Фанат или нечто большее?

Пущин влетел в квартиру и грохнул парадной дверью настолько, что вдова испуганно высунулась в коридор их кухни. - Что вас всю ночь не было, Иван Иванович? – поинтересовалась очень упитанная, но ухоженная женщина. Пущин замешкался, стягивая сапоги и пытаясь сходу сообразить, что ответить. - Дело молодое, я ж все понимаю, - заулыбавшись, кивнула хозяйка. Ему осталось только смущенно растянуть губы в улыбке. Под ее пристальным взглядом проскользнул он в свою комнату и только там, заперев дверь, смог расслабиться. Пущин сделал глубокий вдох, выдох, еще вдох. Накопившееся эмоции больше копиться не могли, и он запрыгал по комнате, гонимый каким-то феерическим экстазом. Он скакал как маленький ребенок, которому подарили красивый синий грузовичок на веревочке. Выплеснув излишки эмоций, Пущину вспомнилось вдруг, что в квартире он не один и что ведет себя он очень не по-взрослому. Но какая к черту разница? Он видел его! Стоял рядом с ним! Пил чай на одной кухне! Ему не верилось. Боже ты мой, неужто он самый счастливый человек на планете? Спустя столько лет он получил желаемое... и даже сверх желаемого! Ваня вновь запрыгал по комнате. Но ему быстро пришлось взять себя в руки, когда в дверь постучалась настороженная хозяйка. - Извините, - бросил он и тихо захихикал. На часах красовалось ровное четыре часа. Всего три часа до встречи. Ему не показалось? Пушкин действительно придет? Господи, он не может ждать ни минуты. Часы, тикайте скорее, стрелки, быстрее двигайтесь, ну пожалуйста. Пущин в раздумьях и тревоге походил немного по комнате; взгляд его часто падал на разложенные на узком столе бумаги, испещрённые одним и тем же лицом. Он любовался его чертами и тут же несмело отводил взгляд будто то мимолетное мгновение пока он смотрел на портреты могло стать последним. Потом он принял душ, предварительно упросив хозяйку согреть ему таз кипятка. Омывая тело водой, он не переставал думать об этой чудесной встрече. Но стоило мыслям коснуться момента, где ему пришлось снять рубашку перед поэтом, как Пущина тут же прошиб пот, а лицо стало краснее свеклы. Стыд-то какой. Он и понять не мог, почему так смущается. Ведь оба они были мужчинами и уж ничего нового у него Пушкин увидеть не мог. Однако это чувство полной незащищенности перед поэтом. Даже осквернения в какой-то степени. Хотя Александр Сергеевич явно пожелал ему снять одежду не со зла. Тогда почему же Ваню так волнует этот момент? Нет, он не хотел больше об этом думать. Тряхнул волосами, разбрызгивая капли по ванной, умыл лицо, позволив себе насладиться теплотой воды и потянулся за полотенцем. Вымытый, растрепанный, с легкими отголосками вчерашнего спиртного в голове, рухнул он на кровать и тут же провалился в сон. Часы отбили шесть. Он вздрогнул, открыл глаза, еще не до конца понимая, кто он и где находится - это был его привычный ступор после сна. Он опомнился быстро и в ужасе посмотрел на часы: шесть двадцать. Мамочки, он опаздывает! Наскоро одевшись и не успев попрощаться с хозяйкой, Пущин выбежал на улицу. Шел быстро и в лицо ему бил раскаленный предгрозовой ветер. Он сметал пыль с улиц, кружил ее, так и норовил запустить Ване в глаза. Парень щурился и ускорял шаг. Он завидел Пушкина еще задолго до того, как подошел к назначенному месту. Высокий темный цилиндр, плащ, спущенный до локтей – все-таки было жарко. Парень стоял спиной к Пущину, то и дело поглядывал на наручные часы и нервно тряс ногой. - Приве...Здравствуйте, - выдохнул Пущин, приблизившись к поэту. - Можем перейти на ты, - бросил тот. Ждать Пушкин не любил. А потому он был зол. Птичьи черные глаза выглядывали из-под цилиндра недоброжелательно. Но ему следовало взять себя в руки: все же перед ним его фанат, нельзя терять образа. Пушкин сам не помнил, в какой момент стал заложником идеала, который воссоздал из себя в глазах толпы. На публике он был идеален во всем кроме роста: мило улыбался дамам, был услужлив, любезен, красноречив и уж, конечно, мог управлять своим гневом. Этот до мелочей выстроенный образ так плотно засел в его мозгу, что порой Саша и сам забывал, что он такой же человек и имеет право злиться и быть пьяным. Казалось, ему всегда стоило быть идеалом. Оступишься: и твои стихи перестанут читать. Иногда в ночных кошмарах Саша видел, как его темная натура вылазит наружу: он срывался на воображаемых людей, рвал и метал. А потом ему чудилось, что он падает в бездну с высоченной лестницы. Летит, размахивая руками и орет: «как же вы все меня достали!». Он просыпался в поту, с гулко колотящимся сердцем, оглядывался – комната была темна – и засыпал снова, чтобы провалиться в этот бесконечный кошмар. И вот теперь он снова был на грани того, чтобы дать чувствам волю. Этот парень представлялся ему одним из того типа людей, на которых можно и сорваться, и высказаться о проблемах. В общем эдакий слезный платочек. Только его кривая и, кажется, искренняя улыбка портила всю картину. Когда Ваня улыбался на его щеках виднелись ямочки, а щеки розовели. Это подкупало поэта и вопреки всем желаниям срываться не хотелось. Точнее хотелось, но где-то в глубине души; нещадно подавляемое желание высказать все будто Пущин был не простым парнем, а лицом всего народа, горело в нем шатким огнем спички. И все же он взял себя в руки: - Пойдемте же, а то опоздаем. Вы сильно искусством увлекаетесь? - Вообще не очень, - признался Пущин. – Только стихами да прозой. - Зачем же пригласили меня в галерею? - Не знаю, - не мог же Ваня сказать, что ляпнул первое, что на ум пришло. – Просто подумал почему нет. может, вы любите живопись. - Признаться, картины меня не трогают. Красивые вещички, да и труда в них много заложено, но смотреть на них скучно. Что толку: их герои не двигаются и не живут. Он застыли на века, тогда как в стихах и прозе... О, там герои словно пешки. Сходил туда, подвинул там и вот ты уже словно Бог. Пущин отметил про себя насколько же смелости хватило у Пушкина сравнивать себя с Богом, но покорно кивнул. - А я сам пишу, - возьми, да и проболтайся Пущин. Он сам до конца не успел понять, зачем выпалил эти слова: хотел похвастаться или показать парню, что они схожи. Но сказанное и сделанное назад не воротишь. Пушкин приподнял бровь. - Неужели? Что же? -Прозу. - Можно ли узнать подробнее? - Извините, не люблю слишком распространяться об этом, - сказал, помедлив, Ваня. Они шли вниз по улице, подгоняемые ветром. Мимо них по мостовой проехала повозка. – Пока не издал ни одной книги, но я в процессе. - Что ж, раз так, желаю удачи, - улыбнулся Пушкин. - Мой друг, мир слова удивителен. Думаю, вы и так меня понимаете. «Мой друг». Как быстро он успел стать ему другом? Неужели это сказал сам Александр Сергеевич? Ах, Боже... Пущин залился краской от головы до пят. В тот момент он страшно гордился собой. Такой гений считает его своим другом – невероятно. - Ну, раз мы оба к картинам равнодушны, почему бы не перенести нашу встречу... например в парк? – предложил Саша. - Прогуляемся, подышим воздухом. Это всегда полезно. - С радостью. Они шагали плечом к плечу по дубовой аллее. Необъятные кроны трепетали листьями. Пахло разгоряченным воздухом, пылью и цветами. В парке почти не было людей если не брать в счет пары дам в платьях. Они шли под ручку, увитые кружевами и оборками. У одной из них в руке был искусно вязаный зонтик. Увидев поэта, они восторженно зашептались и еще какое-то время «незаметно» следовали за ними по парку. - И тут достанут, - то ли с удовольствием, то ли с досадой, склонившись, произнес Саша Ване на ухо. Почувствовав кожей горячее дыхание, Пущин смутился: никто не шептал ему на ухо со времен школьной скамьи. В школе так было принято и вполне обоснованно: чтобы не слышали учителя, но ступив во взрослую жизнь Ваня совсем отвык от легкого теплого дыхания рядом с виском. - Думаю, их тоже можно понять, - выдохнул Ваня и, заметив непонимание в глазах собеседника, добавил – Все девушки без ума от вас. Такое поведение ожидаемо. - А, это да, - согласился Пушкин. Они помолчали. Саша поднял голову в небо, придерживая цилиндр. - Гроза будет, - подметил он. - Скажите, а тот ваш новый роман... Извиняюсь за смелость спрашивать, но можете ли вы рассказать мне о нем? И на что он надеялся? Что величайший поэт вот так просто возьмет и выдаст свою задумку какому-то полузнакомому парню. Хотя он назвал его своим другом... - К чему рассказывать?.. И правильно. Чего-то он, Пущин, слишком возомнил о себе. Кто он такой, что все ему расскажи да покажи. Он забывается. - ...Если можно показать, - окончил Саша. Пущин, не веря своим ушам, уставился на поэта серыми широко распахнутыми глазами. Ему же не послышалось? - Я дам вам бумаги. Почитайте, но только под моим надзором. Видите ли, они у меня всего в одном экземпляре: не могу их отдать на руки, - признался Пушкин. – Пойдем сейчас или вы предпочтете заглянуть ко мне завтра утром? Пущин просиял. - Сегодня, конечно же, - ответил он.