Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Радостно шелестели и благоухали сады, одетые в белый и сияющий весенний наряд цветения, а Дуб купался в солнечных лучах. Глубоко уходили его волшебные корни в зелёный пригорок, а могучая крона, казалось, подпирала собой безоблачное небо. Многое на своём длинном веку повидал этот древний исполин; видел он и мир, и раздоры с войнами, слышал он слёзы и стенания, но также звучали под ним и весёлые голоса. Он впитывал и помнил всё: счастье и боль, радость и печаль. Но изначально он был создан для того, чтобы хранить любовь.       Спустя много лет по шелковистой траве пригорка снова ступали ноги Чернавы: она поднималась к Дубу, не сводя с него затуманенного дымкой слёз взгляда. Венец из белого золота сверкал на её голове, одетой тонким, полупрозрачным белым покрывалом; под ним прятались убранные в узел волосы, в которых серебряные прядки соседствовали с золотыми вперемешку. Ветерок играл полами её зелёного плаща с откинутым за спину наголовьем, а золотой узор вышивки мерцал на её длиннополом кафтане более тёмного зелёного оттенка. Пояс с драгоценными каменьями охватывал её по-девичьи тонкий стан, а в ушах блестели золотые серьги в виде ольховых шишечек. Её губы не улыбались, но мягкий внутренний свет лучился из её глаз. Тихо и задумчиво мерцала в нём и любовь, теплилась и память, а когда кудесница устремила глаза на каменные плиты под Дубом, ласковая, светлая горечь наполнила её взгляд.       Она подошла к ним и остановилась, переводя взор с одной плиты на другую и читая надписи, которые не стёрлись за минувшие десятилетия и выглядели так, словно их высекли вчера.       — Здравствуйте, мои любимые, — прошептала кудесница с влажным блеском в глазах.       Она прильнула губами к буквам имени Всеслава Владилича, нежно скользнула по ним пальцами. Хотя и мерцало на её руке уже другое кольцо, хранившее в себе силу её уз с князем Вороном, но разве могла она забыть свою первую любовь? Ведь именно здесь, под этим Дубом, и вспыхнуло впервые сияющее древо, соединившее их волшебным узором наслаждения.       — Помню тебя, родной мой, незабвенный мой...       На соседней плите было высечено имя Любославы Владиличны — той самой воительницы, что внесла свой вклад в победу задолго до решающего сражения с Врагом, но знали об этом, увы, немногие.       — Благодарю тебя, Любославушка, — прошептала Чернава, присаживаясь в прохладной тени дубовой кроны на траву и ласково касаясь пальцами цветочных лепестков. — Благодарю за щит, которым ты укрыла моё сердце от Врага... В том, что над этим Дубом сейчас раскинулось мирное небо, есть и твоя огромная заслуга, дорогая моя. Честь тебе за это и хвала великая! И вечная память. Жаль, что мало кто знает о твоём жертвенном подвиге... Но ты ведь сделала это не ради славы среди людей, не честолюбие тобой двигало, вовсе нет! Ты лишь была верна своей стезе защитницы до конца, что и написано на твоём памятнике... Воистину правильные слова выбрала Владислава Своймировна, воздвигая его в твою честь!       Скользнув взглядом по надписи на памятнике Добруни, Чернава со светлой печалью вздохнула. Она знала, что узы, которыми она соединила Любославу с Владиславой под этим Дубом, не выдержали коварного и мстительного вражеского удара, но Древо Любви чудесным образом обратило зло в добро, а тьму в свет, подарив Любославе ещё троих детей. Они-то и стали источником силы, давшей ей дополнительное время жизни: вместо того чтобы «сгореть» за три месяца, она прожила ещё три года. Конечно же, это была самая могущественная сила во Вселенной, которой поддавались любые узелки судьбы, даже самые упрямые... Самые, казалось бы, непреклонные и непоколебимые. В том числе и те, которые не могли перевязать по-иному даже сами боги. Воистину, не только Древом Любви был Дуб, но и Древом Жизни.       И свою животворную мощь он проявил в полной мере, став для жителей Черноозёрска источником спасения. Жидкая сила природы, стекавшая с его ветвей, питала их и помогала выживать в тяжёлое и голодное военное время.       — Благодарю тебя, моё драгоценное и родное Древо Жизни, — сказала Чернава, коснувшись лбом травы в земном поклоне.       Она встала, подошла к Дубу и, обняв его, с улыбкой прижалась к морщинистой коре щекой. Листва отзывалась ласковым шёпотом, роняя колдовские искорки-звёздочки. На солнце было тепло, даже жарко, а здесь, в тени, царила прохлада, но не зябкая, а приятная, мягко обволакивающая и расслабляющая.       Заметив краем глаза некое движение, кудесница обернулась. К пригорку приближалась, торжественно блестя на солнце богатой позолотой, княжеская повозка с белыми лошадьми, и Чернава улыбнулась, чувствуя сердцем близость долгожданной встречи. Дверца открылась, и показалась рослая, стройная фигура Даромилы, на плечах которой алел расшитый золотом плащ, а на голове сверкал рубинами и алмазами зубчатый княжеский венец. Она подала руку и помогла выйти своей родительнице Владиславе, облачённой в праздничный наряд и увенчанной жемчужным кокошником с фатой... Да, всё верно, это был свадебный головной убор. Кроме жемчуга в нём дымчато и мягко переливались крупные, огранённые в виде капелек радужные яхонты — опалы.       А из дверцы с другой стороны тем временем вышел рослый и плечистый добрый молодец, смуглый и черноволосый, но с ярко-голубыми глазами. На его заострённых ушах темнели шерстяные кисточки, и во всём его облике проступало ярко выраженное звериное, волчье начало. Впрочем, от Марушиных псов сей красавец отличался более утончённым обликом; местные волки-оборотни вели лесную жизнь и даже в людском образе выглядели диковато, а в этом отборном представителе волколюдей проступал некий городской лоск — выражаясь современным языком, налёт цивилизованности. Принадлежал он к старшей, навьей ветви Марушиного народа. Облачён он был в наряд знатного княжеского дружинника — узорчатый тёмно-голубой кафтан с кушаком и украшенным драгоценными каменьями высоким воротником, щегольские сапоги и надетый внакидку парчовый опашень с длинными рукавами. Последний служил ему в качестве плаща и был надет не для утепления, а ради украшения, как знак его принадлежности к высокому сословию. Весь его богатый наряд, пожалованный княгиней за блестящую службу, был скроен и сшит по местному обычаю, и лишь причёску он сохранил свою, навью. Она состояла из тонких длинных косиц, собранных позади головы в пучок, а виски были выбриты; расшитую жемчужными и бисерными узорами шапку он держал в руке. Без сомнения, то был небезызвестный Аральф Мергардович, начальник «крылатой сотни», которая теперь вся до последнего бойца состояла на княжеской службе. О таких чудо-воинах любой князь мог лишь мечтать, ведь по своим боевым качествам эта совсем малочисленная дружина стоила огромного войска.       Чернава с улыбкой наблюдала приближение торжественно одетой троицы. Глаза Владиславы, устремлённые на неё, сперва отразили изумление, а потом сверкнули узнаванием и радостью, и она вскричала:       — Чернава Евтихиевна, голубушка! Мне не мерещится?! Ты ли это? Ты вернулась?!       — Я, моя родная, я, — кивнула кудесница, раскрывая навстречу ей объятия.       Целительница не сдержала слёз, да и у Чернавы глаза были на мокром месте от чувств. Они обнялись и расцеловались, а княгиня с Аральфом взирали на эту встречу с удивлением. Чернава покинула эти места в совсем раннем детстве Даромилы, поэтому черноозёрская правительница знала её лишь по рассказам. Теперь она смотрела на знаменитую кудесницу с жадностью и любопытством: ещё бы, ведь это была та самая волшебница, благодаря чьему колдовскому искусству и сама княгиня, и её сестрицы когда-то появились на свет!       — Вижу, замуж ты выходишь, родная моя? Ну что ж, совет вам да любовь с Аральфом Мергардовичем! — проговорила Чернава с улыбкой.       Владислава хотела было удивиться тому, что кудесница откуда-то знала её возлюбленного, но передумала. Чему же тут изумляться? Ведь это её наставница, великая Чернава Евтихиевна! Ей и положено было всё знать, а уж каким образом — то лишь одной ей ведомо...       — Свадьбу мы уж сыграли — для гостей, — сказала целительница, устремив ласковый и сияющий взгляд на Аральфа. — А теперь вот приехали Дубу поклониться. — Её глаза весело заискрились, и она с улыбкой спросила: — Чернавушка Евтихиевна, раз уж такое счастье, что ты снова здесь, может, ты нас с Аральфом Мергардовичем... того? Узами соединишь?       — Думаю, Дуб и сам не хуже меня с этим справится, — со смешком сказала кудесница, целуя свою ученицу. — А может, и лучше.       Владислава наконец представила её своему супругу, и тот склонился в почтительном поцелуе над рукой Чернавы.       — Рад знакомству с великой и прославленной наставницей моей возлюбленной госпожи, — церемонно промолвил он. — Она рассказывала мне о тебе.       — А я рада встрече с не менее славным защитником Черноозёрска, — с теплом ответила кудесница. — Благодарю тебя за службу, Аральф Мергардович. И за твоё сердце, восприимчивое и открытое для света и любви... Ведь если бы оно было другим, всё сложилось бы иначе для нашего города.       И она, многозначительно двинув бровью, показала головку хрустального цветка, на миг вынырнувшую из её груди — точно такую же, как у начальника «крылатой сотни». Тот, замерцав глазами и по-особенному посветлев лицом, поклонился. Он помнил свои слова, сказанные Владиславе: «Я хочу служить той силе, которой служишь ты». Тогда он сделал судьбоносный выбор и с тех пор ни разу не пожалел о нём.       Сперва Владислава с княгиней и Аральфом поклонились трём каменным плитам, а целительница, преклонив колени, вдобавок поцеловала белые цветы на холмиках. Чуть дольше она задержалась около плиты Любославы, глядя на неё с затуманенной слезами улыбкой и поглаживая буквы надписи.       Затем они с Аральфом поклонились Дубу и по указанию Чернавы приложили ладони к его стволу. Крона дерева вспыхнула переливчато-радужным светом, а когда молодожёны слились в поцелуе, их окутало сияющее кружево волшбы. Спустя несколько мгновений на их пальцах возникли серебристые кольца с филигранным узором. Вскинув счастливый взгляд к кроне Дуба, Владислава вздрогнула, и по её щекам покатились слёзы: на ветке сидел белоснежный сокол. Цветы на холмике пришли в движение, закачали головками, и из их серединок донёсся звенящий шёпот:       «Будь счастлива, моя родная целительница».       Чернава улыбалась, не вытирая тёплых ручейков, струившихся по лицу. Она приложила пальцы к губам и отправила соколу сердечко-поцелуй, сплетённое из золотых завитков волшбы. Белая птица встретила его грудью, и оно растворилось в ней с тихим звоном.       «Я люблю тебя, Чернавушка», — прошелестели цветы.       — И я тебя люблю, мой витязь-защитник... Твой щит стал частью моего сердца, — беззвучным шёпотом отозвалась кудесница. — И останется со мной вовек.       Взмахнув крыльями, белый сокол растворился в пространстве. Чернава подошла к Владиславе, и они, плача, обнялись. Потом кудесница вернула целительницу в объятия супруга и обратилась к княгине:       — Даромила Любославна, ты дозволишь мне побывать у вас? Много лет меня не было в Черноозёрске, соскучилась я по родному городу!       Та ответила с поклоном:       — Разумеется, уважаемая Чернава Евтихиевна! Мы будем счастливы принимать тебя!       Кудесница с улыбкой всмотрелась в черноозёрскую государыню. Когда она покинула родной город, Даромила Любославна была ещё совсем малышкой, а теперь ей было уже хорошо за сорок, но на свой возраст княгиня не выглядела, ей можно было дать самое большее года тридцать два — тридцать три. Очевидно, дело было в колдовской рубашке, которая не только защищала её от оружия и хворей, но и замедляла старение. Длинной косы она не носила, её тёмно-русые волосы вились пышной волнистой шапочкой, сзади прикрывая шею. Чертами лица Даромила больше походила на Владиславу, но вот глаза унаследовала Любославины — светло-голубые, твёрдые и бесстрашные.       Повозка остановилась у княжеского дворца, и Чернава поднялась по ступеням высокого крыльца. За минувшие годы оно порядком изменилось: были переделаны столбы и навес, а также полностью заменена украшавшая его резьба. Да и сам дворец изрядно подновили и достроили — у него появилось дополнительное крыло, в которое перенесли из старой пристройки школу. Главным наставником в ней служил сын Чернавы, Радомил Всеславич. Другой сын, Владила Всеславич, избравший ратную стезю, был начальником городской крепости, ну а Любомир Всеславич по-прежнему занимался врачеванием в лечебнице и трудился заместителем Владиславы Своймировны. Здерада и Людмила вышли замуж и жили своими домами, но приехали со своими семьями на свадьбу целительницы. Благодаря такому счастливому стечению обстоятельств кудесница смогла увидеться сразу со всеми своими детьми.       Они были в зрелых летах и сами уже имели взрослых детей и внуков, но выглядели значительно моложе своего возраста. Исполняя завет Чернавы, они не расставались с рубашками, которые кудесница изготовила для них, перед тем как покинуть Черноозёрск, и вложенная ею в вышивку чудотворная сила хранила своих носителей и носительниц. Рубашки не рвались и не изнашивались, вышитый узор не потускнел и не истрепался, но самым удивительным их свойством было то, что они давали ощущение живого и тёплого присутствия Чернавы, и дети чувствовали свою матушку так, словно она и не покидала их. Если им было тоскливо и грустно, они ощущали матушкины утешительные, ласковые и умиротворяющие объятия, а когда пребывали в затруднении и не знали, как поступить, достаточно было лишь мысленно обратиться к родительнице с вопросом, и ответ приходил очень скоро. Ничего не пришлось кудеснице объяснять своим детям, не нужно было оправдываться за долгое отсутствие: они и так всё знали и понимали. Ведомо им было, с каким противником их матушка боролась, но помочь они ей мало чем могли. Лишь тот вышитый платочек, в узор которого искусная рукодельница Людмила вплела их волосы, и послужил тёплой и живой ниточкой, по которой поступала к матушке от их сердец любовь. И Чернава, конечно, чувствовала её, а с платочком не расставалась. Хоть и не делилась она намеренно с младшей дочкой колдовской силой, но дар вкладывать в рукоделие особенные свойства та всё же унаследовала, а с годами он развивался ещё больше.       Это было поистине счастливое воссоединение. Немало слёз радости кудесница пролила, обнимая родных, а когда первое волнение от встречи улеглось, она поведала им всё, что происходило с ней все эти годы. Присутствовали при этом рассказе и княгиня, и Владислава Своймировна. Аральф скромно осведомился, дозволено ли слушать также и ему, и кудесница, конечно, разрешила. Владислава протянула к супругу руку, подзывая к себе, и тот сел подле неё, глядя на целительницу преданными и влюблёнными глазами. Вдвоём они смотрелись даже немного забавно: он — огромный и могучий, она — настолько маленькая и хрупкая, что запросто могла уместиться у него на плече, но при этом с высоты своего богатырского роста он взирал на неё, словно на божество. Он трепетал от счастья даже просто от возможности держать её руку в своих. Проявив при защите Черноозёрска недюжинную отвагу и выдающуюся воинскую доблесть, в мирной жизни Аральф вёл себя со свойственной навиям сдержанностью и учтивостью, а также обладал весьма изящными манерами: его родительница Мергард была знатной госпожой в Нави, и воспитание он получил весьма утончённое, а также был хорошо образован.       Завершив своё повествование, Чернава сказала:       — Ну а теперь вы, мои родные, расскажите мне, как ваши дела. Увы, я почти всю вашу жизнь пропустила...       Старший сын, Любомир Всеславич, как уже было сказано, продолжал заниматься врачеванием. Его первая супруга родила ему шестерых детей; он очень заботился о её здравии и исцелял все хвори, а побочным действием этого стала её молодость, которую ему довольно долго удавалось у неё продлевать. Скончалась она от несчастного случая: уехав в гости к своим родичам, там она поперхнулась едой и умерла от удушья, спасти её не удалось. Любомир горевал и вдовствовал несколько лет, а потом женился повторно. Нынешняя супруга также занималась врачеванием (Любомир поделился с нею источником целительной силы), а детей у них родилось четверо. Внуков у Любомира было одиннадцать, а старшая внучка недавно родила, сделав его прадедом.       Радомил Всеславич отличался большой учёностью. К наукам он тяготел с юных лет, даже ездил в Евнаполь — город в тёплой стране Еладии, где в огромной библиотеке было собрано множество научных трудов. Там он обучался несколько лет, перерабатывая эти труды для своих будущих учеников. Делал он и собственные открытия, особенно в области математики. Вернувшись домой, он привёз с собой собственноручно написанные учебные книги для школы. Многие выпускники этой школы сами становились наставниками; стараниями Радомила подобные школы открывались в других городах Черноозёрского княжества. Всё время и силы он отдавал своему делу, а потому семьи у него не сложилось. Но у него было много учеников и последователей, в том он и видел своё наследие, полезное для людей. Кто-то оставляет на земле потомство, а кто-то — плоды своих трудов.       Владила Всеславич много сил отдавал военной стезе, став главой городской рати и начальником Черноозёрской крепости, но и семья у него имелась, хотя и не очень большая по тогдашним меркам — трое детей. Впрочем, «урожай» внуков он собрал неплохой: их у него было девять.       Здерада Всеславовна, в юности трудившаяся целительницей, в замужестве посвятила себя воспитанию детей и весьма в этом преуспела: она дала жизнь шестерым дочерям и семерым сыновьям. Все они выжили и имели хорошее здоровье благодаря лекарям лечебницы. Она была хозяйкой и душой своего большого семейства, которое славилось тем, что между его членами никогда не было ссор и раздоров, злобы, обид, вражды и прочих нездоровых явлений. Изредка недоразумения, конечно, случались, но мир, дружба и любовь всегда побеждали. В своей семье Здерада была источником материнского тепла и мудрости, даже родичи со стороны мужа часто обращались к ней за советом. Кто-то может подумать: что ж в том особенного — детей наплодить? Наплодить, пожалуй, дело нехитрое, а вот воспитать их всех достойными людьми, при этом поддерживая в семье дух взаимной любви и привязанности — это уже посложнее будет, тут недюжинный талант нужен. Зависть, соперничество, а то и откровенная неприязнь между братьями и сёстрами в одной семье — не такое уж редкое явление, а если до имущественных тяжб и дележа между родичами дело доходит — о, тут порой так летят клочки по закоулочкам, что только головой приходится качать: вроде родные люди, а ссорятся в пух и прах, как заклятые враги. Но мудрой Здераде Всеславовне удалось этого избежать, и все её дети выросли очень дружными. Когда они стали взрослыми, жизнь их, конечно, пораскидала по разным стезям-дорожкам, но они всё равно не утратили связь ни друг с другом, ни с матушкой, которую они чтили, уважали и любили. Даже начав самостоятельную жизнь, они по-прежнему собирались под крышей родительского дома, и на этих семейных собраниях не было места язвительным насмешкам и ругани, хвастовству и высокомерию. Здесь всегда радовались успехам друг друга и поддерживали в беде.       У Людмилы Всеславовны, одарённой рукодельницы, семейная жизнь поначалу складывалась хорошо, две дочки и сын у них с супругом родились, а когда она носила четвёртое дитя во чреве, с мужем случилось несчастье — погиб он от разбойничьего ножа. Людмила слыла женщиной редкой красоты, и в желающих составить её счастье недостатка не было, но второй раз она замуж не пошла: никого не смогла полюбить после погибшего супруга, да и опасалась, что с возможным отчимом у детей могло не сложиться добрых отношений. Её взял в свою семью брат Владила, который стал заботиться о сестре, а племянников любил, как родных детей. Он всегда сетовал, что своих у него маловато — всего трое, а ему хотелось побольше, но благодаря племянникам его семейство пополнилось. А рукодельницей Людмила была непревзойдённой: она вышивала картины, на которых цветы благоухали, листва шелестела, а птицы пели... На столе, покрытом вышитой ею скатертью, никогда не переводилось съестное, а в изготовленных ею рубашках люди превосходно себя чувствовали, и серьёзные недуги обходили их стороной. Впрочем, до Чернавиного колдовского искусства она немного не дотягивала, дар ей хоть и передался, но не в полной мере; впрочем, и той меры, которой она обладала, уже хватало для того, чтобы труды её рук всегда сопровождала добрая слава. Ещё Людмила Всеславовна имела большой талант к садоводству: сады, которые были заложены вокруг города по её приказу и под её руководством, благоденствовали, благоухали пышными цветниками и славились своей красотой и изобилием урожаев. В любых хозяйственных делах она разбиралась с обстоятельностью и рачительностью, умением и разумом.       Чернава, слушая истории своих детей, думала: а ведь это всё — не что иное, как полотно бытия с множеством узелков и со сложным узором, которому они с Всеславом Владиличем дали начало. Жизненные дорожки детей вытекали из одного общего источника, и судьбы их сплетались в затейливое кружево встреч, разлук, бед и радостей; они жили, приносили плоды своих трудов и давали уже своё потомство, и вот так, поколение за поколением, ткался тот самый узор жизни на земле, очень сложный и хитро сплетённый. И вмешиваться в него — задача непростая: выдерни одну ниточку, развяжи один узелок — и судьбы кучи народа могут сложиться уже иначе.       С радостью посетила кудесница и лечебницу, которая по-прежнему работала и процветала. Её здание расширилось и обзавелось новыми пристройками, а количество врачевателей в ней возросло. Но оставался и старый костяк лекарей, набранный ещё самой Чернавой: все, с кем она поделилась силой, обладали долголетием, как и она сама. Благодаря лечебнице смертность от недугов в Черноозёрске сильно снизилась, в том числе и детская смертность, вследствие чего население города значительно выросло. Среди врачевателей встретила кудесница и Милораду, после смерти мужа вернувшуюся в Черноозёрск с младшим сыном, Любославом Завьяловичем. Сынок тот хоть по крови и был отпрыском купца, но чудесным образом уродился совсем не в него, а в Любославу: то была заслуга пёрышка, которое обронил в чрево Милорады белый сокол на Дубе. Хоть и не погрешила Милорада против супружеской верности, а всё же не могла не считать сына Любославиным потомком: так он был схож с её незабвенным Любославом Батьковичем, что просто оторопь брала. Пожалуй, такого сходства не было даже у собственных детей княгини-воительницы.       Познакомилась Чернава и со своей тёзкой — сироткой, которую Любослава спасла в лесу от оборотня. Та тоже трудилась целительницей в лечебнице и отдавала все свои силы и время этой работе. Она выросла в семье Владиславы Своймировны на правах приёмной дочки, и с княгиней Даромилой её с детства связывала крепкая дружба. С Даной, Даринкой, Дарославой и близнецами Любославом и Всеславом она тоже была дружна, но с Даромилой у неё сложилась особенно нежная привязанность.       «Подымаю этот кубок за то, чтобы в каждом поколении нашей семьи всегда были удалые воительницы!» — сказал однажды Волислав Владилич.       «Твоё желание не может быть отменено, брат», — ответила ему Любослава.       И это стало пророчеством: внучка Волислава Владилича, Доброслава, воспитывалась под руководством Даромилы и проходила воинское обучение. Она даже без колдовской рубашки проявляла выдающиеся воинские качества, но рукодельница Людмила Всеславовна вышила для неё подобие, весьма близкое по своим свойствам к рубашкам, которые изготавливала сама Чернава. Кудесница оценила работу дочери весьма высоко и сочла, что другую рубашку взамен этой ей самой для Доброславы делать не было необходимости: творение Людмилиных искусных рук тоже получилось очень хорошим и для своей цели вполне годилось.       Сама княгиня Даромила мужа не имела, предпочитая оставаться свободной и отдавая всё своё время государственным делам. Выйди она замуж — супруг мог бы претендовать если не на сам княжеский престол, то уж на место её соправителя точно, а Даромила желала править единолично. Наследницей она уже избрала Доброславу и готовила её к государственной стезе со всей возможной основательностью.       Чернава провела несколько дней во дворце, утоляя свой душевный голод по общению с детьми и окунаясь в прошлое. С удивлением она обнаружила, что первый довольно быстро получил удовлетворение, а второе воскрешало в душе как счастливые, так и грустные воспоминания. Когда кудесница покинула дом, дети были ещё молоды, не все из них окрепли и состоялись в жизни; сейчас она увидела зрелых, взрослых людей, со своими сложившимися жизненными дорогами, семьями, делами. Все они выросли прекрасными и достойными людьми, и ей оставалось только тихо порадоваться этому и... отпустить их. Потому что таков естественный ход жизни: дети вырастают, вылетают из домашнего «гнёздышка» и живут самостоятельно, более не нуждаясь в родительской опеке. В опеке взрослые дети кудесницы, конечно, не нуждались: им теперь самим было кого опекать и о ком заботиться. Это, конечно, не отменяло их с Чернавой взаимную потребность сохранять и поддерживать душевную связь и обмениваться сердечным теплом, но это можно было делать время от времени — к примеру, при вот таких семейных встречах. Не слишком частых, дабы не докучать друг другу, но и не слишком редких, чтоб не тосковать в разлуке. Кудесница была вовсе не из тех властных матушек, которых хлебом не корми — дай только почитать выросшим чадам нравоучения, указывая им на то, что они, по мнению родительницы, делают неправильно; у неё не было потребности упиваться своей властью и подчинять жизнь детей своей мудрой руководящей воле. Нет, у Чернавы и без того хватало собственных дел и занятий. В конце концов, у неё был супруг, который нуждался в её любви, а спустя некоторое время им с князем Вороном предстояло воссоединиться с дочками-кудесницами, открыв им тайну их рождения, а после работать над дальнейшим раскрытием и совершенствованием их колдовской силы, обучая и направляя их.       Поэтому, когда жажда общения после воссоединения была утолена, дети разъехались по своим домам и вернулись к своим делам, договорившись с кудесницей о следующей семейной встрече, которой также предстояло состояться под крышей княжеского дворца. Княгиня Даромила поддержала эту затею, пообещав устроить по этому поводу застолье. Звали дети Чернаву и к себе в гости, и она пообещала ко всем непременно заглянуть — заодно и познакомиться с членами их семейств, которых ей не довелось увидеть во время нынешней встречи.       Вечером Чернава с Владиславой, слушая пение птиц, прогуливались по саду, одетому в пышный весенний наряд. Прекрасные, покрытые бело-розовыми цветами яблони сияли в вечерних лучах солнца, вишни превратились в сплошные цветущие облака, и сад наполняло щемяще-нежное, тонкое благоухание. Кудесница с целительницей подошли к беседке в зарослях орешника, и сердце Чернавы ёкнуло.       — Это та самая беседка? Ещё старая? — спросила она.       — Нет, Чернавушка, старую снесли, обветшала она уже от времени, дерево местами прогнило, — ответила Владислава. — Но я велела поставить на её месте точь-в-точь такую же.       Чернава с грустной улыбкой обводила взором беседку, стоя у входа. Увы, не помнили эти новые, гладкие доски и искусно вырезанные столбы их с Всеславой юных голосов; не видело это прекрасное, филигранное деревянное кружево резьбы того дерзкого поцелуя на вишенках-близняшках, который Всеслава поднесла к губам Чернавы, а та не решилась принять... Те старые доски и столбы, видимо, были сожжены в печке. Верно: что ещё делать с ветхим и трухлявым, отслужившим своё деревом? Не хранить же его, как святыню... Конечно, кудесница понимала, что и вещи, и постройки не бывают вечными, но всё же ей было немного жаль, что она не могла коснуться и погладить ладонью тот стол, на котором когда-то стояла миска, полная великолепных спелых вишен — тех самых...       У Владиславы тоже было немало воспоминаний, связанных с этой беседкой. Здесь она встретила соколиные очи, которые ласковой хваткой поймали её сердце, здесь смелый и дерзкий Любослав Батькович поцеловал её в первый же вечер знакомства. А вон там, на траве, они с Даромилой когда-то лежали зябкой осенней ночью, закутавшись в одеяло и слушая нежный шёпот белых цветов, после того как родные соколиные очи закрылись навеки.       А может, и хорошо, что больше не было тех старых досок и тех столбов, той крыши и того стола. Новая беседка прикрывала от их сердец дорогое прошлое, точно милосердная, смягчающая дымка, и боль утрат притуплялась, сменяясь светлой грустью. Новая беседка — новая страница жизни, которая уже заполнялась своими письменами, и Владислава подтвердила это, с улыбкой рассказав:       — Тут мы с Аральфом обручились. Знаешь, Чернавушка, у них в Нави всё не так, как у нас — всё шиворот-навыворот... Там мужчины занимают подчинённое положение, и брачное предложение должно исходить от женщины. Если бы Аральф мне не рассказал об обычаях своей родины, я бы, наверно, могла так и не дождаться от него заветных слов! Я уж беспокоиться начала... Что же это за мужчина такой? Ходит, смотрит влюблёнными глазами, вздыхает, а замуж не зовёт! Ну, а потом выяснилось, почему... И ведь робким-то его не назовёшь, вовсе нет! Сражался он доблестно, если бы не он с его витязями — не знаю, что стало бы с Черноозёрском... И защищал он этот город, потому что он — мой, я в нём живу... Он защищал меня. Да и решения он принимать умеет, коли бы был размазнёй — не выбрал бы сторону, на которой ему дóлжно сражаться. А выбор-то был ох какой непростой: нарушить присягу Владычице и перейти к противнику — это тебе не горстку орешков расщёлкать... Просто вот такие у них обычаи, что тут поделаешь! Ох, такое недоразумение у нас с ним вышло! — Владислава рассмеялась, смахнув выступившие слёзы платочком. — Я ему: «Ну, и как тебя понимать, родной? Сколько это будет продолжаться? Я думала, между нами всё ясно, витязь мой синеокий». В том смысле, что он ни мычит, ни телится... Сказал «люблю», а дальше — молчок. И что я должна думать? Сколько мне ещё его вздохи любовные слушать? А он, голубчик, глазищами своими синими хлопает и бормочет: «Я полагал, госпожа, что ты сама выразишь своё желание быть со мною, коли тебе это угодно». Оказалось — это он по привычке! У них-то, в Нави, всё не так, как у нас... В общем, смех да и только! Разобрались, в чём тут дело — ну, что ж, позвала я его, скромнягу этакого, замуж... Тьфу ты, то есть, в смысле, чтоб мужем он моим стал! Непривычно, конечно, чуднó... Ну, ничего, по ходу дела разберёмся. Главное — ввязаться в драку, а там — куда кривая вывезет!       Наверно, глупо было спрашивать, любила ли Владислава своего скромного синеглазого витязя... О таком не спрашивают, когда у двоих в груди сияют и радужно переливаются хрустальные цветки, соединённые между собой золотой ниточкой. Им, наверно, и свадьба под Дубом не требовалась: между их сердцами уже и без того перекинулся мостик — узы любви. И перекинулся он в тот миг, когда Аральф ещё стоял по другую сторону незримого щита, но уже поддерживал его, помогая Владиславе. Просто одно сердце сказало другому: «Я с тобой, я на твоей стороне!» — и всё случилось.       Чернава с Владиславой засиделись в беседке дотемна. О, целительнице с кудесницей было о чём поговорить, было что вспомнить! Порой они смеялись, а порой, не сговариваясь, одновременно мерцали слезинками в глазах. Речь зашла о Дамрад, и голос Владиславы задрожал, а по щекам заструились солёные ручейки, мерцая радужным отсветом цветка, который целительница вынула из своей груди и держала перед собой. Тот висел над её ладонью и сиял чарующими переливами, а она любовалась им с влажным блеском глаз и грустной улыбкой.       — У Дамрад был такой же, — проговорила она. — Когда-то давно, ещё в своей молодости, она сделала выбор... Выбрала спасти свою возлюбленную, свою Игтрауд. И для этого ей пришлось отдать половину своей жизненной силы... Враг послал Владычицу войной на Явь, думая, что она исполнит его волю, но девочка с удочкой выбрала любовь задолго до этой войны. Враг подчинил себе Владычицу, но девочку с удочкой ему не удалось поработить!       — Владычица Дамрад стояла во главе вражеского войска, но девочка с удочкой внутри неё была на светлой стороне. Она была нашей союзницей, — кивнув, сказала Чернава. И вздохнула с грустью: — Увы, нет такой силы, которая была бы способна очистить её очернённое Врагом имя в глазах народов Яви... Но она и не нуждается в этом. Главное, чтобы высшие силы знали правду о ней. А они знают.       Они помолчали немного, любуясь цветком, потом Владислава убрала его на место и смахнула слёзы платочком. Посмотрев на влажный кусочек вышитой ткани, она улыбнулась:       — Дамрад взяла себе на память платок с моими слезами... Она пообещала, что её войска отступят от Черноозёрска, и сдержала своё слово. Нас больше не трогали. Хочется надеяться, что её душа всё-таки попадёт в светлое место.       Чернава кивнула.       — Так и будет. Её душа спасётся. Вернее, светлая её часть — девочка с удочкой.       Настал её черед вынуть свой цветок из груди и показать щит вокруг него, созданный Любославой. Теперь в нём не было постоянной необходимости, и он мог прятаться внутрь цветка, при этом усиливая его сияние.       — Так вот оно — то, ради чего Любуша пожертвовала своей жизнью, — поднося руку к прозрачной яйцеобразной оболочке, мерцающей золотыми искорками, проговорила Владислава, и её глаза снова наполнились слезами. Она зажмурилась, но светлые капельки просочились сквозь её ресницы, и она добавила дрожащим шёпотом: — Прости, Чернавушка... Прости, дорогая.       — За что, моя хорошая? — вскинула брови кудесница.       — За малодушие, — открыв глаза и уронив слезинки с ресниц, сказала целительница. — Любуша не раз говорила, что не может остаться в стороне... Верность клятве не позволила ей пройти мимо твоей схватки с Врагом. Она сделала для тебя то, что сделал бы Всеслав Владилич... Он тоже не покинул бы тебя, если бы был жив. Любуша могла просто не пойти на эту битву... Просто остаться со своей семьей. Со мной и с детьми... Но она не была бы витязем-защитником, если бы поступила так. Семья — это... Это драгоценно. Она любила свою семью... Но есть такое слово — «долг». И есть другое слово — «Родина». Как можно просить витязя забыть о его воинском долге? Мол, не ходи на битву, пусть другие воюют! Родину и без тебя есть кому защитить, а ты оставайся дома... Это же смехотворно, правда?! Это невозможно, так нельзя!.. А я так... думала. И думала, и говорила. Я проклинала её верность долгу, потому что он отнимал её у нас, у её семьи! А теперь я вижу своими глазами... — С дрожащими губами Владислава легонько дотронулась до щита, и тот отозвался сиянием золотых лучиков, разбежавшихся по яйцеобразной оболочке. — Вот это — то, что защитило твоё сердечко, Чернавушка. Благодаря этому щиту оно выдержало... Твоё сердечко — невидимый витязь, который сражался с Врагом не мечом и не копьём, а своим светом. Своей любовью... Не знаю, смогли бы мы победить в войне, если бы у этого незримого витязя не было щита... И Любуша стала этим щитом. Потому что иначе она поступить не могла. А я, малодушная, упрекала её за это! Прости меня, Чернавушка... Это была слабость и страх! Любуша говорила, что супруга у неё умница, что она всё понимает... А я в те мгновения так устала «всё понимать»! Я просто хотела оставить её дома, с собой... И с детьми... Чтобы не было никакого треклятого долга! Чтобы не было никакого треклятого Врага! Чтобы она просто осталась с нами...       Чернава обняла целительницу, и они обе некоторое время молчали. Владислава всхлипывала, а кудесница поглаживала её по спине ладонями.       — Не вини себя за это, моя хорошая, — сказала она мягко. — Поверь, я бы тоже этого хотела. Но Любослава поступила не так, как хотели мы с тобой, а так, как должна была поступить. И мирное небо раскинулось над нашими головами в том числе и благодаря ей. Она внесла свой вклад в победу задолго до войны, но мало кто об этом знает. Её подвиг остался безымянным и не прославленным, о нём не будут слагать песен, как, к примеру, о Четвёрке, закрывшей Калинов мост... Но она сделала это не ради собственной славы среди людей, а просто потому что её сердце приказывало ей это. Но мы с тобой можем кое-что сделать для её души, моя хорошая.       — Что же? — встрепенулась Владислава, смахивая пальцами слезинки.       — У тебя осталась хотя бы одна прядка её волос? — спросила Чернава.       — Я сохранила почти всё... После смерти Добруни Любуша отказалась от своей пряди-косицы и отпустила волосы. А перед тем как она... — Целительница на миг замялась с дрожащими губами, подыскивая слова. — Перед тем как стать белым соколом, она вернула себе эту прядь по настоянию Всеслава Владилича. Его душа сказала об этом через цветы, и Волислав помог исполнить его волю. Я собрала все волосы, которые тогда упали с её головы.       — Это очень хорошо, ты умница, — улыбнулась Чернава. — Если желаешь, можешь оставить себе на память прядку, а остальное я отнесу в Белые горы и, с позволения жриц Лалады, похороню в Тихой Роще. Это прекрасное место, полное светлой силы, там женщины-кошки в конце жизни обретают покой в огромных соснах. Я попрошу дев Лалады о вечном поминовении для души Любославы. Думаю, это будет даже лучше и ценнее, чем прославление её подвига среди людей.       — Хорошо, — подумав, согласилась Владислава. И спросила с надеждой: — А я смогу когда-нибудь увидеть это место?       — Думаю, это можно устроить, — с улыбкой ответила кудесница. — Сейчас уже очень поздно, моя хорошая, пойдём-ка спать... А утром примемся за дело.       Солнце уже давно зашло, и сад погрузился в густой синий сумрак. Чернава с Владиславой, обнявшись за плечи, вместе направились во дворец, поднялись на крыльцо, после чего пожелали друг другу доброй ночи. Чернава удалилась в приготовленные для неё гостевые покои, а Владислава — в свои. Там её дожидался Аральф — стоял у приоткрытого окна и смотрел в темнеющую глубину вечера. Его лицо с задумчиво сдвинутыми тёмными бровями казалось суровым, а точёная красота черт — жёсткой, но едва он заслышал шаги целительницы, внутренний сердечный свет тут же озарил и смягчил его, и малейшая тень суровости, омрачавшая его, пропала. Он повернулся к супруге и устремил на неё взгляд. Он не упрекал её в том, что она задержалась допоздна, просто смотрел на неё молча, внимательно и нежно. От его пытливого взора не укрылась краснота её глаз, и он посерьёзнел.       — Госпожа Владислава... Ты плакала? Что случилось? — спросил он с заботой и беспокойством, протягивая к ней руки.       Целительница подошла и прильнула к его груди, уютно устроилась в его объятиях.       — Ничего, мой родной, не тревожься... Просто нам с Чернавой Евтихиевной было что вспомнить, — сказала она. — И доброе, и лихое, и радостное, и грустное.       — Похоже, грустного было многовато, — заметил Аральф, приподнимая за подбородок её лицо и осторожно касаясь губами её век, чуть припухших и усталых от слёз.       — Есть такое дело, — со вздохом признала Владислава.       — Я могу тебе чем-то помочь, госпожа? Что я могу сделать для тебя?       От его чуткости и искренней заботы глаза растроганной целительницы снова заволокло солоноватой дымкой, и Аральф прижал её к себе ещё крепче.       — Госпожа... Драгоценная моя, ну что ты!       — Ах, не зови меня госпожой! — простонала Владислава. — Есть же много других слов... Хороших и нежных.       Она усадила его на лавку, а сама устроилась у него на коленях. Ей, маленькой и хрупкой, легко было на них уместиться; обнимая Аральфа за плечи, она ласково потёрлась носом о его нос. Почёсывая его за ушами и играя шерстяными кисточками на их заострённых кончиках, она нашёптывала ему нежности, а сама касалась губами то его щеки, то подбородка, то чмокала в нос. Наконец их губы встретились в поцелуе, и Аральф, подхватив супругу на руки, отнёс её на ложе.       — Прошу тебя, перекинься в пушистика, — усталым шёпотом попросила целительница. — Сегодня я хочу просто полежать на тебе... Мне сейчас очень, очень нужно твоё тепло.       — Всё, что пожелаешь, любимая, — отозвался Аральф, и его сапфировые глаза ласково замерцали, сузившись в улыбчивые щёлочки. — Пушистик готов служить тебе ложем хоть всю ночь. Лишь бы ты не плакала и была счастлива...       Коснувшись губ Владиславы лёгким поцелуем, он сбросил одежду и растянулся на постели в облике огромного чёрного волка, а целительница в ночной сорочке разлеглась на нём. «Пушистик» был великолепным синеглазым зверем чудовищных размеров, с чёрным шелковистым мехом и удивительными разумными глазами; безусловно, этот исполинский и могучий волк мог быть опасен, но только не для возлюбленной. И она не боялась его — смело и ласково чесала его мохнатые уши и осыпала множеством поцелуев его морду, а потом обняла и с чуть усталой, но умиротворённой улыбкой уснула на нём. Волк хранил её покой и не шевелился, чтобы не потревожить, и наслаждался ощущением её веса на себе (хотя какой там был вес у этого хрупкого воробушка?), а потом и сам задремал. Во сне у них обоих из груди показались хрустальные цветки; два радужно мерцающих чуда потянулись друг к другу головками и слились во взаимной ласке лепестков.       Когда только начинало светать, Владислава была уже на ногах. Она причёсывалась и одевалась, и чуткое ухо Аральфа, уловив эти тихие звуки, дрогнуло. Он открыл глаза и потянулся в постели уже в человеческом облике.       — Уже уходишь, радость моя? — Он поднялся с постели и, не прикрывая своей наготы, подошёл к целительнице и обнял её сзади.       — Мы с Чернавой Евтихиевной договорились вместе кое-куда сходить сегодня, — ответила та. И простонала, прильнув к Аральфу: — М-м... Ты такой тёпленький... Не хочется от тебя уходить, но надо. Дело очень важное.       — Хорошо, любовь моя. — Аральф прильнул поцелуем к виску Владиславы, умылся из кувшина над тазиком и тоже принялся одеваться. — Пойду тогда на службу.       Черноозёрское княжество восстанавливалось от военной разрухи. Крылатые витязи, пользуясь своей способностью молниеносно перемещаться, облетали владения княгини Даромилы и докладывали ей обстановку, а также передавали от неё сообщения главам городов, доставляли по воздуху помощь нуждающимся и исцеляли хворых (такая способность у них тоже была) — словом, и в мирной жизни работы у крылатой дружины хватало. Белые горы деятельно помогали восстанавливать пострадавшие от войны земли, присылая и съестное, и своих мастериц-строительниц; княгиня Лесияра лично навестила Черноозёрск, чтобы познакомиться с необычными витязями, и была весьма удивлена, узнав их историю. Она высоко оценила их службу и щедро наградила; каждому из крылатых воинов был торжественно вручён великолепный белогорский меч двадцатилетней выдержки. Белогорское оружие не наносило им вреда, заключённая в нём волшба благоприятно сочеталась с их собственной силой, а исцеляющий камень врачевательницы Рамут для исправления зрения им не потребовался: их глаза уже и так приобрели способность прекрасно видеть в лучах яркого солнца.       Супруги нежно попрощались и пожелали друг другу доброго дня, после чего Аральф покинул покои целительницы. Оставшись одна, Владислава достала из сундука украшенный драгоценными каменьями и золотыми узорами ларец и некоторое время смотрела на него, не открывая, и её глаза медленно заволакивала мерцающая дымка слёз. Потом она всё-таки подняла крышку, и ларец показал своё обитое алым привозным бархатом нутро. Пальцы Владиславы дрогнули, когда она коснулась золотистых с проседью волос, сплетённых в свёрнутую кольцом косу.       Она помнила всё так, словно это было вчера. Все срезанные колдовской бритвой прядки она тогда собственноручно собрала — бережно и тщательно, волосок к волоску; вопреки затуманенному горем рассудку руки работали удивительно чётко, ровненько выкладывая их и перевязывая их нитками с одного конца. Двенадцать прядок вышло, и она связала их в пучки по четыре, а потом из получившихся трёх пучков и сплела эту косу. В первые годы после — нет, не смерти, это слово целительница избегала употреблять! — обращения Любославы в белого сокола она часто открывала ларец, брала косу в руки, целовала и разговаривала с ней; голос Любославы неизменно отвечал ей, утешал ласковыми словами, и она ощущала живое присутствие и тепло объятий. Позже ей пришло в голову: а если душу ушедшей княгини утомляют и беспокоят такие частые обращения к ней? Та никогда не молчала в ответ, всегда откликалась; отвечая на вопрос Владиславы, она сказала:       «Я чувствую твоё сердечко, твою печаль. Я не могу не отвечать тебе, моя родная».       Чтобы не тревожить постоянно душу Любославы, целительница стала открывать ларец реже; она уже не звала Любославу, а просто брала косу в руки и прижимала к своему сердцу, стараясь не намочить солёной влагой из своих глаз: она знала, что слёзы та чувствует особенно остро и болезненно. Потом она перестала и касаться волос, только смотрела на них, а однажды убрала ларец в сундук и больше не доставала его. Она боролась с соблазном схватить косу, облить её слезами и позвать дорогую душу, чтобы снова услышать родной голос, но понимала, что потревожит этим её покой. Прошлое, каким бы драгоценным и прекрасным оно ни было, следовало отпускать, иначе существовала опасность самой в нём так и остаться — мыслями, душой и сердцем. Она точно знала: Любослава не желала для неё вечного горя и одиночества.       Нет, целительница не хранила целомудрие целенаправленно, не прилагала для этого особых усилий, это получалось как-то само собой. Она просто жила дальше, не задумываясь о новых чувствах и не ища другой любви: хотя её старение и остановилось, и она оставалась по-прежнему привлекательной, её сердце просто не смотрело в эту сторону. Дети выросли и стали самостоятельными; Владислава считала, что уже отлюбила своё, поэтому отдавала себя целиком своей целительской стезе. Только это ей и оставалось.       А потом вдруг появился Аральф. И встреча эта произошла отнюдь не при радостных обстоятельствах: чужеземные воины в тёмных доспехах и шлемах в виде чудовищных звериных морд сковывали Владиславу ледком ужаса, и Аральф сперва был просто одним из этих безжалостных врагов, которые принесли горе, разорение и смерть на её родную землю. Даже точёная красота его лица казалась жёсткой и отталкивающей, а глаза вонзались в сердце острыми голубыми ледышками, но внезапный приступ безостановочного чиханья, охвативший его после вдыхания золотых искорок волшбы, рассмешил Владиславу. Аральф выглядел таким взъерошенным, ошалелым и забавным, что целительница просто не удержалась... А то, что кажется смешным, перестаёт быть страшным.       Владислава потом спросила его, в какое именно мгновение он полюбил её, и он ответил:       «Когда услышал твой смех. Он исцелил мою душу и наполнил её светом».       Её собственное сердце открылось для чувств позднее, но страх её рассеялся определённо в тот миг, когда она увидела Аральфа смешным. Он тогда снял шлем и так забавно, по-мальчишески вытер кулаком хлюпающий нос, что ей невольно захотелось поднести платок и помочь ему высморкаться, как маленькому. У него были такие ошеломлённые, зачарованные и недоуменные глаза, что Владислава просто не могла остановиться — смеялась и смеялась, хотя земля вокруг стонала, истерзанная чудовищем войны.       Потом она беспрестанно ловила на себе его взгляд — неотступный, пристальный. Она вместе с другими врачевателями держала щит вокруг лечебницы, и даже дремать ей приходилось, сидя на холодной земле; тогда она тоже ощущала его взгляд, но ещё было непонятно, почему он так безотрывно глазеет на неё. Вот честно, без преувеличения — Аральф так пялился, что порой даже ложку мимо рта проносил, когда ел, и внутри у измученной Владиславы снова оживал и копошился под рёбрами солнечный зайчик смеха. Но с губ её не срывалось ни звука.       От усталости она была в какой-то болезненной полудрёме, когда перед ней очутился горячий котелок, издававший умопомрачительно вкусный запах. Это была пшёнка с куриным мясом, а глаза Аральфа, до оторопи близкие, перестали быть враждебно-колкими синими ледышками. Это уже не были глаза чудовища-убийцы, целительница вдруг увидела в них... душу. И её поразила мысль: а ведь она сомневалась в её наличии у вражеских воинов... Владислава тогда даже не сразу сообразила, что Аральф проник сквозь щит, когда кормил её и укутывал своим плащом, а сквозь сытую дрёму ощутила, будто её окутало восхитительное и нежное тепло. Сердцем она почувствовала невероятно сладостное прикосновение, и это вызвало и в её душе, и в теле такой мощный отклик, что она содрогнулась и застонала, а из глаз хлынули потоки слёз... Но она не проснулась. Ей и не хотелось просыпаться: такое удивительное блаженство окутало её со всех сторон, а больше всего сладости доставалось сердцу.       Это потом Владислава узнала, что тогда случился первый поцелуй их с Аральфом цветков; проснувшись, она не могла понять, отчего так восхитительно сладко было в груди, и отчего так замирало её сердце, когда губы Аральфа прильнули к её руке. Ещё не к губам, нет. Но первый поцелуй был не за горами.       Но даже тогда, если бы кто-то сказал ей, что этого вражеского воина-оборотня она будет называть пушистиком, обнимать и чесать за ушами в зверином обличье, она просто назвала бы этого человека безумцем. И лишь когда Аральф произнёс свою клятву верности, главными словами которой были «я люблю тебя», она поняла: он — не враг. Он — лучшее из чудес, которые когда-либо случались в её жизни. Сотворила ли это чудо она сама или же оно пришло к ней свыше — Владислава не знала. Когда к взаимной ласке двух цветков присоединились его целующие губы, её сердце не смогло остаться каменным и безответным, оно пробудилось и вспыхнуло ослепительным светом.       Её сердце сказало Аральфу «да» гораздо раньше, чем это смог осознать её разум. Разум ещё долго не мог это принять, противился и вздыбливал шерсть на загривке: дескать, как же так можно? Разве позволительно испытывать такие чувства к недавнему врагу?! Ведь он пришёл на её родную землю, повинуясь жестокому приказу Владычицы Дамрад: убивать! сеять страх! нести горе и гибель...       Но сердцу неважно было, зачем он пришёл. Гораздо важнее — что он в итоге сделал. А сделал он невероятное — освободил Черноозёрск от своих же собственных соотечественников. Он сделал это ради неё и для неё, а также ради того света, который поселился и мерцал хрустальными лепестками в его груди. И когда после двух суток непрерывного жестокого сражения город стал наконец свободен, Владислава вышла на крыльцо лечебницы и обвела вокруг себя взглядом. Улицы были ещё усеяны телами убитых навиев, в воздухе стоял тошнотворный запах горелой плоти, какой-то горькой дымной гари и ещё чего-то мерзкого, а сердце целительницы не могло поверить: неужели это случилось?       Аральф и ещё двое воинов из его сотни приблизились к Владиславе и бросили к её ногам три знамени — по одному от каждого навьего полка, которые проиграли в этом сражении. Ткань знамён была истрёпанной, дырявой, окровавленной, местами даже обугленной, а Аральф произнёс:       «Я выбрал сторону. Я верен ей».       Его глаза были суровыми, но в них сиял внутренний свет — отблеск хрустального цветка, пристальный и безгранично преданный. Они внимали каждому её вздоху, ловили трепет её ресниц, и огонь в них мерцал: «Всё это — для тебя. Ради тебя одной». Его слова «я люблю тебя» не были пустой болтовнёй, он доказал их делом, и Владислава, пошатываясь, спустилась с крыльца, прижалась к его груди и зажмурилась с мокрыми от слёз ресницами. В тот миг и разум, и сердце наконец пришли в ней к согласию, и больше не осталось сомнений: два сияющих цветка не могли друг без друга.       Первая близость случилась тоже не сразу; пока шла война, было не до того, они лишь целовались при каждой возможности. Сладостно сливались и губы, и цветки, и более трепетного и удивительного ощущения Владиславе ещё не доводилось испытывать. Глядя в его красивые и чистые сапфировые глаза, она понимала, что ещё никто не смотрел на неё со столь пристально-жадной преданностью и восхищением, почти с обожествлением... С такой любовью! Прижимаясь к его груди, она ощущала, как часто и сильно колотится его сердце; она и себя ловила на том, что её сердце тоже начинало взволнованно трепетать при встрече, словно она в юность вернулась. Улыбался Аральф редко, но улыбка очень украшала его лицо, и Владислава придумала выход — она зажигала в нём этот свет искоркой собственной улыбки. Глаза Аральфа сразу становились зачарованно-влюблёнными, а выражение лица было точь-в-точь таким, будто он вот-вот опять расчихается, и из груди Владиславы рвался прыгучий и игривый солнечный зайчик озорного смеха.       «Твой смех — самое прекрасное на свете чудо. Он всякий раз возвращает меня в тот благословенный миг, когда я впервые увидел тебя», — говорил Аральф, и на его обычно суровом и сдержанном лице расцветала ответная улыбка. Чего Владислава, собственно, и добивалась, в награду за это протягивая ему свои губы, и они сливались в блаженном единении поцелуя.       Наконец навии были разбиты, война закончилась. Приказ Дамрад сложить оружие витязей «крылатой сотни» не касался: они уже не Владычице подчинялись, а состояли на службе у княгини Даромилы. Настала пора для летучих воинов проявить и свои целительские способности: помощь лекарей измученным войной людям требовалась повсюду, и они летали по всему Черноозёрскому княжеству. У Владиславы тоже было работы невпроворот, и они с Аральфом порой не виделись по целым седмицам. Но тем радостнее и драгоценнее были встречи, и с каждой из них огонь любви всё жарче сиял в глазах Аральфа, а сердце целительницы отзывалось на него ответной нежностью.       Объяснение в беседке получилось забавным: Владислава ждала предложения руки и сердца от него, а он — по обычаю своей родины — от неё.       «Ты меня замуж-то собираешься звать, или так и будем за ручки держаться да по углам целоваться, как дети?» — наконец спросила целительница.       Лицо у Аральфа опять сделалось потешно-чихательное, и он опустился на колени.       «Госпожа! Я полагал, ты сама изволишь дать мне знак, что желаешь видеть меня рядом в качестве спутника жизни... По крайней мере, в Нави это всегда происходит так... Возможно, я чего-то не знаю о здешних обычаях?»       Хоть лицо у него было просто уморительное в эти мгновения — брови домиком, дрожащие губы, а взгляд такой, будто чихнуть собрался — Владислава всё же не нашла уместным смеяться над ним сейчас. Он был взволнован до дрожи, бледности и похолодевших пальцев, и ей захотелось прижать его к себе и успокоить, что целительница и сделала. А он, покрыв её руки пылкими поцелуями, пробормотал:       «Госпожа Владислава! Драгоценная моя, любимая... Это правда, я не ослышался? Ты желаешь меня в качестве своего супруга?»       Владислава нежно чмокнула его в нос и потеребила уши с пушистыми кисточками.       «Правда. Только я думала, что ты сам меня в жёны позовёшь, тревожиться уж начала... Ну и шутку же с нами сыграла разница наших обычаев!»       Она всё-таки не удержалась от смеха, а Аральф, обалдевший от счастья, сгрёб её в объятия и закружил на руках. А Владислава попросила:       «Мне хотелось бы увидеть тебя в зверином облике... Уж очень любопытно, каков ты в нём».       Аральф смутился.       «Твоё желание — закон для меня, госпожа... Но для этого мне придётся снять одежду».       Владислава, двинув бровью, мурлыкнула:       «Ну, так я на это и намекаю. Ты ведь уже взрослый мальчик, должен понимать...» — И, не выдержав, она опять звонко расхохоталась.       «Госпожа Владислава... Любимая... Верно ли я понимаю? Ты желаешь, чтобы я пришёл в твои объятия этой ночью?» — Глаза Аральфа мерцали пристально, зачарованно, не мигая, а голос охрип от волнения и прозвучал глуховато.       Вместо ответа целительница потянулась к нему губами, и он впился в них страстным поцелуем. В ту ночь Владислава впервые и получила возможность почесать пузо великолепному огромному «пушистику», а наутро сообщила дочери-княгине весть об их с Аральфом грядущей свадьбе. Даромила со смешком призналась, что уже давно поджидала эту радостную новость, и от души поздравила их.       Смахнув слезинку и вынырнув из воспоминаний, Владислава закрыла ларец с косой и вышла в сад, который уже наполнялся голосами птиц, а верхушек яблонь касались первые рассветные лучи. Она так и не решилась позвать Любославу... Зачем тревожить её? Ведь белые цветы на холмике под Дубом благословили её новый союз, прозвенев: «Будь счастлива, моя родная целительница». Это значило, что ей не следовало ни чувствовать себя виноватой перед прошлым за своё настоящее, ни оправдываться за своё счастье.       Чернава ждала её в беседке. Владислава поставила на стол ларец и открыла его, и кудесница некоторое время задумчиво рассматривала свёрнутую в нём косу.       — Ты готова? — спросила она, подняв на целительницу тёплый взгляд.       Владислава, сглотнув комок в горле, кивнула. Кудесница встала и протянула ей руку:       — Тогда бери ларец и пойдём. Не пугайся и не удивляйся, мы за один шаг перенесёмся в Тихую Рощу.       Одной рукой прижав к себе ларец, вторую целительница вложила в ладонь Чернавы с полным доверием к ней. Они сделали шаг, и пространство вокруг них заколыхалось, зазвенело и поплыло радужными волнами, а когда чёткость картинки восстановилась, они находились уже не в саду, а в удивительном месте, полном огромных сосен с могучими, поистине необъятными стволами. На высоте в два человеческих роста на них проступали лица с закрытыми глазами, которые как будто спали в величественном неземном покое.       Чудесный, просто волшебный был здесь воздух! И свежая, бодрящая хвойная горчинка в нём ощущалась, и медово-ягодная, щемящая и нежная благодать разливалась, а у подножия сосен пестрели, радуя глаз, роскошные ковры из цветов. Сосновые иголочки росисто мерцали в лучах утреннего солнца, словно крошечными алмазами унизанные, и Владиславе от величия этих огромных деревьев хотелось съёжиться и стать букашкой. Где-то журчала вода, доносились хрустальные голоса птиц, а к ним с Чернавой уже шли трое стройных, хрупких девушек с длинными распущенными волосами, одетых в белые подпоясанные рубашки. Шагали они босиком, и казалось, будто они плыли над землёй, не приминая ни одной травинки. Несмотря на молодой облик, их глаза дышали мудрой звёздной вечностью, а на ресницах как будто золотистая пыльца мерцала. Чернава поклонилась им, и Владислава последовала её примеру.       — Да пребудет с вами свет Лалады, мудрые девы, — негромко произнесла кудесница.       Девы изящно нагнулись в ответном поклоне.       — Ведомо нам, кто вы, — прожурчала нежным, певучим голосом одна из них — та, что стояла посередине. — И для чего вы пришли. Всё это написано в ваших светлых сердцах, овеянных тенью грусти и горечи... Не печальтесь и не плачьте! Та, о ком вы пришли просить, может беспрепятственно упокоиться на этой благословенной земле, а также достойна вечного поминовения. Мы будем творить его, пока стоит под небесами Тихая Роща. Сей жертвенный подвиг остался не прославленным людьми, но мы не дадим угаснуть его лучам, вознося его в песнопениях к благосклонному уху богини нашей Лалады.       — Благодарим вас, мудрые девы, — с поклоном ответила Чернава. — Для наших сердец это станет большой радостью и утешением.       У одной из жриц Лалады была в руках небольшая лопатка, которую она вручила кудеснице с поклоном.       — Вы можете выбрать любое место, которое вам приглянется.       Они некоторое время прогуливались по Тихой Роще, благоговейно бросая взгляды на спокойные спящие лики сосен и любуясь красотой этой земли, пока не очутились на небольшой светлой полянке, поросшей голубыми колокольчиками. То был знаменитый тихорощенский колоколец, который рос здесь повсюду, но особенно много его было там, где на поверхность выходили воды подземной реки Тишь. Эту полянку тоже пересекал ручеёк, искрившийся золотым светом, и это были не солнечные зайчики, а свет Лалады. Чернава опустилась на колени и умылась из него, а также выпила пригоршню воды, а Владислава последовала её примеру. Водица была удивительно тёплой и оставляла на коже тонкий, цветочно-медвяный запах.       — Вот здесь, пожалуй, и будет подходящее место, — проговорила Чернава, втыкая лопатку в землю.       Она выкопала неглубокую ямку и кивком сделала Владиславе знак опускать в неё ларец. Та бережно сделала это, и кудесница вернула вынутую землю на место, а девы Лалады натаскали сверху ещё несколько вёдер земли, пока не получился холмик. С тихой песней они окропили его водой из Тиши, и на нём начали мгновенно прорастать белые цветы — те самые, что росли и под Дубом.       А с Владиславой начало твориться что-то странное: пространство закачалось, зазвенело вокруг неё, а сосны загудели низкими голосами, цветы пустились хороводом в пляс, шепча и позвякивая, точно бубенчики... Земля поплыла и ушла из-под неё, но упасть ей не дали чьи-то сильные объятия. На лбу целительница ощутила тёплое дыхание поцелуя, и знакомый голос сквозь серебристо-бубенцовый перезвон сказал:       — Всё хорошо, моя родная, всё хорошо. Ты умница. Будь счастлива...       Сквозь золотую пелену света Владислава не могла разглядеть склонившегося над нею лица, но ощутила ласково прильнувшую к её животу ладонь. А голос повторил:       — Всё будет хорошо, моя родная целительница.       Она пришла в себя на земле, окружённая девами Лалады. Они обмахивали её платками, а Чернава поливала ей на лоб воду из Тиши.       — Вот и очнулась, голубушка, — сказала жрица, которая при встрече первая заговорила с ними. — Ничего, ничего, сейчас дадим тебе медку тихорощенского, станешь его по ложечке в день кушать — и все недомогания как рукой снимет. И дитятко будет здорово, и у тебя сил прибавится.       — Дитятко? Какое... дитятко? — приподнимаясь на локте, пробормотала целительница.       — А то самое, которое у тебя во чреве уже второй месяц живёт да подрастает, — прожурчал певучий ответ. — Супруг-то твой не знает ещё? Вот и обрадуешь его.       Владислава села, с трепетом и слезами прижав ладонь к животу. Вот уж воистину — не думала и не надеялась она, что после стольких лет её утроба снова окажется наполненной новой жизнью!       Несколько глотков чудесной воды быстро вернули ей хорошее самочувствие. Они ещё немного погуляли по Тихой Роще, любуясь цветами и слушая журчание источников; жрицы рассказывали о Лаладе, о чудесах этого благословенного островка вечного летнего тепла, о подземной реке Тишь, в воде которой был растворён живительный и чудотворный свет. Заворожённая и растроганная божественным и светлым покоем этого места, Владислава потеряла ощущение времени, и ей казалось, будто они бродили по тропинкам между соснами уже целую колдовскую вечность. Она совсем не чувствовала усталости, гулять здесь было легко и приятно: тёплая, ласковая земля будто сама несла её на мягких и добрых крыльях, сотканных из солнечного света.       На небольшой укромной полянке, поросшей россыпью мелких бело-розовых цветочков, издававших густой медвяный дух, им встретилась очень красивая, но печальная кареглазая женщина в наряде сдержанного дымчато-голубого цвета с серебряными узорами и жемчужной отделкой по плечам, подолу и рукавам. Её тёмные волосы прятались под полупрозрачным белым покрывалом, а на голове сверкал драгоценный венец, выполненный в виде затейливого кружева из сверкающих алмазами завитков. Одеяние её не выглядело броским и кричащим, но при этом смотрелось величаво и богато. Её гладкое лицо с изысканными, точёными чертами сияло молочной белизной, и тёмные ресницы и брови ярко выделялись на нём, а румянец лишь чуть приметно проступал на скулах. Красавица сидела на земле у холмика, покрытого знакомыми белыми цветами, и ворошила их лепестки пальцами, а те ласкались и льнули к ним шелковистыми поцелуями. Судя по всему, её прекрасные и глубокие, бархатно-тёмные глаза недавно пролили много слёз, но сейчас они оставались сухими. Цветы что-то шептали ей, и Владислава с ёкнувшим сердцем вдруг поняла, кто был под этим холмиком!.. Это осознание шарахнуло её, точно светлая молния, и пальцы целительницы прильнули к губам, зажимая невольное «ах!», а глаза защипала солёная дымка.       Это была девочка с удочкой.       — Тише, тише, моя хорошая, в Тихой Роще нельзя плакать, — шёпотом успокаивала Чернава, обняв Владиславу и поглаживая по лопатке. — Там, под этим холмиком, тоже лежат волосы — всё, что осталось от Дамрад в этом мире. Её тело окаменело при закрытии восточного прохода, но если бы уцелело, то было бы достойно погребения здесь, в этом прекрасном месте.       Перед глазами Владиславы вдруг вспыхнул образ: Дамрад, с головой погружённая в какую-то густую и текучую, как кисель, тьму, держала в высоко поднятой руке над поверхностью этого мрака сияющий цветок... Сама она почти задыхалась, на её мертвенно-сером лице были написаны предельная усталость и страдание, но она не позволяла тьме коснуться сияющего чуда в своей руке. У Владиславы хлынули слёзы сострадания, её сердце рванулось помочь, поддержать, но — увы... Видение рассеялось. Горьким холодком подёрнулось сердце: уже не поможешь — некому. Остался лишь холмик...       — Да, именно за это она и удостоилась такого погребения, — кивнула Чернава, каким-то образом увидев эту картинку в мыслях Владиславы. — А эту женщину зовут Ждана, она — супруга княгини Лесияры. Ей выпала непростая задача — озарять светом и согревать душу Дамрад в её последние дни на земле. И она с этим справилась. Не будем её тревожить, пусть побудет в уединении... Идём.       Они тихонько удалились, но Владислава ещё несколько раз оглядывалась на печальную красавицу, склонившуюся над покрытым белыми цветами холмиком. После прогулки по Тихой Роще девы Лалады вручили целительнице туесок особенного, очень светлого и прозрачного, как вода, мёда, а также мешочек со сбором из тихорощенских целебных трав. Мёд был похож на предельно сгущённый здешний воздух — с точно такой же хвойной горчинкой и цветочной свежестью, чарующей и тонкой, неописуемой.       Вечером, расчёсывая волосы перед великолепным и чистым белогорским зеркалом, подарком княгини Лесияры, Владислава вдруг заметила, что седины стало гораздо меньше. Что же повернуло вспять этот единственный признак её возраста, что растопило иней прожитых лет? Может, чудесная водица, которой её умывали в Тихой Роще? Или удивительный мёд? А может, трепещущее и светлое ощущение счастья от зародившейся в её чреве новой жизни?       — Госпожа, могу я увидеть тебя? — послышался за дверью опочивальни негромкий, мягкий голос Аральфа.       — Можешь, только если перестанешь звать меня госпожой, — со смешком отозвалась Владислава.       — Как прикажешь, любовь моя...       Аральф всё ещё мялся за дверью, и Владислава позвала:       — Да заходи ты уже!       В её голосе и смех подрагивал, и мягкая грудная нежность мурлыкала. Она сидела перед зеркалом в шёлковой ночной сорочке, под которой проступали все очертания её тела, а великолепный волнистый водопад волос струился по её спине; вошедший Аральф восхищённо застыл, любуясь этим зрелищем. Приняв на свою большую и сильную ладонь её тонкие хрупкие пальцы, он склонился над ними в трепетно-боготворящем поцелуе.       — Как прошёл твой день, любимая? — спросил он, опускаясь на колено, чтобы быть вровень с её глазами, а рука Владиславы покоилась в тёплом и ласковом плену его ладоней. — С тем важным делом, о котором ты говорила, всё благополучно?       — Да, мой родной, всё хорошо, — ответила Владислава.       Слёз больше не было, лишь мягкая грусть мерцала в её глазах. Некоторое время Аральф пытливо окутывал её внимательной нежностью своего взгляда, потом заметил:       — Ты какая-то... особенная. Будто сиянием изнутри наполненная... Случилось что-то радостное?       Владислава вместо ответа взяла его ладонь и с улыбкой приложила к своему животу. Брови Аральфа вскинулись, губы вздрогнули.       — Госпожа Владислава... Милая! Ты хочешь сказать, что ты...       — Как я люблю эти бровки домиком! — рассыпала бубенцы звонкого смеха целительница, обнимая его за плечи и покрывая его лицо быстрыми, лёгкими поцелуями-бабочками. И уже серьёзно, но по-прежнему ласково подтвердила: — Да. У нас будет дитя.       Глаза Аральфа вспыхнули отблеском хрустального цветка. Не отрывая ладони от живота Владиславы, второй рукой он крепко, но нежно обнял её и прижал к себе, а в приоткрытое окно дышал тонким яблоневым колдовством тихий, озарённый лучами заката вечер.