Глава 68. Две Четвёрки и удар для ускорения. Победа и победительница
25 марта 2025 г., 10:14
Берёзка не расставалась с дорогим её сердцу чудесным платком, который согревал её незримыми родными объятиями. Лишь единственный раз она забыла его, когда отправилась в Белые горы, чтобы просить женщин-кошек о военной помощи; уже в пути обнаружив, что платок остался дома, Берёзка очень сокрушалась и даже плакала. Две первые утраты из трёх, которые были ей суждены, она уже понесла: её муж Первуша при обороне Гудка обратился в глыбу льда от стрелы с наконечником из твёрдой хмари, а дитя, которое она понесла, исторглось из её утробы. Тогда, вместе с болью потерь, полностью раскрылась колдовская сила Берёзки, и сияющее существо с серебристым сердцем, которое жило в ней, показало себя во всей своей мощи. Огненные молнии вырывались из её рук, и она била ими врага, а потом одной могучей вспышкой, пронзившей косматые животы мрачных туч, заставила навиев отступить. Оставив горожанам для дальнейшей защиты колдовское масло для вспышек света и волшебную пряжу, через которую противник не мог перешагнуть, отправилась молодая кудесница в горный край дочерей Лалады — просить белогорских воительниц вступить в бой со страшной навьей ратью. После захвата Воронецкой земли Белые горы были на очереди, и их жительницам рано или поздно пришлось бы вступить в схватку с вражеским войском.
Отправилась Берёзка в путь не одна: её сопровождали торговый гость Соколко и мальчик Боско (приёмный сын ведуньи Малины, погибшей при неудачной попытке закрытия Калинова моста). Соколко правил лошадьми, впряжёнными в повозку, а Боско знал заклинание для закрытия прохода между мирами, а также ему было известно его местоположение. Воевода Владорх, начальник дружины Гудка, дал путникам отряд своих воинов для охраны. Непростой выдалась дорога, Берёзка тяжело страдала от кровотечения после выкидыша, но всё же кровь удалось унять, а попав в Белые горы, она тут же влюбилась в этот край.
И не только в сам край: здесь её ожидала судьбоносная встреча с деятельной и одарённой княжной Светоликой, наследницей белогорского престола. Увы, недолго суждено было сиять их яркой любви, ослепительной звездой пролетела она по небосклону и оборвалась: Светолика вошла в Четвёрку, закрывшую Калинов мост. Вместе с ней в огромные скалы на месте запечатанного прохода между мирами превратились оружейница Твердяна и её сестра-жрица Вукмира, а также женщина-кошка Правда — в прошлом воительница, а затем труженица кухни в крепости Шелуга.
Но не бесследно канула в бездну светлая звезда короткой любви Светолики с Берёзкой, оставила свой плод: взамен потерянного дитятка понесла Берёзка другое — от своей белогорской избранницы-кошки. Она всё же успела стать супругой Светолики: Вукмира перед самым уходом на закрытие Калинова моста повенчала их светом Лалады. Княжна сделала это, заботясь о будущем Берёзки, чтобы та смогла остаться в Белых горах не в качестве её возлюбленной, а на правах законной жены... А точнее, к сожалению, уже вдовы. Увы, третья утрата легла на сердце Берёзки самой болезненной раной, которая долго не заживала. Лишь спустя три года её сердце наконец снова откроется навстречу чувствам «рыжей-бесстыжей» навьи Гледлид — её третьей и уже окончательной избранницы.
А с забытым платком Берёзка всё-таки благополучно воссоединилась, когда с помощью белогорского кольца перенеслась в Гудок, чтобы навестить бывших свёкра со свекровью. С родителями погибшего мужа у неё сложились на редкость тёплые и родственные отношения, к Стояну и Милеве она питала дочернюю привязанность. Отыскав свою драгоценную пропажу (платок всё это время лежал в сундуке, заботливо прибранный Милевой), Берёзка прижала его к груди и расцеловала. Обливаясь слезами, она шёпотом просила у него прощения за то, что при сборах в дорогу оставила его впопыхах, после чего свернула его и спрятала за пазуху, чтобы уже больше никогда не расставаться с ним.
*
О том, что «малая» Четвёрка готова к отправке на закрытие Калинова моста, Чернава с князем Вороном узнали от Адальгунд, которая пришла к ним во сне с этой волнующей вестью. Это означало, что и большой Четвёрке настала пора собираться в Долине Света, лежавшей в Великом Восточном нагорье. «Я присоединюсь к вам не во плоти, а в тонкой оболочке, — предупредила Адальгунд. — И вы увидите меня в образе призрака. Я не могу покинуть Кукушкины болота, но я обладаю способностью выходить из своего плотного тела и путешествовать где угодно. А вот вам нужно будет присутствовать на месте решающей битвы телесно. — Кивнув Чернаве, служительница Маруши молвила загадочно: — Твоё вещее сердце знает, как преодолеть чары и помочь твоему супругу выйти из своего чертога. Используй для этого самую могущественную силу во Вселенной». Какая же это была сила? Очевидно, та самая, что оставила мерцающий след поцелуя на повреждённой вражеским клинком броне крылатого витязя, облик которого князь Ворон принял для битвы; благодаря этому поцелую он уже не так сильно чувствовал свою неисцелимую боль. Что же подсказывало Чернаве её вещее сердце? Её губы сами потянулись к пробоине и повторно прильнули к тому же самому месту с величайшей нежностью; в тот же миг она превратилась в горлицу и золотым завитком просочилась в пробоину. По доспехам князя Ворона пробежала волна золотистого света, и он просто шагнул в распахнувшуюся дверь своего чертога. Его одетая в броню нога ступила на бесплодную, покрытую снегом землю горной долины. Была ночь, но звёзды над белоснежными вершинами сияли такой завораживающей яркой россыпью, что их голубоватых лучей было вполне достаточно, чтобы хорошо видеть. Видимо, Долина Света не зря носила такое название: полог вражеских туч не смог накрыть небо над нею, и оно оставалось чистым. По краям виднелась кромка тёмной облачности, но сомкнуться она не могла: место, в котором Враг был изгнан в древние времена, обладало большой силой, над которой он не имел власти. Крылья князя Ворона и его боевая броня мерцали в звёздном свете, а слева на груди — там, где когда-то была рана — сияла звёздочка. Его сердце обнимали крылья любящей горлицы, и он улыбнулся ей. Рядом появилась полупрозрачная светящаяся фигура Адальгунд в длиннополом плаще и со струящимися распущенными волосами; чёрные шелковисто мерцающие пряди достигали её колен и колыхались словно бы от ветерка, хотя лицом князь Ворон не ощущал даже малейшего дуновения. Звёздная бездна отражалась в глазах обоих, и они поклонились друг другу. — Сейчас я призову на помощь свою старшую сестру Махруд, и она даст мне Заклинание Имени, которое вызовет Врага сюда, — сказала Адальгунд. — Вражеское имя мне недоступно, так как оно было стёрто из памяти обоих наших миров, Нави и Яви, но в тех областях, где пребывает сестра своей душой, оно сохранилось. Враг не сможет не прийти на звук собственного имени и неизбежно окажется здесь. Мы откроем Чёрную Дыру и изгоним его сквозь неё. Но сперва тебе нужно призвать своих дочерей-кудесниц, владыка Ворон. Князь Ворон разомкнул губы, и с них сорвался зов: — Берёзка! Светлана! Рядом появились два крылатых существа с сияющими сердцами — золотым и серебристым. У них были лица, родные и хорошо знакомые князю Ворону и Чернаве; в это время члены малой Четвёрки ушли закрывать Калинов мост, переместившись далеко на запад, а Берёзка потеряла сознание у струй Восточного Ключа в Тихой Роще, где она только что соединилась узами брака со Светоликой. Она стала женой, чтобы спустя несколько мгновений овдоветь... А маленькая Светлана тем временем спокойно спала в лесном домике, так как была глубокая ночь, и в своём сне даже не почувствовала, как её колдовская суть отделилась от неё и полетела на призыв князя Ворона. — Силы Лалады и Маруши готовы к бою, силы Яви тоже здесь, а силы Нави присоединятся к нам в сам миг изгнания Врага. Сейчас я получу Заклинание Имени, — сказала Адальгунд. Подняв лицо к звёздам, она беззвучно зашевелила губами, и с неба спустилось большое серебристое облако. Оно уронило ей на ладонь небольшой сияющий сгусток с жутковатым чёрным ядром. Ядро покрывала светящаяся пламенная оболочка, и только благодаря ей Адальгунд могла удерживать его в руке. — Это оно, имя Врага, — проговорила она, и отблески света мерцали в её грозных глазах. — Сила Лалады и Маруши, сила Нави и Яви, поставьте защитное кольцо! Тут же на снегу вспыхнули язычки белого пламени, замкнувшись в круг, а члены большой Четвёрки находились за его пределами. Адальгунд воскликнула: — Чёрная Дыра, откройся! В середине защитного круга появился в воздухе большой сгусток света, имевший такое же чёрное ядро, как Заклинание Имени. Адальгунд швырнула в огненный круг Заклинание, и раздался звук, который трудно описать словами. Он был похож на одновременный рёв тысяч зверей и крик тысяч птиц, на вой труб и боевых рогов, на лязг оружия и застольную песню; также в нём шелестели деревья и бушевала гроза, звенели звёзды и сияло солнце, содрогалась земная твердь и рокотали волны. Это оно и было — имя Безымянного, которое даже он сам не мог произнести. Не существует в земных языках таких слов и букв, чтобы передать его здесь: оно было музыкой из многих тысяч составляющих. И как только оно прозвучало, в середине огненного круга появился сам его носитель, но уже не в облике зверя с волчьей мордой и изогнутыми рогами, а в виде облачённого в доспехи мужчины с длинными серебряными волосами и рубиново-красными глазами. Его лик был прекрасен, но глаза дышали грозным, испепеляющим и горячим, как земные недра, огнём. Его давно сокрытое и преданное забвению имя прозвучало, поэтому он и вернулся в свой истинный облик. — Кто звал меня? — рёвом тысяч звериных глоток прорычал он. Белое пламя защитного круга слепило его, и он плохо видел тех, кто стоял за его границей, но уловил их чутьём. Узнав своего давнишнего врага, князя Ворона, он бросился было на него, но наткнулся на незримую преграду: огненный круг не выпускал его. Адальгунд произнесла: — Именем всех светлых сил, именем Маруши и Лалады, Нави и Яви, именем Безначального Светлого Источника — изгоняю тебя! Красноглазый Враг содрогнулся, и его дёрнуло в сторону медленно вращавшегося вокруг своей оси чёрного ядра, одетого сетью жилок-молний. Стиснув зубы и рыча, он противился могучей влекущей силе; огромные острые когти, выдвинувшись из брони на его ступнях, впились в землю и прочерчивали на ней борозды. Вдруг издали донёсся гул, словно тысячи труб и рогов пропели одновременно, и Враг взревел: — Нет! Это заклинание для закрытия Калинова моста долетело до них, и над проходом воздвиглись четыре огромные скалы, запирая его. Из середины площадки между четырьмя скалами в бурлящие тучи ударил толстый луч света, превратившееся в чудотворный самоцвет сердце Северги испустило луч потоньше, а Дамрад в зимградском дворце, ощутив сильный удар под рёбрами, потеряла сознание. Её бесчувственное тело лежало на полу, но при этом она видела себя стоящей по самую макушку в густой завесе тьмы, а над поверхностью этого угольно-чёрного тумана зависла светлая крылатая фигура Игтрауд, которая протягивала руки к хрустальному цветку у Дамрад в груди. — Подыми его! — звенел её ласковый голос. — Подыми, ему душно и темно! Я укрою его от мрака... Сияющий цветок вынырнул из груди Владычицы, и она подняла его над поверхностью колышущегося мрака; лишь её рука с ослепительным чудом виднелась снаружи, а сама она была полностью поглощена тьмой. — Моя Игтрауд, — прохрипела Дамрад. Прекрасная, сияющая возлюбленная не забрала у неё цветок, а лишь поддерживала его, ограждая ладонями. — Дыши, девочка с удочкой... Живи, — втекал в сердце Владычицы её нежный голос. — Я — твоя Хранительница... Я с тобой, всегда с тобой! Я не отдам тебя тьме... Я не покину тебя ни в жизни, ни в вечности! Из цветка ударил в небо луч света. Точно такие же лучи вылетели из груди всех членов большой Четвёрки, и завесу туч окутала сеть молний. Враг, окружённый огненным кольцом, корчился и ревел: — НЕТ!!! Его уже почти полностью затянуло в чёрное ядро, но он развернулся задом, и его длинный чешуйчатый хвост с острым крючком на конце уцепился за землю, точно якорь. Таким образом, из Чёрной Дыры торчала только упрямая задница Врага — вперёд этой частью тела он и пытался пролезть обратно в мир, преодолевая втягивающую силу; наблюдая это забавное зрелище, князь Ворон разразился хохотом. Он не смеялся во весь голос уже много веков, и теперь его смех отдался гулом небес и содроганием земных недр. Взмахом острых, как бритва, перьев своего крыла он перерубил вражеский хвост, а торчащей из Дыры заднице придал ускорение пинком. С яркой вспышкой Дыра захлопнулась, поглотив Врага. — Славный удар, владыка Ворон, — с усмешкой молвила Адальгунд. — Думаю, этого ускорения ему хватит, чтобы очутиться на другом конце Вселенной. Берёзка пришла в себя в Тихой Роще: над нею заботливо склонились девы Лалады, сообщая ей, что она понесла дитя под сердцем. Маленькая Светлана как спала, так и продолжила спать в лесном домике, а веки Дамрад затрепетали, размыкаясь. Она ещё тянула руку к исчезающему призраку Игтрауд, её губы умоляюще шевелились, но с них не слетало ни звука. Вокруг неё суетились мужья, обмахивая её платками и обрызгивая водой, а в её груди покачивал хрустальной головкой сияющий цветок, который зародился и выжил вопреки всем чёрным замыслам Врага. Он и стал ключом ко всему — ключом к победе.*
Голова Дамрад, откинутая на высокую спинку сиденья, устало покачивалась в такт колыханию повозки. За окошком дверцы плыло весеннее звёздное небо Яви — чистое и ясное, и такое же бездонное, как глаза Жданы. Впервые Владычица увидела эту женщину в мыслях Вранокрыла, поднявшегося из-подо льда во главе Павшей Рати, и с тех пор её прекрасный образ не покидал Дамрад и преследовал её, точно призрак. Война была проиграна, Санда погибла от стрелы меткой белогорской лучницы; Дамрад ещё временами ощущала стальной холод кинжала, который та приставила к её горлу... Сладостно-мучительные чары тонких щупалец, в плену которых Санда держала её сердце долгие годы, наконец рассыпались, и Дамрад не жалела о них. Она освободилась, но леденящим и горьким был воздух этой свободы... По жилам растекался мертвящий яд осознания: из-за этого безумного, ревнивого чудовища она лишила себя троих детей, отдав их на воспитание отцам. Она вынуждена была так поступить, потому что рядом с Сандой их жизни были в опасности: младшую сестру Свигневу та хотела вырезать кинжалом из материнской утробы, а Гердрейд попыталась задушить подушкой в колыбельке... А понравившуюся Владычице княжну Добронегу, дочь Вранокрыла, Санда таки заколола, пронзив ей сердце. Она была готова уничтожить любого, кто претендовал на внимание и любовь Дамрад, и ничто её не останавливало, она была уверена в своей безнаказанности. Какой была бы семья Владычицы, если бы Икмара, Тирлейф и Гердрейд остались с ней? Как сложились бы их судьбы? Впрочем, какой теперь смысл в сожалениях?.. Что сделано, то сделано, ничего уже не изменишь. В ушах Дамрад всё ещё отдавался эхом свист той стрелы, избавившей её от многолетнего плена. Ни горя, ни скорби по поводу смерти Санды она не испытывала, напротив — вздохнула с облегчением. Туда ей и дорога... Много лет душа Владычицы была под чёрным колпаком её безумия, обложенная со всех сторон, точно затравленный зверь; Санду невозможно было ни исправить, ни излечить, и её недуг, будто чёрная губительная воронка, втягивал в себя тех, кто рядом. Нет, не сожалела о ней Дамрад, а вот о детях, которых ей пришлось от себя отдалить ради их безопасности, её душа бесслёзно скорбела. С Сандой она попала в ловушку, из которой её спасла только эта стрела. Что Владычица испытывала к ней? Любовь? Боязнь потерять? А может, это была какая-то болезненная одержимость, от которой она сама оказалась не в силах освободиться? Так или иначе, белогорская стрела пропела в воздухе, и цепи упали с души Дамрад. Теперь она могла думать лишь о Ждане — женщине, одержавшей над ней победу без единого выстрела, без единого удара. Она не была кудесницей, как Владислава, но каким-то образом смогла вырвать Вранокрыла из-под власти Дамрад, вследствие чего Павшая Рать утратила своего полководца и перебила сама себя. Завеса туч рассеялась, оружие из твёрдой хмари растаяло, война была проиграна. Нет, то была не заслуга белогорских воительниц-кошек княгини Лесияры, и даже не закрывшей Калинов мост Четвёрки... Дамрад мысленно прокручивала время назад, пытаясь найти тот переломный миг, который определил ход дальнейших событий, и в памяти всплывала морда белой волчицы с Силлегских островов, а в сердце гулким эхом отдавались слова: «Возьми половину моей жизни и отдай ей...» Хрупкая и прекрасная Игтрауд, драгоценная Игтрауд. Хрустальный цветок в груди... Дамрад помнила то странное обморочное видение — этот цветок в её поднятой над поверхностью тьмы руке и ограждающие ладони крылатой Игтрауд, и её охватывало необъяснимое ощущение, будто свершилась победа... Над ней самой? Да, этот ответ лежал на поверхности, но была и иная, глубинная и безымянная победа, суть которой она чувствовала душой, но не могла выразить словами. Дамрад попросила остановить повозку: её тошнило от белогорских наручников. Никакая твёрдая пища не удерживалась внутри, и она, приоткрыв дверцу, выплеснула из себя содержимое своего желудка. Измученная и желтовато-бледная, она вышла из повозки на талый весенний снег и вдыхала полной грудью свежий, чистый воздух с тонким духом весны, как вдруг увидела качающие головками белые цветы. Их серединки мерцали золотыми искорками, а до слуха Владычицы доносился шелестящий полушёпот, окликавший её по имени. Дамрад присела и тронула пальцами шелковистые лепестки этого чуда. Ей казалось, будто она узнавала этот голос, звавший её... — Я должна увидеть тебя, моя победительница... Хотя бы раз, — прошептала она, лаская цветы. Пленную Владычицу везли в Белые горы, где, вероятно, победительница и жила. Передвигалась повозка только ночами, потому что днём солнце слепило глаза носильщикам, и приходилось делать привалы, укрываясь в шатрах. Всякий раз у своего шатра Дамрад обнаруживала эти цветы, удивительные и живые, утешительно и ласково шепчущие, и на душе почему-то становилось легче от их колдовской нежности. Белогорские браслеты вроде бы и обозначали её положение пленницы, но чудесные цветы странным образом поддерживали в её сердце ощущение свободы; она проиграла войну, и её путь должен был казаться невыносимым и печальным, но её необычные спутники радовали её, тёплым лучиком пробиваясь сквозь мрак уныния. Наконец повозка остановилась возле дворца Лесияры. В утренних сумерках нога Дамрад ступила на корочку льда, и кошки-охранницы повели её в приготовленную для неё камеру темницы, которая находилась на подвальном этаже. Там, где Дамрад ступала, сквозь весенний лёд пробивались белые цветы, качая головками. По своему тюремному назначению подземелье дворца использовалось редко, в основном там хранились съестные припасы, которым требовались прохладные условия. Дамрад вдруг вспомнились первые дни своего правления; в похожем подвале содержалось семейство Брендгильд сразу после переворота. Кто бы мог подумать, что ей самой доведётся угодить в подобное место в качестве пленницы!.. Но это Дамрад не так уж и беспокоило, прошлое казалось далёким полузабытым сном; гораздо больше её волновало сейчас то, что победительница находилась где-то здесь, совсем рядом. Увидеть бы её хоть одним глазком... Или хотя бы услышать голос! Рассвело, и Ждана, кутаясь в опашень, вышла в сад подышать свежим воздухом. Увидев цветы, она присела и воскликнула с улыбкой: — А это что за чудо? Она протянула к ним пальцы, и белые лепестки приласкались к ним, защекотали поцелуями. «Ждана», — слышался из их чашечек шёпот, и она недоуменно сдвинула брови. Ей это чудилось, или она знала, кому принадлежал этот голос?.. Её встреча с Владычицей маячила впереди, а пока цветы покачивали головками и мерцали золотыми искорками в серединках. Одни голосом Дамрад звали Ждану, а другие — наоборот. Они тянулись друг к другу и сливались лепестками в поцелуях, а на ветке сада сидела горлица. Её светло-серое с сизым отливом оперение выглядело скромным и неприметным, но тёмные глаза мерцали колдовскими звёздочками. Ждана была третьей женщиной, побеждающей без единого удара. И она была третьей, кто почувствовал сердцем, что Дамрад — не враг, а союзница в борьбе против Безымянного, хотя и сама о том не подозревает... Но Ждана ощущала это безотчётно, неосознанно, о многом не догадываясь, и это выразилось в её щедром и безграничном сострадании к Владычице. Она не знала о незримой войне с Врагом, но разглядела в глубине души Дамрад девочку с удочкой, а также её ясновидящему взору открылось чудо хрустального цветка. Её милосердие было весьма деятельным: она испекла лепёшки, замешанные на её собственных слезах, и те стали единственной пищей, которую нутро Дамрад смогло принять без отторжения, а также ей удалось добиться, чтобы с царственной пленницы сняли причинявшие ей мучения белогорские наручники. Они обе были связаны узами: Ждана — с Лесиярой, Дамрад — с Игтрауд. У них и в мыслях не было изменять своим половинкам, но неудержимое притяжение возникло между ними с первой встречи. Ждана, движимая состраданием, пыталась спасти Дамрад и отговорить её от принесения себя в жертву для закрытия восточного прохода между мирами, а Владычица чувствовала, что ею неотвратимо овладевают тёплые, сияющие чары прекрасной победительницы. Ждана вовсе не желала намеренно вскружить голову волку, но ласковый и живительный свет её сердца сиял, точно солнце, и просто невозможно было устоять перед ним. Волк был сражён и повергнут на колени, и пределом его мечтаний было покрыть поцелуями руки, которые пекли целительные лепёшки. Когда солёная капелька с ресниц Жданы упала волку на губы, он узнал этот вкус — вкус её слёз в лепёшках. Прекрасная победительница зашла слишком далеко в своём сострадании: она не хотела покорять сердце волка, но... так получилось невольно, само собой. Волк прильнул к её залитым слезами губам и вкусил это целительное средство уже в его чистом, первозданном виде. Белые цветы качались у входа в шатёр и звенели печальной песней, а горлица сидела на ветке дерева неподалёку. — Я люблю тебя, Ждана, — донеслось из шатра, а цветы тихо шептали, повторяя эти слова. — Твой поцелуй солёный, как море, сладкий, как весенний мёд, и горький, как моя боль. Волку нужна была эта любовь, потому что его сердце отбивало свои последние удары на этой свободной земле под ярким солнцем. Она была нужна ему как воздух, как крылья для души, как источник света во мраке, как искорка тепла в морозной пустыне. Он сохранил хрустальный цветок в груди и поднял его над густым непроглядным мраком, и теперь было бы чёрной несправедливостью позволить ему умереть в холодной тьме безысходности и отчаяния. Горлица на ветке роняла хрустальные слёзы, и из этих капель вырастали новые цветы, которые обступили шатёр густым кольцом. Заплаканная Ждана ушла, а волк остался в шатре, но он не был один: горлица всё так же сидела на дереве, ловя сердцем лучики его мыслей и чувств. Он не забыл Игтрауд, не разлюбил. Ждана была явлением совсем иного уровня — уровня, к которому только близость смерти позволила ему подойти. И он вдруг понял, что вовсе и не проиграл... Его войско сдалось и сложило оружие, но он не был проигравшим, он был победителем в какой-то иной, высшей области, лежавшей за гранью земного. Он не ощущал кровавой тяжести своего позора: груз этот сняла с его облачённых в доспехи плеч она — госпожа птичьих трелей и солнечных лучей. И он, рыцарь, поклоняющийся женщине, был готов поднять её имя на своём стяге — живительное, воскрешающее из пепла, возносящее над юдолью смерти, избавляющее от бесчестья и прощающее все его непрощаемые прегрешения только за одно светлое сокровище — любовь. За цветы в груди, целующиеся головками, за ласку ладоней хозяйки сада, за безымянную нежность, за оберегаемую в сердце хрустальную драгоценность. За всё нетленное, незапятнанное, бессмертное... За то давнее, произнесённое на заре юности «возьми половину моей жизни и отдай ей», которое в итоге и обрекло Врага на поражение, волк-воин был достоин пряди-косицы, которую Ждана оставила на его голове, хотя сама Владычица вкладывала в это иной смысл. Но Чернава-горлица, сидевшая на ветке, мысленно удостаивала Дамрад этой награды. Она чувствовала сердцем, что Всеслав Владилич не возражал бы. «Самая драгоценная женщина по эту сторону прохода» — так волк называл свою прекрасную победительницу. И всё же, понимая, что Ждана никогда не будет принадлежать ей, Дамрад пыталась удержать её от сближения — хотя бы ради того, чтобы не стать причиной разлада между супругами, но совсем оттолкнуть от себя щедрое сердце-солнце у неё не получилось. Она нуждалась в его свете и тепле, в противном случае последний отрезок её жизненного пути был бы погружён в холодный мрак. Нуждалась ли Ждана в Дамрад? Возможно, и её душе требовался такой опыт... А самое главное — она должна была исполнить предназначенную ей судьбой роль светлой утешительницы для усталого волчьего сердца, отбивающего свои последние удары в этой жизни. Быть рядом и поддерживать, согревать и разгонять мрак. Разве волк-воин, вопреки тьме удержавший на поднятой руке сияющий цветок любви, неподвластный Врагу, не заслужил провести свои последние дни с такой поддержкой? Хрустальными слезинками, оброненными под окнами дворца, горлица взрастила новые цветы, которые нашептали Ждане во сне способ облегчения страданий для Дамрад, и та собственными волосами вышила для неё обезболивающую рубашку, а цветочный узор на ней окрасила своей кровью. Этой рубашке предстояло сделать смерть Владычицы при закрытии восточного прохода безболезненной. Ждана до изнеможения трудилась всю ночь, а когда задремала под утро над своей работой, окно светлицы само собой бесшумно приоткрылось, и в него влетела горлица. Она уронила на рубашку несколько радужно мерцающих слезинок, и вышитые маки ожили и закачали головками, поблёскивая колдовскими искорками. Кровь, которой они были окрашены, не побурела, а осталась пламенно-алой, сияющей и дышащей жизнью. Маковые лепестки были будто из алого шёлка сотканы, а в серединках мерцали искорки волшбы. Гать через Мёртвые топи была проложена, час прощания настал. Ждана была обворожительна в белом одеянии с серебряной вышивкой, драгоценном венце и белоснежной головной накидке, а в руках она держала пучок весенних первоцветов. Облачённая в доспехи Дамрад склонила перед нею колено и положила к её ногам своё знамя, а глаза Жданы сияли не скорбью и горем, а тёплым светом бесконечного милосердия и любви. Когда повозка увозила Владычицу к проходу, горлица летела следом и роняла на землю не выплаканные Жданой слезинки, из которых вырастали белые цветы. Дамрад прижимала к груди пучок первоцветов, на котором Ждана оставила свой поцелуй. Горлица незримо для всех осталась с Владычицей до конца, став свидетельницей её превращения в каменную глыбу; она точно знала, что боли та не испытывала, но её собственное сердце надрывалось. Как только всё закончилось, она устремилась в чертог к князю Ворону, где уже в человеческом облике прильнула к его груди и заплакала. — Это несправедливо, — всхлипывала она. — Здесь её все будут помнить и знать как врага и захватчицу, принёсшую разрушение, смерть и горе на эту землю... Подвиг Четвёрки, закрывшей Калинов мост, станут воспевать и восхвалять, а её — проклинать! Враг сделал всё, чтобы о ней сохранилась чёрная, недобрая память, и никто никогда не узнает, что глубоко в своём сердце она на самом деле была с нами... На светлой стороне. Это так горько и несправедливо! — Думаю, не все будут поминать её злом, любовь моя, — нежно обнимая Чернаву, утешительно проговорил князь Ворон. — Да, правда известна немногим, но это не так страшно. Главное, чтобы её знали высшие силы. А они её знают. — И, подумав, он добавил: — А чтобы хоть как-то уменьшить несправедливость, ты можешь подбросить Ждане во сне мысль, чтобы она, к примеру, похоронила оставшиеся у неё волосы Дамрад в каком-нибудь светлом месте... Ну, скажем, в белогорской Тихой Роще. Не сомневаюсь, что мудрые девы Лалады всё поймут верно и позволят ей это сделать. Полагаю, если бы тело Дамрад не окаменело при закрытии прохода, оно было бы достойно погребения именно там. — Да, — согласилась Чернава, смахивая пальцами слёзы. — Ты прав, родной мой. Она достойна самого почётного погребения... Так я и сделаю, благодарю тебя за мудрую подсказку. Тихим, грустноватым лучом озарила её душу мысль ещё об одном витязе, достойном погребения в этом прекрасном месте. Этого витязя уже много лет не было на земле среди живых, и никто не догадывался о том, что он — тоже герой этой войны, ведь он жил и умер задолго до её начала. Поэтому никому, кроме самой Чернавы, и не пришло бы в голову чтить и поминать этого витязя в числе тех, кто отдал свои жизни во имя победы... Хотя, пожалуй, был ещё один такой человек, и Чернаве очень хотелось с ним увидеться после долгой разлуки. А точнее, с ней.
