цветок с хрустальными лепестками, которому он не знал названия. Он пытался бороться против него, но тот заполнил своим светом всё пространство под рёбрами. Если бы Аральф попытался стиснуть его и вырвать из себя, как странный сорняк, его сердце тут же остановилось бы. Он с изумлённым содроганием осознавал: цветок нельзя убить; уничтожив его, он уничтожил бы и себя. Нет, совсем не сорняк это был, а источник жизни, и на это чудо у него просто не поднималась рука. Аральф велел своей сотне держать лечебницу в окружении, никого не впускать и не выпускать. Он и сам толком не знал, чего хотел: взять измором спрятавшихся там людей или защитить их от собственных товарищей из других подразделений. Уставшие целители уже не могли стоять и сидели на земле, но не покидали своих мест, по-прежнему готовые отражать любое нападение. В лечебнице были запасы съестного, дров и воды, но люди боялись выходить, хотя колдовская защита надёжно укрывала их от навьего оружия, поэтому лекари страдали и от жажды, и от голода, и от промозглого осеннего холода. Да ещё и дождь со снегом пошёл... Сотня Аральфа между тем поставила шатры и продолжала свою осаду с удобством. У воинов было съестное, которым они лакомились на глазах у измученных врачевателей. Черноозёрск был уже, можно сказать, полностью захвачен, не сдавались только кучка витязей и княгиня под Дубом, да ещё вот эти упёртые лекари во главе с их главной целительницей. Дремали они по очереди, но не по несколько человек в цепочке подряд, а через одного, чтобы лечебница оставалась прикрытой по-прежнему со всех сторон. Осада длилась уже трети сутки. Промокшая и ослабевшая, толком не спавшая Владислава дрожала, обхватив себя руками, когда на плечи ей опустился плотный и тяжёлый шерстяной плащ. Принадлежал он Аральфу, а тот поднёс целительнице миску горячей каши с мясом и кусок хлеба. — Яд — нет, еда — хорошо, — улыбнулся он. И, дабы успокоить Владиславу, попробовал ложку каши: мол, убедись сама, не отравлено. Владислава была слишком измучена, чтобы отказываться. Смертельно хотелось пить, и Аральф поднёс к её губам свою флягу, предварительно тоже попробовав и тем самым показав, что и в воду ничего не подмешано. После еды на целительницу навалилась такая тяжёлая, непобедимая дрёма, что она, заподозрив неладное, простонала: — Сонное зелье подмешал, вражина проклятый... — Никакой зелье нет, госпожа, — ответил Аральф. — Ты просто слишком уставать. Подхватив её на руки, он отнёс её в свой шатёр и уложил на свою походную постель — тонкий, но удобный тюфяк с шерстяной набивкой. Последней мыслью неумолимо засыпающей Владиславы было: «А как он смог вообще ко мне подойти и прикоснуться? Может, щит ослабел?» Но додумать её целительница не успела, провалившись в сон. А воин, склонившись над ней, долго всматривался в её лицо, но не смел дотронуться ни пальцами, ни губами. Он пытался понять, что творилось с его сердцем, как вдруг из груди спящей целительницы вынырнул тот самый цветок, который Аральфу представлялся. Из-под его собственных рёбер, пройдя сквозь латы, показался в точности такой же, и оба сияющих цветка потянулись друг к другу хрустальными головками. Они слились в поцелуе, и в груди у Аральфа стало так неописуемо сладко, что он застыл, блаженно растворяясь в этом чувстве. Когда Владислава пробудилась, вокруг стояла пронзительно-холодная ночь — наверно, даже лужи замёрзли... Кто-то держал её руки в своих и грел дыханием, и целительница вздрогнула всем телом. — Кто это? Где я? — пробормотала она, испуганно отстраняясь. — Не бойся, госпожа целительница. Это я, Аральф, — ответил ей голос, говоривший на чистейшей молви, без малейшей тени иноземного произношения. Владислава высекла щелчком пальцев искорку волшбы (она умела и такое), и та осветила пространство, оказавшееся шатром, а покоилась она не на голой земле, а на походной лежанке, укутанная одеялом. Аральф был без шлема, и чёрные косицы, собранные сзади в пучок, падали ему за спину. В его пронзительно-синих глазах отражались искорки колдовского света, и его взгляд не был ни злым, ни жестоким, а каким-то задумчивым. Осторожно завладев второй, не занятой колдовским огнём рукой Владиславы, он легонько и очень нежно коснулся её пальцев губами, и целительница вздрогнула, ощутив их тепло. Они были живые и мягкие, совсем как человеческие, и это Владиславу удивило: ей почему-то казалось, будто воины из Нави целиком из стали выкованы, а не только латы стальные носят... От человека Аральфа отличали только заострённые уши с кисточками шерсти и клыки во рту, которые показывались, когда он говорил. — Ты отдохнула, госпожа врачевательница? Тебе лучше? — спросил он. Владислава недоуменно сдвинула брови, не понимая, куда девался его иностранный выговор и ломаная, неправильная речь — он разговаривал так, будто молвь была его родным языком. Не ответив на его вопрос, она задала встречный: — Как ты смог пройти сквозь щит? Когда ты накинул на меня свой плащ и дал мне еду, ты должен был пересечь границу незримой преграды... Как ты это сделал? Владислава допрашивала его сурово, требовательно и властно, словно тот был не одним из вражеских воинов, захвативших город, а её собственным пленником; он пристально любовался ею, и от её бесстрашия уголки его губ чуть заметно тронула улыбка. Целительница разговаривала так спокойно и безбоязненно, словно это она была хозяйкой положения. — Прости, госпожа, не могу знать, — ответил Аральф. — Мне просто хотелось тебе помочь, вот и всё. Я не думал ни о каких преградах — ни видимых, ни, тем более, незримых. Я в тонкостях вашего колдовского искусства ничуть не разбираюсь, но осмелюсь предположить, что ваш щит прикрывает вас только от врагов и от нападения. А мои намерения были добрыми. Владислава, всё ещё озадаченно хмурясь, отодвинулась от него: тот не сводил с неё взгляда, какого-то слишком уж пристального и задумчиво-зачарованного. Добрые намерения... При виде воинов-оборотней, могучих и огромных, в жутковатых звериных шлемах и мрачных доспехах, как-то не особенно верилось, что таковые у них вообще могли быть. Они казались жестокими чудовищами, способными лишь убивать и разрушать; хотя — как знать? — быть может, под доспехами и шлемами они были не такими уж зверюгами? Под закрытыми забралами живых лиц не видно, оттого и выглядели они все одинаковыми и страшными. — Почему ты так думаешь? — спросила целительница. Аральф чуть улыбнулся. А Владислава смотрела на него и не узнавала: красота его лица перестала быть холодной, его словно озарял какой-то новый внутренний свет. С ним будто чудо произошло... А может, это с глаз Владиславы упала какая-то пелена, и она стала воспринимать его иначе? — Не могу знать, госпожа. Мне просто так кажется. — И чуть тише Аральф добавил: — Я рад, что тебе полегчало. Еда и сон пошли тебе на пользу. У Владиславы на языке вертелись слова признательности, но что-то останавливало её. Говорить «благодарю» врагу, иномирному захватчику? Но... Такой ли уж он враг? Её переполняло смущение и недоумение, но больше всего её сейчас волновала лечебница, и Владислава, откинув одеяло, выглянула из шатра. Что же предстало её взгляду? Вокруг здания горели костры, около которых грелись усталые и озябшие врачеватели. Лечебница оставалась цела и невредима, навии до сих пор не ворвались в неё и никого внутри пальцем не тронули. Владислава кинулась к своим помощникам, и те обрадовались, увидев её. Она спросила о кострах, и ей рассказали, что разжечь их велел Аральф. Он и поесть им предлагал, но они боялись брать пищу из рук врага, хотя и были смертельно голодны. — А вдруг они в еду что-нибудь подмешают? — высказал всеобщее опасение Любомир. — И кто тогда лечебницу защищать станет? Сыну Чернавы было уже хорошо за шестьдесят, но выглядел он не старше тридцати: так действовал внутренний источник силы, подаренный ему матушкой-кудесницей. Только чуть заметный иней на висках мерцал — вот и все приметы возраста. — Ох, Владислава Своймировна, ты как — жива-здорова? Когда этот пёс проклятый тебя в шатёр утащил, я прямо помертвела вся! Думала, он тебе в еду что-то подсыпал! Владислава обняла и успокоила подошедшую Милораду. После смерти мужа она вернулась в свой родной город с сыном, который как две капли воды походил на покойную княгиню Любославу Владиличну. Сначала в душу целительницы закралось подозрение: уж не подкинул ли Волшебный Дуб и бывшей Любославиной возлюбленной свой подарочек? Хотя, исходя из возраста сына, получалось, что зачать его Милорада должна была уже после смерти Любославы, и это не укладывалось в голове. Купеческая вдова во всём призналась и рассказала о своей встрече с белым соколом под Дубом, а также о сияющем пёрышке, проникшем к ней в чрево. Тогда она уже носила дитя от своего супруга, но пёрышко сделало его до оторопи похожим на Любославу. Завьял Видославич жену любил и верил ей, а потому никогда в своём отцовстве не сомневался, но сын вырос просто вылитым Любославом Батьковичем! В Черноозёрск он с родительницей перебрался, когда ему было пятнадцать; прочие дети Милорады были к тому времени уже взрослыми и устроенными в жизни: дочери — замужем, сыновья тоже жили своими семьями и отцовским купеческим делом занимались. А от своего младшенького матушка никогда не скрывала, что назвала его в честь Любославы Владиличны, и много рассказывала ему о ней. Мальчик вырос на этих рассказах и мечтал стать удалым витязем — что, собственно, и сбылось. Приехав в Черноозёрск, мать с сыном первым делом посетили и княжеский погребальный курган, и Дубу с каменными плитами-памятниками поклонились, а потом Любослав Завьялович поступил на службу в дружину — тогда ещё к князю Волиславу Владиличу. Когда тот обрёл вечный покой в кургане и присоединился к семейству крылатых душ ещё одним соколом, сын Милорады стал одним из ближайших соратников назначенной им преемницы, Даромилы Любославны. В числе уцелевших витязей он находился под Дубом и вместе с нею улыбался белой птице. Защитные объятия светлых соколиных крыльев простирались не только над княгиней, но и над ним — сыном не по крови, но по духу и по любви. Тем временем к целителям подошёл Аральф. — Госпожа врачевательница, ты можешь сходить внутрь и принести своим друзьям перекусить, если у вас есть свои припасы. У нас они брать еду не хотят — не доверяют. — Ты тоже это слышишь? — шёпотом обратилась Владислава к Любомиру, показывая взглядом в сторону воина-оборотня. — Мне это мерещится, или он вправду стал чисто говорить по-нашему, не коверкая слова? Тот удивлённо вскинул брови. — Да нет, я не заметил... Как говорил, так и говорит — как чужеземец. Владислава изумилась ещё больше. В чём же причина этого странного чуда? Впрочем, размышлять об этом было некогда, следовало действительно поскорее накормить и напоить измотанных врачевателей. Войдя в лечебницу, Владислава первым делом всех внутри успокоила, а потом собрала в корзину съестное, какое смогла найти: хлеб, горшок холодной каши и мочёные яблоки. Помочь ей донести воду она попросила двух женщин из дворцовой прислуги: её требовалось много — в одиночку не унести. Конечно, взятых Владиславой припасов оказалось маловато, чтобы всем врачевателям досыта наесться, но пища требовалась и мирным жителям, укрывшимся в лечебнице — женщинам, детям и старикам. Почти все мужчины, не являвшиеся воинами по своему роду занятий, ушли в народное ополчение — защищать город от врага, да только ничего из этого не вышло: такого страшного нашествия ни Черноозёрск, ни вся Воронецкая земля в целом ещё никогда не видели. Захватчики были нечеловечески сильны и обладали смертоносным, обращающим в лёд оружием; как могли им противостоять мирные горожане, если даже искусные воины гибли сотнями и тысячами? Каждому из врачевателей досталось по несколько ложек каши из общего горшка и по паре мочёных яблок, а воду они пили, черпая ковшиками из вёдер. Внутренний источник силы поддерживал их, поэтому труженики лечебницы были выносливее обычных людей — никто даже не заболел, промокнув под дождём, а потом попав под ночной заморозок. Но все держались, сцепив зубы, и изнурены были уже до предела. Всем требовалась и еда, и питьё, и хороший отдых в постели, а не жалкое подобие дрёмы, которое они позволяли себе, сидя на холодной земле и привалившись спинами к стене лечебницы. Тем временем по улицам Черноозёрска неторопливо ездила повозка с огромным барабаном. Один воин-оборотень бил в него, второй время от времени трубил в могучий изогнутый рог, а третий, приложив ко рту стальной рупор-громкоговоритель, кричал на ломанной молви: — Внимание! Внимание! Город находится под управление великая Владычица Дамрад! Весь вооружённый силы города уничтожен, княгиня низложен! Сопротивление бесполезно! Никто из мирный житель не дозволено покидать свой дом без особый разрешений во избежание уличный беспорядок и мятеж! Если мирный житель взять в руки любой оружие — он приравниваться к воин и подлежать уничтожение! К оружие относиться даже деревянный палка! Только смиренный покорность обеспечивать мирный житель выживание! Весь население город должен соблюдать спокойствие! Спокойствие и порядок обязан соблюдаться неукоснительно! Любой беспорядок пресекаться, зачинщик — смерть! Низкое, глубокое и жуткое буханье барабана леденило кровь, а гулкий, протяжный звук рога вонзался в душу отравленной стрелой, усугубляя и без того гнетущую обстановку отчаяния и беды. Снова и снова повторял глашатай своё оповещение рявкающим и рокочущим, зычным голосом, и никогда ещё молвь не звучала столь чудовищно и пугающе, исковерканная вражескими устами. Знакомые слова рычали волками и ревели медведями, и хотелось забиться в угол и закрыть голову руками... «Княгиня низложен...» Сердце Владиславы болело о судьбе Даромилы, но слёзы высохли где-то на полпути к глазам, превратившись в едкую соль, от которой саднило в груди. И всё же она стояла прямая и не сломленная, сурово сжав губы и пронзая Аральфа гордым, неустрашимым и сверкающим взором. Тем временем к лечебнице подошёл большой отряд навиев, возглавляемый конным военачальником — кряжистым и широкоплечим, с жестоким и отталкивающим, звероподобным лицом; забрало его шлема было поднято, а на макушке реял пучок длинных чёрных перьев. Восседая на облачённом в броню коне, он обратился к Аральфу на навьем языке, и тот ему отвечал, но Владислава с удивлением осознавала, что понимает его речь. — Никак нет, господин пятисотенный! Захватить лечебное учреждение не удаётся ввиду особых способностей людей, которые его защищают. Они создают невидимый щит, сквозь который не удаётся пробиться нашему оружию. Начальник что-то рявкнул, и вражеский язык показался Владиславе каким-то чудовищным звериным рыком с лязгающими, страшными звуками, напоминающими гул оружейной стали. — Есть приступить к обстрелу ядрами из сжатой хмари, — глухо отозвался Аральф. Он повернулся к Владиславе, и голубой клинок его взора пронзил её душу насквозь. Его губы едва заметно шевельнулись, и она даже не услышала, а сердцем угадала тихий шёпот: — Госпожа врачевательница... Великая богиня Маруша свидетельница — я этого не хотел. Пятисотенный Гу́друф приказывает ускорить взятие лечебницы, и на вас сейчас обрушатся смертоносные сгустки до предела уплотнённой хмари. Если вы можете, усильте вашу защиту настолько, насколько это возможно, потому что это оружие способно сравнять с землёй даже каменную крепость. Смертельно побледневшая Владислава ощутила, как её ноги будто погрузились в мертвящую толщу ледяной воды, а кровь застыла в жилах. Сердце, объятое зимним холодом, загнанно трепыхалось, но голос всё же вырвался огненной птицей из глубин её груди: — Всем приготовиться! Нас сейчас будут обстреливать! Усилить защиту до предела! Врачеватели-защитники, едва завидев подкрепление навиев, уже пребывали в готовности; не понимая ни слова по-навьи, они, тем не менее, угадывали скверный оборот событий. Владислава, разжигая внутренний источник силы до белого каления, выбросила вперёд ладонь и воскликнула: — Вот что, любезный Аральф Мергардович... Переведи-ка своему начальнику мои слова. Скажи ему, что лечебницу ему не взять, как бы он ни старался. Никакие ядра из хмари ему не помогут! Аральф вскинул взгляд на конного начальника и заговорил, по-видимому, по-навьи, но Владислава почему-то продолжала его понимать. — Госпожа главная врачевательница просит тебе передать, господин пятисотенный, что твои попытки взять лечебницу будут бесплодными. Начальник опять что-то рявкнул, и Аральф передал Владиславе: — Господин Гудруф отвечает: «Это мы сейчас увидим!» Навии выстроились в кольцо вокруг лечебницы. Начальник издал раскатистый рык приказа, и их руки пришли в движение; они словно скатывали какие-то невидимые шары, придавая им всё бóльшую и бóльшую плотность, а когда пятисотенный поднял ладонь, воины приготовились их метать. Взмах — и плотные, как камни, сгустки с гулом и свистом полетели в лечебницу, выброшенные с огромной разящей силой... Но Владислава со своими лекарями уже воздвигла вокруг здания незримый щит, и сгустки разбивались о него, не достигая цели. Но было бы ложью сказать, что врачевателям это легко давалось: щит страшно сотрясался и гудел, будто его закидывали тяжёлыми каменными глыбами, и от града этих могучих ударов отважных защитников лечебницы трясло. Им приходилось до предела напрягать свои уже порядком истощённые силы, чтобы выстоять, но, к счастью, их внутренние источники не подводили — щит держался и не пропускал смертоносное оружие навиев внутрь. В месте каждого попадания происходила небольшая синеватая вспышка, и пространство на миг искажалось, как поверхность воды, потревоженная брошенным камнем. Смогли бы они таким образом защитить весь город? Вряд ли, поскольку их было слишком мало, чтобы создать достаточно крепкий щит по окружности всего Черноозёрска. А подготовиться и создать себе дополнительных помощников Владислава уже не успела: враг подошёл к городу молниеносно и обрушился на него слишком внезапно — среди ночи. Предупреждения о надвигающейся опасности от уже захваченных городов не пришло, поскольку навье войско передвигалось гораздо быстрее, чем самые стремительные гонцы переносили новости. Кроме того, таких гонцов захватчики из Нави нарочно отлавливали, не позволяя вестям о вторжении распространяться и лететь впереди них. Как известно, предупреждён — значит, вооружён, а навии желали сохранить в качестве своего преимущества именно внезапность нападения. Незримая преграда гудела и пела перезвоном стальных струн, в ушах Владиславы стоял сплошной вой. Оскалив стиснутые зубы, она держала щит уже обеими ладонями, и от напряжения по её щекам катились едкие слёзы, а по телу одна за другой катились яростные волны — отголоски ударов. Какая же жестокая мощь была заключена в этих разрушительных сгустках! Это была какая-то сосредоточенная, доведённая до недосягаемого предела ненависть... Целительнице чудилось, будто сама земля гудела под ногами и стонала от боли. «Не упасть! Только бы не упасть...» — содрогалось её сжатое в страшном усилии нутро. Владислава зажмурилась, а когда в какой-то миг открыла глаза, Аральф один-единственный стоял с опущенными руками и не бросал ядра. Его напряжённый, пронзительный взор был прикован к целительнице, а из его груди вынырнул переливающийся радужным светом хрустальный цветок. Под рёбрами у Владиславы что-то ёкнуло, и точно такой же цветок показался наружу. От его сияющего собрата по ту сторону щита к нему перекинулась тонкая золотая ниточка, и Владислава вдруг ощутила, как её крепко обхватили и поддержали невидимые, но очень сильные руки, а сердце окутал тёплыми мурашками шёпот: «Ты самое прекрасное и удивительное существо, которое я когда-либо видел... Я никому не позволю обидеть тебя!» Владислава уже не шаталась на трясущихся ногах: её крепко и надёжно держали незримые объятия. Она видела, как яростно стиснулись и подрагивали кулаки Аральфа, как ходили желваки на его скулах, а ресницы трепетали... Она вдруг поняла: он помогает ей, вместе с ней держит щит! Вся его огромная, нечеловеческая сила подключилась к ней, и ей стало намного легче — она даже смогла перевести дух. До этого она словно целую гору на плечах держала, а теперь её освободили от страшной и давящей, расплющивающей тяжести. «Я с тобой, самая прекрасная на свете госпожа, — окутывали её сердце тёплые мурашки. — Я с тобой! Ты не должна пострадать, я этого не позволю!» Щёки Владиславы щекотали влажные ручейки, но уже не от предельного напряжения, а от какого-то светлого, исступлённого чувства, накрывшего её с головой. Под ласковый звон хрустального цветка на её губах задрожала улыбка, и по золотой ниточке она посылала его собрату по ту сторону щита слова тёплой благодарности — те самые, которые она не произнесла раньше, засомневавшись в том, можно ли высказывать признательность врагу. Они долетали до цели и отражались в глазах Аральфа ярким внутренним светом. А пятисотенный вдруг заметил, что тот не принимает участия в обстреле, и рявкнул на него. Аральф даже бровью не повёл, и тогда начальник замахнулся на него боевым кнутом с грузиком на конце. Не прекращая поддерживать Владиславу, Аральф молниеносно перехватил кнут, резко дёрнул и вырвал его из руки пятисотенного, а тот, не ожидавший такого отпора от подчинённого, на миг оторопел с выпученными глазами. Воспользовавшись его замешательством, Аральф метнул в него сгусток хмари и сшиб его с седла наземь. В следующий миг Аральф покинул ряды своих сослуживцев, подбежал к Владиславе и встал рядом с ней. Щит чудесным образом пропустил его, и целительница понимала, почему: он стал одним из защитников. Сослуживцы проводили его изумлёнными взглядами, а он им широко улыбнулся, стоя без шлема, с непокрытой головой. — Я с тобой, госпожа целительница, — сказал он. — Я хочу служить той силе, которой служишь ты. Владислава бросила на него тёплый, затуманенный дымкой солёной влаги взгляд, и Аральф ответил ей пристально-нежным, сияющим взором. Их руки соединились, пальцы переплелись, и с губ целительницы сорвались золотистые завитки слов: — Ты выбрал сторону, Аральф Мергардович... Что ж, будь ей верен! Золотая волшба коснулась его губ, и он поймал её с наслаждением, точно поцелуй. По их с Владиславой соединённым рукам пролетела вспышка света, и внутри у воина-оборотня зажёгся новый источник светлой силы. Вторая его ладонь вскинулась, теперь уже не косвенно, а напрямую поддерживая щит. Сияя Владиславе внутренним огнём в глазах, Аральф проговорил: — Правильная сторона — та, на которой стоишь ты, госпожа врачевательница. Я не могу быть твоим врагом, потому что я люблю тебя. Ты просишь меня быть верным? Изволь, вот моя клятва: отныне не Дамрад моя повелительница, а ты! Только ты одна. Их с Владиславой хрустальные цветки, оказавшись рядом, потянулись друг к другу головками и слились в поцелуе, а следом и губы Аральфа нежно накрыли трепещущие уста целительницы. И от этого слияния цветки засияли столь ярко и нестерпимо, что швыряющие ядра из хмари воины по ту сторону щита начали жмуриться и заслоняться руками. Очнувшийся после удара и снова вскарабкавшийся в седло пятисотенный орал, приказывая воинам продолжать метание ядер, но делать это под таким необычайно ярким, бьющим в глаза освещением было крайне затруднительно. Соединённые поцелуем губы разомкнулись, и Аральф громовым голосом воскликнул: — Сотня! Все, кто верен мне! Все, кто знает меня и любит! Обращаюсь к вам: все, чьё сердце со мной, ступайте сюда! Мы с вами заблуждались, ребята... Правда — вот она, здесь, в душе этой прекрасной целительницы! От этой правды я уже не отступлю и стану служить ей до последней капли крови и последнего вздоха! Кто со мной?! Смотрите на мой пример, смотрите во все глаза! Откройте свои сердца и почувствуйте то, что чувствую я! От его раскатистого, рокочущего голоса колебался и шёл волнами воздух, и видно было, как пространство искажается и плывёт, как марево, как горячая дымка. Глаза Аральфа сверкали страстным, вдохновенным огнём, и все, кто слышал его, ощущали дрожь земли под ногами, которая передавалась по доспехам и окутывала тело тысячами мурашек. Его голос зачаровывал, пламенный взгляд опалял души, а когда за его спиной раскинулись светлые крылья, у многих воинов при виде этого чуда широко распахнулись глаза. — Парни, разве вы не видите?! — продолжал он жечь сердца своей речью. — Мы жили в сумраке, привычные к нему, и не знали настоящего света. Откройте ваши глаза, откройте души, впустите этот свет, как впустил его я! С каждым словом с его губ срывались золотые завитки и летели сквозь щит к сердцам воинов-оборотней. Они проникали сквозь чёрные доспехи и попадали прямиком под рёбра, вспыхивая там светлыми огоньками и отражаясь в их глазах такими же золотистыми вспышками. Когда первый из них покинул ряды сослуживцев и двинулся к Аральфу, тот блеснул улыбкой: — Молодец, Финглав! Давайте, ребята, переходите на нашу сторону! Кто ещё? Смелее, не бойтесь! Да, сделав этот шаг, вы перестанете служить Владычице Дамрад, но вы станете защитниками светлой правды, прекрасной правды! Вкусив и познав её, уже невозможно от неё отказаться и променять её на что-то иное... Вы же сами имели возможность все эти дни наблюдать, как целители защищают свою лечебницу! И с успехом защищают, а ведь они совсем не воины, они мирные люди! Их руки пусты, в них нет оружия, оружие — у вас, но оно не может их одолеть! Как вы думаете, почему? Потому что правда — на их стороне! Свет на их стороне! Ну же, ребята... Сбросьте привычный сумрак со своих душ, откройте сердца и сделайте выбор — самый важный выбор в вашей жизни. Шагайте! Шагайте навстречу свету! Его голос гремел тысячекратным гулким эхом, слова били мощно, не хуже ядер из хмари, а крылья победно сияли. Финглав шагнул сквозь щит, и тот пропустил его; воин встал лицом к своим сослуживцам и устремил на них взгляд, в котором мерцали отблески золотистого пламени. Воодушевлённые его примером, сперва как будто с робостью, а потом всё решительнее и решительнее за ним последовали ещё двое, потом ещё трое... Четверо, пятеро... В итоге лишь у двоих из сотни слова Аральфа не зажглись в сердцах, а глаза остались пустыми и тёмными, но остальные девяносто восемь воинов один за другим шагнули сквозь щит, и тот также пропустил их. Владислава наблюдала это с чуть усталой, но торжествующей улыбкой, и светлые слёзы радости и умиления катились по её щекам. Когда все, кто сделал выбор, очутились с внутренней стороны щита, она сказала Аральфу: — Передай своим ребятам — пусть возьмутся за руки. Аральф отдал приказ, и по соединённым рукам побежали вспышки золотого света: это целительница делилась с воинами своей силой и зажигала в них новые источники. В то же мгновение произошло чудо: с их доспехов вдруг начало осыпаться чёрное покрытие, и из-под него проступала чистая, светлая и сияющая, серебристо-зеркальная поверхность. — Держать щит! — рявкнул Аральф следующий приказ. — Есть! — отозвались девяносто восемь воинов, и целительница поняла их ответ без перевода. До неё внезапно дошло: вот кто, оказывается, стал «переводчиком с навьего»... Цветочек! И ключиком для проникновения Аральфа сквозь щит тоже стал именно он. А с присоединением новых защитников незримая стена стала такой крепкой и могучей, что удары ядер из хмари почти не ощущались. Более того, разрушительные сгустки начали отлетать назад к тем, кто выпускал их, и поражать их самих. Когда те поняли, что происходит, многие из них уже лежали, побеждённые собственным оружием — кто насмерть, а кто лишь раненый. Пятисотенный в ярости ревел приказы, тыча пальцем — мол, бейте! — но его никто не слушал. Уцелевшие воины не были ни дураками, ни самоубийцами — понимая, что им может прилететь назад собственное же ядро, они прекращали их метать и отступали. Пятисотенный, совсем обезумевший от гнева, сам скатал смертоносный сгусток и швырнул его, и тот, отражённый щитом, вернулся и снёс ему голову с плеч. Из шеи брызнула во все стороны кровь, а обезглавленное тело рухнуло наземь с седла. Расслабляться и праздновать победу было ещё рано, но измученная противостоянием Владислава дрожала и шаталась. Упасть ей не дали сильные руки Аральфа, и целительница, очутившись в его объятиях, обхватила его шею. — Благодарю тебя, мой хороший... Благодарю, родной, — прошептала она, гладя ладонью его щёку. Противостояние ядрам из хмари выпило из неё все силы, и она уже не могла ни думать, ни что-то решать, ни действовать, но теперь на её стороне был Аральф, который всё это прекрасно мог. В его наполненных новым светом глазах целительница читала любовь и непреклонную готовность на всё ради неё, и она, содрогаясь от тихих слёз, обняла его и вжалась всем телом. Владислава уже не была ни целительницей, ни защитницей, чувствуя себя просто измученной до предела женщиной, но в надёжных объятиях Аральфа она могла позволить себе такую слабость. Кроме того, что он на её стороне, она не знала о нём ничего, но в то же время они словно были знакомы целую вечность. Сквозь солоноватый туман слёз вспоминались ей теперь вспышками-картинками основные, ключевые вещи: котелок с горячей кашей среди осеннего холода, плащ на плечах, прикосновение мягких губ к пальцам, слова клятвы верности. А слова «я люблю тебя» были самыми главными из них. Целительница и представить себе не могла, что однажды их скажет ей тот, кого она сперва посчитала врагом.
