Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      На Дубе в чертоге князя Ворона зрели два плода — золотой и серебристый. Они появились в миг зарождения сгустков колдовской силы Светланы и Берёзки и очень долго были крошечными, с горошинку, но теперь достигли размера обычного жёлудя. Это были Плоды Знания.       Никакие слова не могли достоверно и точно описать всё, что пережили Чернава и князь Ворон с самого первого мига возникновения их родительского замысла и до сегодняшнего дня. В этих Плодах было заложено всё: и вдохновляющее материнское начало кудесницы, и деятельная творческая сила её супруга; их созидающая любовь, их тревога и забота, их счастье и грусть в ожидании воссоединения. Капля за каплей, день за днём — всё откладывалось в Плодах памятью и сплеталось в сложный узор чувств, мыслей, образов. В полотно живого бытия.       На созревание Плодов требовалось время, потому и не сразу после победы над Врагом воссоединились Чернава и князь Ворон с дочками. Пришлось ждать, и это ожидание печалило кудесницу, ей не терпелось броситься к Берёзке и Светлане и поскорее всё им рассказать!       — Давай наберёмся терпения, радость моя, — уговаривал её князь Ворон. — Ты же знаешь: никакие слова, никакие разговоры и рассказы не способны заменить собой чудо Знания, которое содержится в Плодах. Слова могут всё испортить, а Плоды сделают всё правильно. Так, как надо.       Умом Чернава это понимала, но её материнскому сердцу приходилось нелегко. Часто она посылала белого ворона то к Берёзке, то к Светлане, и тот приносил им с князем Вороном картины из их жизни. Светлана, вскормленная молоком женщины-оборотня Невзоры, жила и подрастала в лесном домике со своей кормилицей и с Цветанкой, а также со своими молочными братом и сестрицей — Смолко и Лютой. Невзора родила их от разных отцов и воспитывала сама; гордая, суровая и самодостаточная, в своё время она прошла тяжёлую школу выживания и умела справляться с любыми трудностями. Обладала она и мудростью, и несгибаемой, как закалённый клинок, силой духа, на ней и держалось небольшое лесное семейство, главой которого она стала. Наружность её даже в человеческом облике могла устрашать робкие сердца: чёрная растрёпанная грива волос, угрюмые и густые, разросшиеся до висков брови, жёсткий взгляд, резкие черты лица, пересечённого шрамом наискосок. Один из её льдисто-голубых глаз немного косил, а на щеках росли косматые пучки шерсти. Словом, выглядела она весьма свирепо, но внутри этой не слишком привлекательной оболочки таилось сердце редкой человечности — чище, светлее и добрее, чем у некоторых двуногих существ. Она могла показаться простой и грубоватой, но вместе с тем в ней подкупала твёрдость и цельность. Не было в ней ни коварства, ни подлости, и привыкла она ходить прямыми дорогами, а не кривыми и хитрыми, извилистыми тропками. Нельзя сказать, что без Невзоры Цветанка совсем пропала бы; выживать и справляться с трудностями она тоже умела, но вот выкормить и вырастить Светлану в одиночку у неё вряд ли вышло бы.       Немалую помощь оказывала и женщина-кошка по имени Дивна — знатная белогорянка, приближённая княгини Лесияры. Одну из её дружинниц Цветанка пыталась спасти, когда та получила рану стрелой с наконечником из твёрдой хмари; увы, это оружие было для кошек-воительниц смертельным, и дружинница не выжила, но её начальница оценила поступок Цветанки. Увидев в лесном домике маленькую Светлану, Дивна захотела её удочерить, но потом, узнав историю появления девочки у Цветанки, всё же не стала их разлучать, однако с этого дня взяла Светлану под свою опеку. Она щедро снабжала девочку всевозможными съестными припасами, прекрасной одеждой и прочими нужными вещами, поила её водой из Тиши и купала в ней. Крепко привязалась Дивна к Светлане и полюбила её, как своё родное дитя; навещала она её очень часто, возилась с нею и играла, дарила подарки. Когда девочка подросла, Дивна стала брать её к себе в гости с помощью белогорского кольца, при этом ласковыми намёками уговаривая остаться насовсем. Богат и красив был дом покровительницы-кошки, да и с её дочками Светлана сдружилась, но покидать своё родное лесное жилище не хотела.       Однажды Дивна попыталась оставить девочку у себя, забрав у неё кольцо, без которого та не могла вернуться к своей семье оборотней, но тут же пожалела о своём поступке и раскаялась, видя горе и слёзы Светланы. Женщина-кошка вернула её домой и больше не пыталась похитить, и Светлана от всей своей доброй души простила её, а вот Цветанка с Невзорой после этого случая стали относиться к белогорской покровительнице девочки насторожённо. Хоть женщина-кошка и раскаялась, пообещав никогда подобного не повторять, прежнего доверия к ней у них уже не было, и это омрачило их отношения. Запретить Дивне дальше заботиться о Светлане они, конечно, не могли: будучи знатной особой, та обладала большими возможностями и властью, и, вспыхни между ними вражда, они ей проиграли бы; понимая это, они смирялись с присутствием Дивны в жизни девочки, но стали относиться к покровительнице холодно, без дружелюбия. Дивна не раз выражала сожаление по поводу их подпорченных отношений, и более отходчивая и великодушная Цветанка даже склонялась к возрождению прежней дружбы, но Невзора, питавшая резкую неприязнь к любого вида коварству и вероломству, оставалась непоколебима. Светлану, своего выкормыша, она очень любила и к попытке Дивны забрать девочку отнеслась жёстко и непримиримо. Тот, кто однажды утратил доверие суровой женщины-оборотня, на его восстановление мог уже не надеяться. Женщина-кошка просто перестала существовать для Невзоры и могла с тех пор рассчитывать с её стороны лишь на ледяную учтивость. Саму Светлану удручала такая непреклонность кормилицы, и она пыталась примирить их с Дивной, но Невзора, обычно ласковая с девочкой, на сей раз ответила резко:       — Говорю один раз и повторять больше не буду. Я на дух не переношу тех, кто ходит кривыми дорожками, мне с такими особами не по пути. Обман — это кривая дорожка, и того, кто пытается к нему прибегнуть, я не могу ни любить, ни уважать. Тебе, моя родная, я не запрещаю дружить с госпожой Дивной, но меня ты полюбить её не заставишь. Она неприятна мне, я ей не доверяю и доверять никогда не смогу.       — Но она же от всего сердца попросила прощения! — воскликнула Светлана с задрожавшими губами. — Она жалеет о том, что сделала! Я её простила, и ты прости, Невзорушка! Не держи на неё зла!       — Держать зло и не доверять — разные вещи, милая, — чуть мягче проговорила Невзора. — Тот, кто хотя бы раз поступил вероломно, уже не прям душою, а крив. А значит, способен на прочие дурные поступки. Верить ему я не могу. Ты, лапушка моя, коли любишь эту госпожу — люби, я тебе в этом препятствий чинить не стану. Но моего отношения к ней ты не изменишь. Можешь считать меня упрямой или жестокосердной — как тебе угодно. Не люблю я кривды. Такова моя душа, ничего с этим не поделаешь.       Светлана и Дивну любила, и Невзору, а потому очень огорчилась из-за того, что между ними не было мира. Светлая и чистая душа девочки стремилась к добру, любви и дружбе, а вражда между теми, кто был ей близок и дорог, действовала на неё подобно губительному заморозку. Она была ещё очень юной, ранимой и неокрепшей, и душевные переживания могли сильно овладевать ею. От жёсткого и непримиримого ответа Невзоры она вся сникла, побледнела, а её глаза угасли; не прошло и дня, как девочка захворала и слегла. При этом у неё ничего не болело, даже сильного жара не было, но с постели она подняться не могла и пребывала в каком-то полузабытье. Вскормленная молоком женщины-оборотня, она с самого рождения росла очень здоровой, ничего подобного с ней прежде не случалось, и её непонятный недуг всех очень обеспокоил и огорчил. В доме был оставленный Дивной запас воды из Тиши и туесок тихорощенского мёда, но и эти целительные средства толком не помогали.       — Светланушка, радость моя! — покачивая девочку в объятиях, сокрушалась Невзора. — Кровинка моя, дитятко! Что же с тобой? Скажи хоть словечко, родная моя!       Цветанка, окаменевшая от тревоги, растерянности и горя, могла лишь заглядывать в безжизненно-бледное лицо девочки и гладить её по волосам. Не сталкивались они прежде с какими-либо серьёзными хворями у Светланы, а если та и недомогала, от мёда с водицей всё как рукой снимало. Или Дивна светом Лалады недуг прогоняла. Только на женщину-кошку надежда и осталась.       К счастью, Дивна навещала Светлану часто, и долго ждать не пришлось. Щедро вливала женщина-кошка целебный свет Лалады, гладя всё тело девочки сияющими ладонями и приговаривая:       — Светланушка, дитя моё, звёздочка моя ясная! Ну же, давай, выздоравливай...       Девочка наконец приоткрыла глаза, и у всех немного отлегло от сердца. Помогал целительный свет, но улучшения происходили медленно, и пришлось Дивне очень долго пробыть у постели Светланы.       — Невзорушка... Госпожа Дивна... Помиритесь, прошу вас, — слабо простонала та. — Пусть не будет вражды между вами... Я вас обеих... люблю...       И девочка снова обессиленно закрыла глаза.       — Так вот отчего она занемогла, — хмурясь, промолвила Дивна. — Душа у неё чувствительная, хрупкая и нежная, как цветочек, и от большого огорчения может надломиться. Невзора! — Она вскинула серьёзный, обеспокоенный взгляд на женщину-оборотня, потом встала на ноги. — Я понимаю, почему ты меня недолюбливаешь, но я искренне, от всего сердца сожалею о том, что произошло. Это и меня саму гложет и огорчает, висит камнем на душе... Не стану искать себе оправданий, просто признаю, что поступила дурно. Норов у тебя крутой, а сердце — честное, прямое и твёрдое, но не будь столь непримирима к чужим ошибкам. Хотя бы ради Светланушки не руби сплеча! Я к тебе в друзья не набиваюсь, понимаю, что насильно мил не будешь, но давай хотя бы не будем врагами.       — Я и не начинала с тобой враждовать, госпожа Дивна, — промолвила Невзора глухо, сдвинув угрюмые, мохнатые брови. — Просто сердце моё не приемлет обмана и на дух не переносит, когда кто-то лукаво поступает. Меня волхв Барыка хитростью в свой плен заманил: прикинулся дедушкой, у которого якобы внучка в лесу потерялась, а я ему поверила, захотела помочь и попалась... Так он на меня своё заклятье и наложил, поймал в ловушку и держал на своём капище против моей воли. С тех пор к любому лукавству у меня неприязнь. А ты, госпожа Дивна, Светлану якобы в гости к себе позвала, а сама колечко у неё забрала и домой не отпускала. Что это, как не лукавство? Ты уж не обессудь, скажу без обиняков: я к тебе с опаской относилась с самого начала, с первого дня, как только ты появилась у нас и пожелала удочерить Светлану. Я была против этого и сейчас против, потому что их с Цветанкой нельзя разлучать! У тебя хоть другие дочки есть, а Светланушка у Цветанки одна-единственная, она её душу исцеляет и ожесточиться не даёт. Она для неё — лекарство и источник света, нельзя Цветанку этого лишать! Я понимаю, что сила на твоей стороне, и ежели ты захочешь, то сможешь просто забрать у нас Светлану под угрозой своего белогорского меча... И нам приходится с этим мириться, потому что воспрепятствовать тебе видеться с нею мы не сможем.       Дивна с горечью покачала головой.       — Невзора, о чём ты?! У меня и в мыслях не было поднимать оружие ни на одну из вас! Я никогда не забрала бы Светланушку силой, потому что она любит вас, и разлука с вами сделает её несчастной. Не скрою, я хотела бы, чтобы она жила со мной; при этом я не препятствовала бы ей видеться с вами и навещать сколь угодно часто, но только в том случае, если бы она сама этого захотела. Но она выбрала вас, и её выбор я должна уважать, потому что люблю её так же сильно, как и вы. Её счастье для меня важнее и выше моих желаний, поэтому я и отпустила её домой. Да, признаю, я оступилась, но её великодушное и доброе сердечко простило мне мой дурной поступок, чему я безмерно рада. Я не могу заставить вас с Цветанкой полюбить меня, вы просто терпите меня и позволяете мне видеться со Светланушкой, и я признательна вам за это. Никакого насилия я не стала бы применять, об этом и речи не шло никогда! То, что у меня есть белогорский меч, вовсе не значит, что я стану пускать его в ход против вас. Я сражалась им с врагами, которые вторглись в наш мир из Нави, но вы — не враги, мне незачем поднимать на вас оружие. Более того, это было бы преступно и бесчестно! Я уважаю тебя, Невзора, и мне жаль, что ты настолько скверного мнения обо мне.       Послышался стон Светланы, и женщина-кошка снова присела около неё, сжав её руку в своих ладонях. Глядя на неё с нежным состраданием и тревогой, она тихо промолвила:       — Я с тобой, радость моя любимая. С тобой. Мы все с тобой. Никто не враждует и не будет враждовать, всё хорошо.       Дивна осталась ночевать в домике, чего прежде обычно не делала; она просто не могла покинуть Светлану, не убедившись, что с ней всё в порядке. Время от времени она вливала в неё свет Лалады, гладила по волосам и вжималась губами в её лоб. Невзора не произносила ни слова и была чернее тучи — с сурово сжатым ртом и сдвинутыми бровями, но только слепой не увидел бы, что под этой мрачной бронёй её сердце терзалось и болело о Светлане. Пока Дивна не смыкала глаз, сидя около девочки, Цветанка позвала Невзору выйти на пару слов во двор.       — Ну, чего тебе? Говори, — угрюмо буркнула женщина-оборотень, когда они вышли на свежий воздух, где немыми слушателями их разговора были только лесные деревья.       — Вот что, — вперив в неё пристальный взор с жёлтыми огоньками в глубине зрачков, решительно проговорила Цветанка. — Госпожа Дивна с тобой учтиво да мягко разговаривала, по шёрстке тебя гладила, потому как шибко воспитанная она. А я — невоспитанная, поэтому поглажу против шёрстки, скажу прямиком, без любезностей да поклонов: ты, голубушка, не перегибай палку-то! Упёрлась рогом — и всё, с места тебя не сдвинешь! Кривды она, видите ли, не переносит... Ишь, правдолюбка выискалась! Ну, оступилась госпожа один раз, ошиблась — что ж её теперь, в негодяйки распоследние записать?! А все её остальные добрые дела не считаются, что ли? Ведь она столько хорошего для Светланки сделала и продолжает делать! Ты, подруга, в своём правдолюбстве уж больно резкая, из-за одной ошибки готова всё доброе перечеркнуть! Нехорошо это, неправильно. Ты сама рассуди: все оступаются и ошибаются, нет на свете такого человека, чтоб безупречно чистеньким был да правильным! Нету такого человека и не было никогда! Не уважает она, видите ли, лукавство... А меня что, тоже не уважаешь и не любишь? Я ведь тоже, коли твоими глазами поглядеть, ой как небезупречна! Ты вспомни, как мы с тобой впервые встретились! Как ты пришла на мой зов, который тебе показался скулежом раненого щенка! Как я тебе курицу подсунула с «начинкой», пропитанной отваром яснень-травы... Это что — не хитрость, не лукавство? А ведь я ещё и похуже того поступала. Воровала я и убивала. Кровь четверых на моих руках! Хоть и скверные то были людишки, дрянные, но всё ж убийство есть убийство. Кровопролитие. Спроси кого угодно — разве это добрые поступки? Нет, дурные! А ещё я за парня себя выдавала, притворялась — тоже лукавство, которое ты так ненавидишь. Ежели рассуждать по-твоему, то я — никудышная и безнадёжная мерзавка, которая столько зла наворотила, что и лопатой не разгребёшь. А что доброго я в жизни сделала? Это, конечно, не мне судить, а людям, но всё ж найдётся и хорошее. Сирот, к примеру, кормила в Гудке. Тебя вот из колдовского плена у Барыки освободила. Навиев из Зайкова прогнала и людям припасы, врагами отобранные, вернула. Может, и ещё что-нибудь доброе невзначай сделала, не припомню уж... Я добру своему счёт как-то не вела, надобности в том не было. Ну, и что? Какова я, по-твоему? Из каких поступков я состою? И из добрых, и из худых. Всего во мне намешано — и худого, и хорошего! Думаю, худого даже больше. Почему же ты меня не презираешь, как госпожу Дивну? Я-то уж точно презрения и порицания больше заслуживаю, нежели она! Что-то, Невзорушка, тут не сходится, неувязочка выходит. Тебе так не кажется, м-м? — Цветанка прищурилась, мерцая в ночном мраке жёлтыми, волчьими огоньками глаз. — Или тут ещё что-то кроется, а? А может, ты просто Светланку к госпоже Дивне ревнуешь? Может, в этом всё дело? Ну, так ты, голубушка, тогда правдолюбием-то не прикрывайся, шибко правильную из себя не строй... Коли ты правду-матку так любишь — ну, так и скажи как на духу: так и так, мол, ревную. Дескать, не нравится мне, что Светланка эту кошку любит. Вот это-то правдой и будет, голубушка!.. А все эти твои «не терплю лукавства» — это всё прикрытие, красивая оболочка! А то, что внутри, под оболочкой — далеко не такое красивое. Очень даже неприглядненькое. Правдолюбство — одно, а ревность — немножечко другое! Ты просто этот случай как повод использовала, чтоб свою ревность покрасивше обставить, в приличную «одёжку» её обрядить. Потому что в ревности сознаться — совсем даже не почётно, а постыдно! Вот так-то, Невзорушка. Так что ты над госпожой Дивной не превозносись, поскольку ты, дорогуша, и сама тоже не без изъяна. Все мы не без изъяна, а потому к слабостям чужим относиться должны снисходительнее. А безупречности добиваться нам надо, в первую очередь, от себя! И только от себя! И только после этого чего-то от других требовать! Чем госпожу Дивну в лукавстве упрекать, ты прежде свою собственную гордынюшку уйми! Вот тогда и разговор толковый будет! Правдивый, как ты любишь!       И Цветанка подытожила своё пылкое обличительное высказывание выразительно вскинутым и упёртым в грудь Невзоры указательным пальцем; её ноздри подрагивали, глаза пронзительно и колюче сверкали, а лицо приобрело суровое и жёсткое выражение. Она редко такой бывала, природное неунывающее жизнелюбие смягчало её облик, придавая ему весёлость и улыбчивую хитрецу, но сейчас обеспокоенность недугом Светланы выудила наружу иные её свойства и чувства, выпустила их на волю, и они разыгрались, выплеснувшись весьма хлёстко. Невзора на протяжении этой речи сопела и по-звериному подрагивала верхней губой, но не перебивала, а когда Цветанка закончила, она рыкнула:       — Ну и иди, целуйся со своей госпожой Дивной, коли она тебе так люба! А я — на охоту! Нам, между прочим, что-то жрать нужно, калачами белогорскими сыт не будешь.       Сбросив одежду, Невзора перекинулась в волчье обличье и чёрной мохнатой тенью исчезла в ночном лесу. Последнее язвительное замечание было камнем в огород Цветанки, которая порой тоже лакомилась чудесными белогорскими яствами. Не так чтоб много — совсем чуть-чуть, Светлану она ни в коем случае не объедала, но всё ж водился за ней такой «грешок». Чаще всего именно девочка её и угощала от своей щедрой и доброй души, а Цветанка не отказывалась. Невзоре Светлана тоже то калач, то пряник попробовать предлагала, то медку тихорощенского ложечку подносила, но женщина-оборотень гордо отвергала «кошачью» снедь.       Проводив Невзору взглядом, Цветанка вздохнула и покачала головой. Когда она вернулась в домик, Светлана тихим, слабым голоском спросила:       — Цветик... А где Невзорушка?       — На охоту ушла, родненькая моя. — Цветанка склонилась над девочкой, ласково скользнула ладонью по её чуть влажным от испарины волосам, поцеловала в лоб. — Не тревожься, всё хорошо.       Она уселась на пол около лежанки, прислонившись спиной к стене и откинувшись на неё затылком, и уставилась в потолок, на который маленькая масляная плошка отбрасывала тусклый, коптящий свет. Светоч потрескивал, подрагивая язычком пламени, а Дивна, всё так же сидевшая на краю постели Светланы, проговорила смущённо, как бы извиняясь:       — Дверь была неплотно прикрыта... И я кое-что невольно услышала из вашего с Невзорой разговора. Ты и впрямь полагаешь, что она просто ревнует?       Цветанка испустила долгий вздох.       — Думаю, не без этого. Да и гордая она очень — считает, что Светланку мы и сами прокормить смогли бы, без твоей помощи... Ты не серчай, госпожа Дивна, нрав у Невзоры всегда нелёгким был — с самых юных лет. Она не любит много о себе говорить, но кое-что я от неё самой слыхала. Ещё до того, как оборотнем стать, в своей семье она наособицу была, ни с кем из родных не дружила, только одну младшую сестрицу Ладушку любила больше всего на свете. Умерла Ладушка, и на сердце Невзоры глубокий шрам от утраты остался. А ещё зловредный волхв Барыка её в плену у себя держал, по-всякому над ней измывался, из её крови снадобья делал... Одним словом, крепко ей в жизни досталось, мало кто из таких испытаний прежним выйдет... И так-то не слишком уживчива была, а стала и вовсе бирюком угрюмым. Плохо она с другими уживается, не любит, когда противоречат ей. Чуть что не по ней — огрызается, шерсть щетинит. Нрав у неё такой — бирючий, колючий... Что поделать! Но нутро у неё не злое, просто заковыристая она, трудно с нею поладить. Крепкий она орешек — кто к ней подхода не знает, тот зубы об неё обломает.       — Это ясно, — вздохнула Дивна. — Вижу давно, что к ней на кривой козе не подъедешь.       Она поднялась, мягкой уверенной поступью прошлась по домику — стройная, рослая, в туго подпоясанном и богато расшитом белогорском кафтане, украшенном золотом, жемчугом и бисером. Её русые волосы крупными волнами обрамляли её высокий лоб и прикрывали сзади шею, а кончики кошачьих ушей чуть выглядывали между прядями. Встав у тёмного оконца и скрестив на груди сильные руки, на которых под тканью кафтана проступали красивые и крепкие мышцы, она проговорила:       — Я дружбы этой строптивой волчицы и не добиваюсь, ежу понятно — насильно мил не будешь. Но Светланушка из-за всего этого горюет и хворает — вот что меня беспокоит. Коли бы не это, я бы на примирении с Невзорой и не настаивала: не любит меня — ну и не надо, я не сундук с золотом, чтоб всем нравиться... Только из-за Светланушки тревожусь.       Её стройные, точёные ноги в чёрных сапогах с золотыми кисточками были расставлены на ширину плеч, она задумчиво теребила волевой подбородок с ямочкой, глядя в бархатную темноту ночного леса за окошком. Кафтан облегал её сильную спину, подчёркивая величавость осанки, а на пальцах мерцали драгоценные перстни. Прекрасна была женщина-кошка обликом, ясна глазами, а голос её рокотал, точно водопад горный, но сейчас, оглядываясь на охваченную болезненной дремотой Светлану, она старалась говорить приглушённо, мягко, чтоб её не потревожить. Упорным оказался недуг, всё никак не желал уходить, и даже целительный свет Лалады, который Дивна вливала в девочку в больших количествах, не слишком продвинулся в её лечении. Женщина-кошка приходила к выводу, что хворь сия имела душевное происхождение: дух влиял на тело, и тяжёлые переживания вызывали телесное нездоровье. А с такими недугами было гораздо труднее справиться: плоть скорее поддавалась врачующему воздействию, а вот с душой возникали порой сложности.       — Дайте мне мой платок серебряный, — в полузабытье простонала Светлана.       Цветанка встрепенулась, порылась в сундуке и достала свёрнутый платок, который когда-то вручила Невзоре загадочная кудесница в серёжках-шишечках. Эта же самая кудесница появлялась и раньше, подарив Нежане закваску для хлеба, и та чудесная закваска до сих пор была жива, хозяйственная Светлана её сохраняла и возобновляла, всякий раз добавляя к свежей опаре ложку предыдущей. А уж какой хлеб великолепный на ней получался! И вкусный, и духовитый, а сытный такой, что один ломоть съешь — на весь день наешься, и сил от него знатно прибавлялось. Словом, тут явно без некой волшбы не обошлось. Уже давно тёплым и грустноватым, ёкающим чудом жила в сердце Цветанки догадка о том, кем могла являться эта кудесница, и порой солёная дымка слёз заволакивала её глаза при мыслях о ней.       Она набросила на Светлану лёгкую серебристую ткань со скромным цветочным узором. Когда девочка была совсем крохой, платок служил ей одеяльцем, она под ним быстро успокаивалась и засыпала с улыбкой, будто кто-то родной её обнимал. Вот и сейчас на её лице забрезжил тихий, слабый свет: она улыбалась сквозь дрёму.       — Какая чудесная вещица, — шёпотом проговорила Дивна, трогая уголок платка. — Что это за ткань? Ни на лён, ни на шёлк не похоже.       — Неведомо мне сие, госпожа, — также вполголоса ответила Цветанка. — Но платочек этот, конечно, не простой — волшебный. Его одна добрая кудесница Светланушке подарила.       — Что за кудесница? — Дивна осторожно касалась пальцами вышитых на загадочной ткани цветов, и те серебристо мерцали. От них шло приятное, живое тепло, словно это вовсе и не ткань была, а... человеческое тело. Задумчиво сдвинув брови, женщина-кошка добавила: — От цветов чувствуется женская сила, а сам платок излучает мужскую. Занятная, очень занятная вещица!       Цветанка описала наружность волшебницы. Дивна озадаченно покачала головой:       — Нет, не встречала такую. И не слыхала о ней.       — Светланушка всегда очень любила этот платок, — сказала Цветанка. — С самого детства она им дорожит.       — Видимо, не зря дорожит, — проронила Дивна, и тень раздумий лежала на её сдвинутых бровях. Но своих мыслей она не высказала.       Тем временем Невзора вернулась с охоты — весьма удачной, надо сказать. Она добыла оленя и сама уже успела насытиться, а остатки принесла домой. Заглянув в домик, она негромко позвала своих детей:       — Смолко, Люта! Я еду принесла.       Её смуглый сын и белокурая дочка тут же с воодушевлением бросились во двор, где их ждала сытная трапеза. Перекинувшись в волчат, они принялись с урчанием отрывать зубами куски мяса, а Невзора приговаривала ласково:       — Кушайте, кушайте, ребятушки.       Цветанка с усмешкой сказала Дивне:       — Ишь, гляди-ка... Детей-то есть позвала, а я — будто пустое место! Это она так норов свой показывает. Обиделась... Видать, попала я в точку! Чего ж на правду-то обижаться? Ну, ладно, ничего — перетопчусь сегодня как-нибудь... Объедки, коли останутся после них, не нужны мне. Я, вон, хлебушком на волшебной закваске обойдусь, с ним голодной не останешься! Сама бы на охоту сходила, да Светланушку не хочу оставлять.       Она открыла хлебный ларь, достала круглую буханку, разломила пополам; налив в кружку ягодной воды (подслащённого мёдом морса из лесных ягод), принялась есть. Угостила она тем же самым и Дивну.       — Славный хлебушек, добрый, — отведав, похвалила женщина-кошка. — Пожалуй, не хуже нашего, белогорского будет! А может, даже и получше.       — Ну, ещё бы! — с набитым ртом проговорила Цветанка. — Истину тебе говорю, госпожа Дивна: хлебушек сей такой сытный, что на одном ломте можно без забот целый день бегать и ни разу больше не проголодаться! Закваску для него тоже та кудесница дала.       И Цветанка вздохнула о доброй волшебнице, далёкой и недосягаемой, но светлой и манящей, как ясная звёздочка в небе. Увидеть бы её снова!.. Упасть бы на колени, обнять, прижаться головой и со слезами просить прощения за всё-всё... За все глупости, которых несметное множество наворотила, за непоправимые беды, в которых виновата, за дурные слова, которые небрежно и легкомысленно бросала. За то, что добра маловато творила, а худым делам больше предавалась... За всё, отчего на сердце вскипала горько-солёная боль, вымаливала бы Цветанка прощения у этой светлой кудесницы, да где ж её найти? Где, какими тропками-дорожками та теперь ходит?       Сытые Смолко с Лютой не стали возвращаться в домик, а улеглись в зверином обличье для переваривания еды прямо во дворе. Невзора не стала загонять их внутрь: солнце взойдёт — сами спрячутся. Глаза лесных оборотней пока всё ещё не переносили яркого света, тогда как оставшиеся после войны в Яви навии давно прибегли к целительному камню Рамут, чтобы обрести способность к дневной жизни. Но лесной народ жил обособленно и держался в стороне как от людей, так и от своих собратьев из Нави, а потому это чудотворное средство прошло мимо них. Впрочем, близился миг, когда их глаза приспособятся к свету сами; это произойдёт спустя некоторое время после изменений в Нави — усиления света Макши и исчезновения воронки в небе.       Светлана крепко заснула под волшебным платком, и её не беспокоили. Невзора, делая вид, что женщины-кошки не существует, приблизилась к лежанке и склонилась над девочкой. Сквозь хмурое выражение её сурового лица, в котором оставалось много дикого и звериного даже в людском облике, светлым лучиком мерцало нежное беспокойство о дорогом её сердцу выкормыше. Какие думы бродили в её растрёпанной черноволосой голове, какая борьба происходила в её душе? Слова Цветанки её, несомненно, уязвили, но признать в них зерно правды ей мешали упрямство и гордость. А гордость, помноженная на её от природы неуживчивый, жёсткий и несговорчивый нрав, становилась серьёзной преградой для внутренних изменений. Приходилось переступать через себя, пересматривать убеждения, взвешивать и переоценивать свои устоявшиеся ценности, а этого Невзора с юных лет терпеть не могла. Мирно сосуществовать и уживаться она соглашалась только с теми, кого искренне любила, а таковых было очень мало — по пальцам перечесть. И Дивна в их число явно не входила. Несколько лет Невзора терпела присутствие белогорской покровительницы в жизни Светланы, и это было большой уступкой с её стороны, почти подвигом — с её-то неподатливым нравом! При этом она постоянно была настороже и ждала от женщины-кошки подвоха, и то, чего она подспудно опасалась, случилось. И терпение Невзоры, и без того натянутое тугой стрункой, лопнуло.       А теперь вот Светлана просила её сделать невозможное — опять примириться с Дивной, которую Невзоре, если сказать совсем уж откровенно, хотелось просто вышвырнуть отсюда — вместе со всеми её белогорскими лакомствами, подарками, одёжками-обувками и прочей чепухой. Могла бы девочка обойтись без всей этой роскоши? Да легко. Хлеб на волшебной закваске удовлетворял все потребности, вдобавок к этому оборотни добывали мясо, рыбу и ягоды с орехами, поэтому великолепные белогорские яства можно было причислить к излишествам. Одёжку для Светланы они и сами раздобыли бы; да, пусть поскромнее, но всё же оборванкой девочка не ходила бы. Зачем ей вообще была нужна эта покровительница? Ответ напрашивался сам — просто потому что так хотелось Дивне. Она привязалась к Светлане и лелеяла мечты забрать её к себе окончательно, а этого допускать не следовало. Ревность? Возможно, Цветанка была отчасти и права, но лишь отчасти. Вовсе не это Невзора считала главной причиной их с Дивной натянутых отношений. Главная причина состояла в том, что Цветанка нуждалась в Светлане, чтобы не ожесточиться душой, и разлучить их было бы просто преступно. Да, Дивна вернула девочку домой и как будто раскаялась в своём поступке, заверив, что больше такого не повторится, но можно ли было доверять её словам? В конце концов, это лишь слова. Сегодня женщина-кошка сказала так, а завтра могла и передумать.       Однако в своих рассуждениях Невзора оценивала Дивну лишь с точки зрения практической пользы для девочки. Еда, подарки, одежда — это всё относилось к телесной, вещественной стороне, а духовную женщина-оборотень упускала. Ей отчего-то не приходило в голову, что Светлана может любить Дивну просто ради неё самой, а не из-за той заботы, которую та о ней проявляет. Сама Невзора мало в ком нуждалась, и ей, самодостаточной, нелюдимой и замкнутой, с лихвой хватало общества очень узкого круга самых близких — собственных детей и Цветанки, а потому ей трудно было представить, что у кого-то могли быть иные потребности. Ей, ограниченной собственными представлениями, нелегко было выйти за их рамки и «дозреть» до мысли, что Светлана нуждалась не столько в подарках и белогорских яствах, а в общении с покровительницей, в её душевном тепле, ласке, мудрости и любви. В Белых горах Светлана могла дружить с дочками Дивны и прочими обитательницами этого края, расширять круг своих знакомств, всесторонне познавать жизнь, в конце концов. Уединённое и замкнутое пространство лесного домика отнюдь не способствовало её развитию, а ограничивало и тормозило его. И вот это-то Невзора никак и не могла взять в толк. Просто ей самой было достаточно того, что она имела, её такая жизнь вполне устраивала, и мысль о том, что девочке требовалось что-то большее, не укладывалась в её голове.       Мало-помалу близилось утро, густой непроглядный мрак за окном сменяла синева предрассветных сумерек. Днём оборотни обычно отдыхали, прячась в домике и забираясь на полати под потолком — подальше от окон. Передний край полатей закрывался плотными занавесками, чтобы свет не беспокоил спящих. Светлана была дневным созданием и в светлое время суток занималась домашними делами; при этом она старалась не слишком шуметь, но её возня оборотням и не мешала, напротив — эти звуки были привычны и действовали на них умиротворяюще. Чтобы не греметь горшками и прочей утварью, посуду мыть девочка ходила к ручью, который протекал неподалёку от домика. Но сегодня было непривычно тихо: Светлана лежала в постели, укрытая серебристым платком, и дремала в полузабытье. Сердце Невзоры ныло и болело, разрываясь от горя; она всё на свете отдала бы, чтобы снова услышать лёгкую поступь юной хозяюшки и знакомые, ставшие родными и милыми звуки её деловитой возни по дому. Но что она могла для этого сделать, как помочь, как исцелить дорогую девочку? Помириться с Дивной? Её гордая, строптивая душа восставала против этого, внутренний зверь щетинил загривок и рычал.       Но что, если это было единственное средство для исцеления Светланушки, а иных способов не существовало? Как быть? Неужели обречь её на угасание? А если проклятая хворь возьмёт верх, и девочки не станет? Нет, только не это! Одолеваемая этими тяжкими думами, Невзора долго ворочалась с боку на бок, вслушиваясь в непривычную тишину — такую горестную и ужасную, разрывающую сердце.       Лежала она, лежала, гоняя в голове невесёлые мысли... Дрёма подкралась невидимым зверем на мягких лапах и всё же качнула её раз-другой, словно дитя в колыбели, а потом незаметно, но властно взяла её в свои ласковые, целительные объятия. Едва глаза женщины-оборотня сомкнулись, как она вдруг очутилась в ночном лесу, полном духов-светлячков. Перед ней раскинулась укромная, спрятанная среди могучих старых деревьев полянка, где эти существа резвились в траве и древесных кронах, а посередине стояла невысокая и хрупкая, излучающая мягкий переливчато-радужный свет фигурка. Сердце Невзоры ёкнуло: она узнала ту самую кудесницу, которая когда-то вручила ей волшебный платок для Светланы. Её белый наряд мерцал и переливался золотыми узорами вышивки, с плеч ниспадал светло-зелёный плащ, а голову венчала корона из белого золота, будто свитая из сплетённых в кружево стеблей вьюнка. Глаза кудесницы обнимали сердце Невзоры ласковой и мудрой звёздной бездной, и невольно хотелось склонить перед ней колени, словно перед неземным божеством. Величие этого божества не подавляло, не запугивало, но окутывало душу светлым трепетом и приподнимало над обыденностью, точно на крыльях.       «Невзорушка, — нежно прозвенел её голос, и кудесница протянула к потрясённой волкоженщине маленькую руку с тонкими пальчиками. — Подойди ко мне, послушай меня...»       Зачарованная, потрясённая, околдованная Невзора приблизилась, и трава шелковисто и нежно защекотала её склонившиеся колени, а лёгкая ручка волшебницы легла на её встрёпанную черноволосую голову с материнской нежностью — нежностью, которой Невзора не знала в своей семье. Её собственная родительница только и делала, что упрекала её и ругала — дескать, чуднáя она, «не как все люди». Да, Невзора была иная, непохожая на прочих, а инаковость часто преследуется и отторгается обществом... Общество на инаковых давит, угрожает: «Ты странный, ты непохож на нас... Может, ты опасен? Стань таким, как все, иначе мы тебя прогоним или уничтожим!» Даже в родной семье её не принимали — все, кроме любимой сестрицы Ладушки, ныне, увы, покойной. Удивительная кудесница Невзору не судила, не гнала и не насмехалась, принимая целиком со всеми причудами, со всей её инаковостью — такой, какова она была, и дарила ей безусловную материнскую ласку своих звёздных глаз и нежность своих мягких ладошек. Пальцы волшебницы чесали Невзору за ушами, а улыбка проникала в сердце освежающим, целительным снадобьем.       «Невзорушка, дорогая моя! Благодарю тебя за то, что не оставила Цветанку в беде и вскормила Светлану своим молоком, — серебристым ручейком журчал её голос. — Эта девочка — будущая могучая кудесница, она была рождена для множества добрых дел и прекрасных чудес. Но чтобы эти добрые дела и чудеса стали возможными, она должна развиваться и учиться, впитывая краски мира и познавая многие премудрости. Если она насовсем останется с вами в лесном домике, она будет лишена необходимых знаний и опыта. Ей нужно подниматься выше, поэтому прошу, не удерживай её. А за Цветанку не бойся, её душа не ожесточится. Они со Светланой не разлучатся и навсегда останутся близкими и родными друг другу. И тебя саму она тоже никогда не забудет. Не тревожься, всё будет хорошо! Поэтому прошу тебя, не ограничивай жизнь Светланы маленьким мирком вашего лесного домика, она нуждается в большом мире, её выход в него неизбежен. А Дивне ты можешь вполне доверять, она осознала свою ошибку и искренне раскаялась. Тебе даже есть чему у неё поучиться, да-да! Она любит Светлану и ставит её счастье и благо превыше своих собственных желаний; понимая, что сделает девочку несчастной, насильственно разлучив с вами, она отказалась от намерения забрать её к себе. Соблазн был велик, и Дивна сперва поддалась ему, но осознала дурную природу и вредоносность такого поступка. Она думает о благе Светланы и руководствуется им, так почему бы и тебе не сделать то же самое? Поставь любовь превыше гордости и упрямства! Ведь любовь — это самая главная движущая сила твоего человеческого сердца... Более того, это самая могущественная сила во Вселенной!»       Невзора с удивлением увидела, как из её собственной груди выскользнул прозрачный цветок с множеством прекрасных лепестков, которые излучали переливчато-радужный свет; кудесница, улыбаясь, вынула из своей груди точно такое же чудо и коснулась им цветка Невзоры. Волкоженщина ощутила волну невообразимой нежной сладости, которая плащом из колдовских мурашек окутала её и заключила в восхитительные, любящие и всепрощающие, мудрые объятия.       «Кто ты, прекрасная кудесница?» — только и смогла пробормотать Невзора, окончательно покорённая и застывшая в трепещущем восхищении.       «Я — Древослава, хранительница Древа Любви, — ответила сияющая волшебница, мерцая любящей звёздной бесконечностью своего взора. — Но когда-то меня звали Чернавой Евтихиевной, а Цветанка знает меня под именем бабушки Чернавы. Прошу тебя, подумай над моими словами. И позволь сияющему чуду любви в своём сердце руководить твоими поступками и помыслами! Свет этого чуда — путеводный, он прогоняет тьму и указывает верную дорогу».       С этими словами кудесница прильнула поцелуем ко лбу Невзоры, и та, охваченная бубенчатыми отголосками удивительного сна, кубарем свалилась в явь. Обнаружив себя на своей лежанке на полатях, она ещё долго не могла пошевелиться. Ей казалось, что малейшее движение могло спугнуть и прогнать светлое колдовство, к которому ей довелось прикоснуться, и она даже дышать боялась.       Любовь... Прекрасный хрустальный цветок, качая головкой, звенел у неё под рёбрами и шептал: «Отпусти... Отпусти Светлану в большой мир! Ей это необходимо. Если ты сама в этом мире не нуждаешься, это не значит, что он не нужен больше никому». Испустив тихий вздох, Невзора откинула занавеску и мягко спрыгнула с полатей. Заходящее солнце уже едва румянило верхушки деревьев, и голубоватый вечерний свет не беспокоил глаз.       Первым делом Невзора склонилась над Светланой. Та по-прежнему лежала под серебристым платком, но её лицо уже не казалось таким болезненным и страдальческим: казалось, она спала обычным здоровым сном. Женщина-кошка стояла у оконца, скрестив руки на груди, и её длинные тёмно-русые ресницы были задумчиво опущены, а брови озабоченно и печально сдвинуты. Услышав за спиной прыжок Невзоры с полатей, она не обернулась, но её опушённое шерстью кошачье ухо чуть двинулось.       — Госпожа Дивна, — вполголоса окликнула её Невзора. — Дозволь сказать тебе пару слов.       Женщина-кошка повернулась к ней лицом; её взгляд был серьёзным, спокойным и выжидательным, без тени недоброжелательства или вражды.       — Слушаю тебя, — также вполголоса отозвалась она.       — Я тут лежала, так и сяк размышляла, — начала Невзора после некоторой заминки. — Думаю, ради Светланушки нам с тобой следует примириться. Не могу сказать, что я воспылала к тебе любовью и жажду твоей дружбы, но отныне постараюсь относиться к тебе без вражды и недоверия. Не серчай и ты на меня... Прости, коли чем обидела.       И она протянула Дивне когтистую руку. Женщина-кошка, выслушав её, задумчиво улыбнулась.       — Пожалуй, мы с тобой слишком разные, чтобы дружить... Но есть у нас и кое-что общее, и это — любовь к Светланушке и помыслы о её счастье. Давай из этого и будем исходить... Полагаю, на этой благодатной почве может произрасти что-то доброе.       И Дивна, взяв протянутую руку, крепко её сжала. Послышался тихий вздох: это пробудилась Светлана. Открыв глаза и потянувшись, она села в постели; увидев соединённых рукопожатием Дивну и Невзору, она обрадованно воскликнула:       — Вы помирились! Как хорошо! А я так славно под моим любимым платочком выспалась... Кажется, мне полегчало!       Невзора первая сгребла девочку в объятия и прижала к себе.       — Дитятко моё... Счастье моё, цветочек мой волшебный... Как ты нас всех напугала! Не хворай больше, прошу тебя!       Светлана с серебристым смешком расцеловала её, нежно потеребила за уши и почесала пучки густой клочковатой поросли на щеках.       — Всё хорошо, Невзорушка. Недуг меня отпустил... Сильно он меня придавил, точно плита каменная, холодная и страшная... Не вздохнуть мне было под нею, не пошевелиться. Но теперь уже всё прошло, не тревожься!       Одной рукой обнимая Невзору, вторую она протянула Дивне, и женщина-кошка прижала её пальчики к своим губам. Её взгляд сиял радостью, тень тревоги и печали покинула её высокий светлый лоб, и она расцеловала улыбающееся личико Светланы. Девочка была ещё немного бледной, но живой блеск вернулся в её глаза, и она переводила счастливый взгляд с Дивны на Невзору и обратно. Тем временем проснувшаяся Цветанка соскочила с полатей.       — Светланушка! Ты и впрямь выздоровела?! А я сквозь сон твой голосок слышу и счастью своему не верю...       Светлана с улыбкой протянула руки и к ней. Цветанка сгребла её и закружила по домику, пританцовывая от неукротимой радости, а девочка, обнимая её за плечи, хохотала звонким бубенчиком, и её смех был самым прекрасным и жизнеутверждающим звуком, который когда-либо раздавался в этих стенах. Дивна широко и лучезарно улыбалась, а уголок суровых губ Невзоры тронула усмешка — тонкий лучик света, пробившийся сквозь угрюмые тучи.       Несколькими днями позже, в таких же мягких вечерних сумерках Цветанка сидела на крылечке, а уже совсем поправившаяся Светлана орудовала ножницами и расчёской. Затылок и виски она стригла коротко, отрезая всё, что выступало над зубьями плотно прижатой к голове расчёски, а сверху оставляла шапочку прядей подлиннее. Самым длинным был чубчик, который вился озорной волной. У Цветанки из-за ночного образа жизни не было возможности посещать рыночного брадобрея в городе, а отрастающие волосы её раздражали, когда начинали лезть в глаза. Сперва она пыталась стричь себя сама, но получалось несуразно и неровно, особенно сзади; Невзора тоже мало чем могла помочь — у неё получалось немногим лучше. А вот у подросшей Светланы оказался прирождённый дар, и она сделала Цветанке нужную стрижку с первого раза. Цветанке стоило только описать, что она желает видеть у себя на голове, и показать, как стричь под расчёску, и девочка тут же сообразила, что к чему. Она со своих пяти лет стригла Цветанку каждые два-три месяца, и так ловко у неё это получалось, что и к городскому мастеру ходить не требовалось.       Ножницы щёлкали, а Люта стояла рядом и держала светильник-плошку: в сумерках было уже плоховато видно, а днём по понятным причинам Цветанка из домика выйти не могла. Вернее, могла, но только зажмурив глаза. Иногда они так и делали, чтобы не прибегать к дополнительному освещению по вечерам: Цветанка зажмуривалась, Светлана выводила её на крылечко, помогала усесться и приводила в порядок её волосы. А в пасмурные дни можно было и не зажмуриваться, хотя глаза всё равно немного покалывало: даже рассеянный свет, приглушённый облаками, был довольно ярким.       Закончив со стрижкой Цветанки, Светлана усадила на её место Люту и принялась расчёсывать её золотисто-белокурые волосы, которые та унаследовала от своего отца Ойхерда — навия-воина, выбранного Невзорой «на племя». Уж очень хорош был собой, а Невзоре в то время дочку хотелось, вот она и решила, что от такого отборного красавца и девочка родится хорошенькая. Так и получилось. А что потом стало с самим Ойхердом, выжил ли он или пал в бою — этого никто не знал. Впрочем, Невзору и не заботила его дальнейшая судьба; главное, она получила от него, что хотела — красавицу-дочурку.       — Ты так нежно расчёсываешь, Светланушка, — сказала Люта. — Матушка так не умеет. Она вечно мне волосы больно дёргает...       У Светланы с кончиков пальцев слетали едва заметные крошечные искорки: её колдовская сила уже пробуждалась, и кое-какие чудеса она уже начинала понемножку творить. Получалось это у неё само собой, по какому-то наитию. Вот и сейчас после расчёсывания волосы Люты не только волшебным образом распутались, но и стали мягкими, шелковистыми, а главное — чистыми. Искорки волшбы очищали их от любой грязи, пота и кожного сала, а также придавали им тонкий цветочный запах.       — М-м, ландышами пахнет, — проговорила довольная Люта, понюхав свою вновь заплетённую косичку.       Следующим на расчёсывание сел Смолко. Своими тёмными, жёсткими и непослушными волосами он уродился в Невзору, но и с ними Светлана ловко управлялась. Височные прядки она заплетала в тонкие косицы, которые можно было собрать на затылке, чтобы густая грива не лезла в лицо. Смолко тоже любил подставлять свою голову под чудотворные руки молочной сестрицы: уж очень неласковыми и неловкими были пальцы родительницы, не умела она так нежно, быстро и безболезненно приводить его волосы в приличный вид.       Последней на крылечко уселась сама Невзора. Её косматая грива казалась поистине неукротимой, но стоило волшебным пальчикам Светланы за неё приняться, как спутанные прядки чудесным образом распутывались и разглаживались, а жёсткие, как пакля, волосы становились просто шёлковыми. Прошлась Светлана и по лохматым, всклокоченным бакенбардам, расчесала их и чуть-чуть подровняла ножницами, и они приобрели вполне ухоженный вид. Брить щёки, как это делали многие женщины из Нави, Невзора не видела надобности; лишь много позже она избавится от растительности на лице, и по весьма важной причине — дабы не пугать своим диковатым и свирепым, звериным видом будущую спутницу жизни, которую ей «сосватает» внучка её сестры Ладушки.       — Умелица ты моя, искусница, — нежно прижав девочку к себе, проговорила Невзора. И добавила задумчиво: — Видно, и правда суждено тебе великой кудесницей стать...       Не только с волосами чудеса Светлана творить умела. Она видела дух своей матушки Нежаны, похороненной неподалёку от домика, и часто разговаривала с ним. Матушка вышивала на прозрачном покрывале письмена и учила дочку читать, как когда-то Цветанку, а ещё подсказывала ей, как с теми или иными домашними делами справляться. Плела Светлана венки из цветов и надевала Цветанке на голову, чтобы та смогла хотя бы во сне с возлюбленной увидеться: больше ничьи глаза, кроме Светланиных, не видели Нежану. Тосковала по ней Цветанка очень сильно, хотя старалась этого не показывать, а Светлана стала её утешением и радостью, её источником света. Только в сплетённых ею снах Цветанка теперь и могла видеть нестерпимые наяву солнечные лучи; в этих чудесных видениях они не жалили её глаза болью, а лишь грели и ласкали.       В одну из ночей Светлана проснулась от мурчанья большого чёрного кота, непонятно откуда взявшегося. Оборотни ушли на охоту всем семейством, и она была дома одна. Незваный гость щекотал ей лицо усами и трогал щёку мягкой лапкой, а его глаза светились в темноте янтарно-жёлтыми огоньками.       — Ты откуда тут, пушистый? — Удивлённая девочка почесала кота за ушком, приподнялась и села в постели, а тот спрыгнул на пол и оглянулся.       Так он проделывал снова и снова — отходил на несколько шагов и оглядывался, пока Светлана не поняла, что он зовёт её за собой. Прежде чем выскользнуть из домика, она накинула на плечи серебристый платок: какое-то щекочущее внутреннее чувство заставило её это сделать. И это чувство нарастало и звенело всё громче, как серебристая струнка, которая тихо и нежно звала её, обещая встречу с кем-то очень близким, родным и любящим.       Ноги сами принесли её на полянку, полную духов-светлячков, посреди которой стояла женщина в белом наряде с золотой вышивкой и зелёном плаще. Её волосы состояли из золотых и серебряных прядок, а голову венчала сияющая корона, сплетённая из мягких завитков. В ушах мерцали серёжки в виде ольховых шишечек, а глаза дышали мягкой и мудрой звёздной бесконечностью.       — Здравствуй, дитя моё, — серебристо прозвенел её ласковый голос.       — Кто ты? — зачарованно пробормотала Светлана.       Фигура женщины сама излучала мягкий свет, а когда её ладонь коснулась волос девочки, та вдруг ощутила что-то очень знакомое, до слёз сладкое и прекрасное... Что же напоминало ей это нежное прикосновение? Раздумья были недолгими: платок на плечах подсказал ответ. Эти объятия были с ней всю её жизнь, самые родные и дорогие её сердцу; они всегда несли успокоение и уверенность, окутывали лаской и утешали, развеивали тревогу и сомнения, укрепляли её веру в свои силы. Застывшей в трепетном изумлении Светлане казалось, что платок ожил и превратился в эту красавицу с бесконечно-звёздной нежностью в глазах.       — Моё имя — Древослава, хранительница Древа Любви, — проговорила женщина. — Но когда-то меня звали Чернавой.       — Уж не бабуля ли ты Цветанки? — осенило Светлану, и её сердце затрепетало в груди, запрыгало восторженным солнечным зайчиком.       — Она самая, — с улыбкой кивнула кудесница. — Мне пришлось удалиться от людей, чтобы отдать все свои силы для очень трудной борьбы с тёмным Врагом... Враг вцепился и в душу Цветанки, неуклонно ведя её по гибельной дорожке, и чтобы направить её на спасительный для неё путь, мне пришлось покинуть её и исчезнуть. Но теперь эта война окончена, Враг побеждён.       Духи-светлячки заплясали над её открытой ладонью, сливаясь в один большой сияющий сгусток, а когда наконец брызнули во все стороны и рассеялись, в руке у кудесницы оказался золотой жёлудь.       — В твоих жилах течёт не кровь, а природная сила — сила земли и солнца, ветра и воды, — сказала она. — На тебе лежит благословение богинь Маруши и Лалады; первая дала тебе его через молоко вскормившей тебя Невзоры, а вторая подарила белогорскую покровительницу — Дивну. В тебе заключена великая сила, которая уже понемногу пробуждается, но чтобы она развивалась правильно, требуется обучение, дорогое дитя. Вот это — не просто жёлудь, это Плод Древа Любви, который созревал для тебя долгие годы — лишь для тебя одной, больше ни для кого. Он содержит в себе знание, и настало время тебе получить его.       Светлана заворожённо разглядывала мерцающий золотыми искорками жёлудь на ладони кудесницы. Он казался живым и как будто дышал, сквозь его оболочку сиял тёплый, мягкий и таинственный, манящий свет, к которому хотелось прикоснуться. Почему-то казалось, что его скорлупа вот-вот лопнет и поднимется пластинками, как надкрылья жука-хруща, и он с гудением взлетит...       — А что это за знание? — шёпотом спросила девочка, протягивая к жёлудю палец, но ещё не решаясь тронуть его.       — Это знание о тайне твоего происхождения, дитя, — ответила кудесница. — Оно не совсем обычное, твоя душа вместе с твоей колдовской силой прошли долгий путь развития, прежде чем воплотиться на земле в виде девочки по имени Светлана. Ты узнаешь, как и для чего ты пришла в этот мир, и твоя сила начнёт раскрываться по-настоящему, по-взрослому. Сейчас ты делаешь первые шаги по своей стезе, но ты идёшь вслепую, на ощупь, а Плод даст тебе чёткое и ясное представление о том, что и как тебе следует делать, чтобы стать великой кудесницей. Это — твоя отправная точка, начало твоего расцвета, моё дорогое дитя. Не нужно бояться, знание войдёт в тебя спокойно и безболезненно, оно встроится, вплетётся в твою душу естественно и мягко, и ты не испытаешь ни потрясения, ни страха. Плод зародился вместе с тобой, он изначально был частью тебя, и вам осталось только воссоединиться друг с другом. И тогда ты станешь целостной, и твоя душа засияет знанием, как зажжённый светоч.       Жёлудь лёг на ладонь Светланы — горячий и неожиданно тяжёлый, причём настолько, что её руку резко оттянуло вниз, и девочка с трудом удержала его. Кудесница подхватила её кисть снизу своей ладонью.       — Осторожно, дитя моё... Да, у знания есть вес, и весьма ощутимый!       — Что мне с ним делать? — Светлана не сводила широко распахнутых глаз с мерцающего чуда, и в её зрачках отражался его завораживающий, волшебный блеск.       — Ничего, Плод сам сделает всё необходимое, — ответила кудесница.       В тот же миг скорлупа действительно лопнула и пошла трещинками, сквозь которые всё ярче сияли, брызгая во все стороны, тонкие лучики; жёлудь взлетел в воздух и начал вращаться, пока не превратился в маленькое ослепительное солнышко. Его свет заполнил собой всю полянку, и Светлану поглотило сияющее золотое пространство.       ...Когда она пришла в себя, её голова лежала на коленях кудесницы Чернавы — её второй матушки, а точнее сказать — первой и духовной. В зрачках дышали и мерцали, медленно угасая, искорки — отблески огромной Вселенной света, в которую она нырнула всего на несколько мгновений, но эти мгновения показались ей вечностью. Она успела и побывать душой на ветвях Дуба, и пройти путешествие длиной в целую жизнь — жизнь в утробе Чернавы в виде сгустка колдовской силы. И она там пребывала не одна, у неё была сестрица! А матушка с батюшкой окутывали их обеих своей любовью, ограждали и защищали от Врага, и это стоило им огромных, тяжких трудов. При этом Нежана вовсе не ушла в тень, не стала незначительной; она по-прежнему оставалась для Светланы матушкой, просто теперь она обрела своих духовных родителей, чьи объятия с самого рождения были с нею в виде волшебного серебристого платка. Их тепло, их незримое присутствие, их любовь окутывали её постоянно, каждый миг, она купалась в этой любви и дышала ею. Никогда она не была сиротой — ни одного дня в своей жизни, но осознала это только теперь... И это осознание сияло в её груди маленьким солнцем и собиралось тёплыми слезинками в уголках глаз, а душой и сердцем она улыбалась двум фигурам, склонившимся над нею.       Она была уже не в ночном лесу, а среди прекрасного сада, озарённого рассеянным золотистым светом из незримого источника: голубой купол неба раскинулся над деревьями, но солнца или иного светила в нём не было видно. С зелёной шелковистой травы Светлану бережно и ласково подняли большие и сильные руки человека огромного роста, облачённого в чёрное одеяние, и она знала его с самых первых мгновений своего зарождения. Она знала и любила его, когда была ещё душой на ветвях Дуба, слышала его ласковый голос, будучи в утробе матушки Чернавы, а потом его любовь согревала её платком на плечах. Теперь Светлана знала, из чего был сделан этот платок! Из его волшебных волос, которые он отрастил очень длинными, а потом срезал. Теперь они уже снова отросли и мерцали серебристым зимним блеском, падая на плечи, одетые плащом из чёрных перьев.       — Владыка Ворон, — вместе с горячим ударом сердца сорвалось с губ Светланы его имя.       — Здравствуй, дитя моё... Здравствуй, сокровище моё любимое, — бархатисто пророкотала звёздная бездна его голоса, мягко окутывая её сердце бесконечной любовью. — Наконец-то мы встретились наяву!       Обнимая его могучие плечи, Светлана роняла слезинки в пушистые чёрные пёрышки и прижималась к ним щекой. Да, то же самое она ощущала, когда куталась в платок... Это был он — его сила, его забота, его бесконечная, окутывающая нежность.       — Батюшка, — прошептала Светлана, вжимаясь в него всем телом. — Ты здесь... Ты живой... настоящий... Я помню тебя, я тебя знаю!       Его поцелуи защекотали её лицо, а руки окутывали крепкими, но нежными объятиями.       — Девочка моя драгоценная... Ты не представляешь, сколько я ждал нашей встречи!       — Я представляю... Я знаю, — прижимаясь своей щекой к щеке князя Ворона, улыбнулась Светлана. — Я очень-очень долго жила в утробе матушки Чернавы, и ты тоже был рядом. Я всё-всё вспомнила... Вы с матушкой Чернавой защищали меня от Врага, поэтому нам всем пришлось пройти такой долгий и трудный путь. Но теперь мы вместе. А где моя сестрица?       — Вы с ней обязательно познакомитесь, — кивнул князь Ворон, одной рукой прижимая Светлану к себе, а второй лаская её волосы. И с улыбкой спросил: — Ты узнаёшь это место?       Девочка обвела взглядом вокруг себя. Деревья в саду ласково шелестели, точно живые; на одних ветках распускались цветы, а на других уже наливались и зрели плоды. Яблоки, груши, вишни и черешни, которые присылала Дивна из своего белогорского сада, Светлана узнала, а вот некоторые другие плоды видела впервые. Между деревьями петляла бесконечная сеть тропинок, всюду благоухали и радовали глаз цветники, а золотистое сияние наполняло всё пространство между кронами. Оно тоже было живым, разумным и очень ласковым.       — Я тогда ещё жила в утробе матушки Чернавы, поэтому мне оттуда было не очень хорошо видно, — проговорила девочка. — Но мне здесь хорошо. Я здесь как будто дома.       — Ты и есть дома, дитя моё, — сказала кудесница, мерцая счастливыми слезинками в глазах.       Князь Ворон добавил:       — А всё, что тебе из матушкиной утробы было плохо видно, ты можешь рассмотреть сейчас. Хочешь здесь погулять?       Светлана радостно закивала головой, и они отправились на прогулку по чертогу. Сначала князь Ворон носил её на руках, не выпуская из нежных отцовских объятий, а потом девочке захотелось побегать. Её настроение передалось Угольку, который из степенного и взрослого кота превратился в дурашливого и игривого котёнка, и Светлана со смехом наблюдала за его ужимками и беготнёй за колдовскими бабочками, которых выпускал князь Ворон из своих пальцев. Устав и набегавшись, кот разлёгся на траве, а девочка принялась чесать ему пузо. Князь Ворон с Чернавой, сидя на скамеечке под яблоней, с улыбками любовались этой картиной. Воссоединение прошло наилучшим образом, Плод вошёл в Светлану и сработал так, как ему и надлежало. Всё, что невозможно было рассказать и передать словами, вошло в девочку знанием, и никаких объяснений уже не требовалось — та и так всё понимала. Впрочем, многим областям этого знания ещё предстояло раскрыться в виде чудес — прекрасных, удивительных и полезных людям.       — Даже не верится, что этот день настал, — прошептала Чернава, склоняя голову на плечо супруга.       — Да, родная. Мы дождались. — Князь Ворон прильнул поцелуем к её виску и окутал её нежными объятиями.       Самое настоящее, живое и долгожданное чудо играло с пушистым чёрным котом, бегало между деревьями и рассыпало по чертогу золотые блёстки своего смеха — разве могло быть на свете счастье прекраснее и ослепительнее, чем это? Это была награда за долгие годы колдовской беременности под изматывающим вражеским лучом, за тревожное ожидание во время войны, за весь их огромный труд и вложенные силы... Чернава, уткнувшись в плечо князя Ворона, не сдержала слёз, но они были светлыми и счастливыми.       — Этот чертог дождался пятого чуда, — проговорил тот. — Четыре принадлежали тебе, моя радость: твой поцелуй, твой смех, слёзы и любовь. А пятое — вот оно.       А кот тем временем, опять погнавшись за бабочкой, влез высоко на дерево и теперь не мог спуститься. Светлана взмахом руки создала золотистые колдовские ступеньки, по которым тот и спрыгнул наземь, а Чернава с князем Вороном многозначительно переглянулись: будущая кудесница уже делала успехи. Плод прорастал в ней новыми знаниями.       Дуб мерцал изумрудно-золотой кроной, и его листья, чуть колыхаясь, издавали едва слышный перезвон. Князь Ворон с Чернавой и Светланой переправились к нему на лодочке. Девочка вскинула голову, обводя заворожённым взглядом его необъятную крону, позолоченную всё тем же светом без определённого источника, и её сердце тепло и радостно ёкало: она узнавала это дерево. Именно на его ветви опустилась её душа в ожидании воплощения, здесь они впервые встретились с матушкой Чернавой и батюшкой Вороном. Теперь, когда знание впиталось в неё, отрезок пути до воплощения казался поистине огромным — целая жизнь! На земле Светлана провела пока совсем немного времени, и внешняя часть её самосознания ещё оставалась детской, но глубинное ядро её души было намного, намного старше. А именно — та её внутренняя часть, которая отвечала за колдовскую силу и особые знания, необходимые для создания чудес. Знания эти сейчас дремали в ней, как нераскрытые почки, но им предстояло распуститься молодыми листьями и прекрасными цветами, а затем и вполне ощутимыми, полезными для людей плодами. Пока она была совсем юным деревцем, но деревья растут и становятся могучими... Как Дуб? «Да», — чуть слышно прозвенела листва, роняя золотые искорки.       Князь Ворон подхватил Светлану на руки. У него из груди показался прозрачный и хрустально-чистый, сияющий радужным светом цветок, у Чернавы вынырнул точно такой же, и они поцеловались головками. Такое же чудо звенело и внутри Светланы, и все три цветка слились во взаимной нежности, пронзительно-сладкой и окрыляющей. Ещё одна спящая почка знаний пробудилась и распустилась, и девочка проговорила зачарованно:       — Это и есть самая могущественная сила во Вселенной?       — Да, дитя моё, — кивнул князь Ворон, улыбаясь звёздной мудростью бесконечно глубокого взора.       Когда семейство оборотней вернулось с охоты, домик оказался пуст, дверь стояла настежь раскрытой, а Светланы нигде не было. Встревоженные Цветанка с Невзорой бросились по следу девочки, и он привёл их на уединённую лесную полянку, наполненную духами-светлячками. Дальше след обрывался, Светлана словно сквозь землю провалилась. Обычно такое могло происходить, если она перемещалась с помощью белогорского кольца, подаренного женщиной-кошкой, но зачем ей отправляться в Белые горы среди ночи? Или... Нехорошая мысль мрачной тучей накрыла сердце Невзоры: неужели Дивна её всё-таки забрала вопреки своим обещаниям?!       Но мысль эта не успела развиться в ярость: озарённое колдовскими огоньками пространство полянки колыхнулось, как потревоженная брошенным камушком поверхность воды, и перед изумлёнными взглядами Невзоры и Цветанки появилась улыбающаяся Светлана, но не одна. Она держалась за руку невысокой и хрупкой женщины в белом с золотыми узорами наряде и светло-зелёном плаще, сияющей короне из белого золота и с серёжками-шишечками в ушах.       — Не тревожьтесь, Светлана просто побывала в гостях, — с улыбкой проговорила женщина. — А точнее будет сказать — у себя дома.       Конечно же, и Невзора, и Цветанка узнали её. Сурово сдвинутые брови первой расправились, а взгляд стал мягким и задумчивым, а вот у второй задрожали губы. Цветанка шагнула вперёд, протягивая к кудеснице руку, и давно жившая в её душе догадка пронзительно и остро пробилась наружу, как росток из семечка.       — Ба... бабуленька? — слетело с её трясущихся губ. — Это ты?       Чернава подняла руку к лицу и нисходящим движением надвинула на себя знакомый образ бабушки-знахарки.       — А ты разве сомневалась, Цветик? — улыбнулась она. — Ты же всегда это знала.       Цветанка сделала то, чего давным-давно жаждало её сердце — бросилась к ней, рухнула на колени и обняла, уткнулась.       — Бабуленька, родненькая моя, — затряслась она от рыданий. — Прости меня, за всё-всё меня прости! За все хлопоты, за все огорчения, которые ты перенесла из-за меня... Видишь, куда меня моя бедовая жизненная тропка завела? Не человек я теперь... Марушин пёс...       Чернава, всё ещё пребывая в образе бабули, обнимала Цветанку и гладила по волосам.       — Не плачь, дитятко моё, — проговорила она ласково. — Эта тропка была единственной, на которой ты могла и душу свою спасти, и вообще в живых остаться. Коли бы ты шла по человеческой стезе, ждала бы тебя погибель лютая!       — Это как так, бабуленька? — поднимая потрясённое и залитое слезами лицо, пробормотала Цветанка.       — Долго рассказывать, — вздохнула Чернава, нежно теребя пальцами её озорной золотистый чубчик. И добавила с улыбкой: — Но спешить нам ведь некуда, правда? Расскажу, всё расскажу, родимая моя. Поверь, стезя твоя вовсе не так плоха, как может сперва показаться! Ну, пойдёмте в дом, там и поговорим обо всём. В том числе и о будущем Светланушки.       Она вновь приняла свой настоящий облик, и они все вместе двинулись к лесному домику. Когда они проходили мимо могилы Нежаны, кудесница поклонилась ей:       — Здравствуй, милая голубка Нежанушка! Благодарю тебя за то, что выносила и родила Светлану. Подожди ещё немного, скоро твоя душенька освободится.       При этом она задумчиво тронула бирюзовое ожерелье на шее Светланы: коли его порвать, душа Нежаны получила бы свободу и полетела к новому воплощению в ином далёком мире, а пока она пребывала возле дочки в ожидании, когда та достаточно подрастёт.       В домик они вошли при едва-едва занимающемся рассвете, а когда кудесница завершила свой рассказ о Враге и о борьбе против него, первые лучи утренней зари начинали румянить макушки самых высоких деревьев. В домике было ещё довольно сумрачно, и глаза оборотней такое освещение не напрягало. Поведала кудесница и о том, как Светлана пришла в этот мир, какой путь прошла её душа до рождения и какая стезя её ждала в будущем. Сама девочка сидела на лавке, задумчиво и уже чуть сонно прильнув к Чернаве сбоку, а та обнимала её; вторая её рука ворошила волосы Цветанки, чья голова покоилась у неё на коленях.       — Вот так, Цветик, — подытожила кудесница. — Это я отдала тебя под покровительство богини-волчицы, иначе ты просто погибла бы, а душу твою заграбастал бы проклятый Враг. А Гудок мне пришлось покинуть, чтобы ты именно на нужную тропку свернула — туда, где тебя белая волчица подхватила и своей силой от Врага укрыла. Ты не горюй, дитятко, и о покинутой людской стезе не печалься, потому как гибельной она была для тебя... А на волчьей тропке у тебя всё хорошо сложится. Грядущего твоего я тебе сейчас открыть не могу, просто знай, что всё устроится наилучшим образом.       Цветанка поймала её руку и прижала к губам, зажмурилась. Кудесница с улыбкой нагнулась и погрузила губы в её волосы, потом достала из сумочки на поясе кожаный футлярчик с колдовской бритвой и вручила ей.       — Для чего это? — удивлённо вскинула брови Цветанка.       — Однажды это тебе потребуется, — улыбнулась Чернава. — Храни её при себе и не теряй.