Фанат или нечто большее?

ТГК СО СПОЙЛЕРА И И ИНФОРМАЦИЕЙ О ФАНФИКЕ https://t.me/fanatorsomethingmore Пушкин в спешке шел по скользким серым тротуарам около часа, сворачивал в подворотни и на маленькие улочки и как бы ему не хотелось это признавать, но поиски были бесполезны: он не знал адреса Вани. Саша вернулся домой в одиннадцатом часу вечера, злой и голодный. С отяжелевшего пальто струйками стекала вода, даже кудрявые волосы изрядно вымокли - зонтик не помог: ветер относил дождевые капли то в лицо, то в спину. Квартира встретила его холодным полумраком и враз вспомнил он, что чужой в этом городе. Саша замер, не переступая порог квартиры, и долго глядел вглубь коридора будто хотел запечатлеть эту печальную неприкаянность, въевшуюся в мебель. Он был чужой и там, и тут. Где его малая родина? Осталась ли она в Царскосельском лицее, который смотрел с картины на стене и играл еще свежей зеленью и белыми кирпичами? Нет, лицей был чем-то далеким. Тем периодом его жизни, о котором всегда вспоминаешь с кривой улыбкой и чувством, щемящим горло. Было ли у него свое место в мире? Пушкин не знал. Обычно он старался гнать от себя эти мысли, заглушая их славой, женщинами и вином, но неизменно возвращался к ним в стихах и прозе. Он сделал шаг, ботинки хлюпнули нависшей грязью, под ними что-то хрустнуло. Саша опустил глаза вниз, отставил ногу и увидел лежащее на пороге письмо. Конверт был новым и аккуратным, если не считать грязевого следа. Парень отставил в сторону зонт, поднял находку, для пущей убедительности огляделся по сторонам, но подъезд был пуст, и вошел в квартиру. Чиркнула спичка, пламя вспыхнуло искоркой на свече и установилось до мягкого огонька. Пушкин сбросил пальто – полетели брызги – уселся на пуфик не разуваясь и распечатал конверт. Приглашение на бал. Расписная открытка с прудом и белым лебедем, изящный подчерк. Завтра в семь вечера. Пушкин смотрит на приглашение как баран на новые ворота. Куда ему теперь? У него роман прогореть может, а тут праздник какой-то. Нет, так дело не идет. Уж лучше он потратит это время, чтоб еще раз пройтись по улицам города – может и Пущина отыщет. Он кинул конверт куда-то в угол, разулся и устало прошел в кухню. Сжевав наскоро сделанный бутерброд с ветчиной, Саша погасил свечу так и оставшуюся единственным светом в квартире, и завалился в постель. Теплое одеяло согрело его, голод отступил, ноги гудели от долгой напряженной ходьбы. Пушкин устало перевернулся на бок и уставился в подернутое завесой дождя грязное окно. Гнев его спадал. Нет, от мысли, что «Онегина» опубликуют раньше положенного, кровь еще кипела, но теперь он был не так серьезно настроен. Ум взял верх над чувствами. Что толку ходить по улицам? Может, Ваня уже совсем далеко. Ну, это одному Богу известно. Кстати, а что там с романом об этой сволочи? К лицу его прилил жар, он в миг вскочил, бросился в комнату и, откопав в бумагах наброски романа долго, с упоением рвал их. Неровные куски бумаги плавно падали, усеивая пол словно снежным покровом. - Теперь все кончено, - определил Пушкин, довольно потерев руки. В кровати он еще немного повозился: сон не шел. Наоборот, взбудораженное воображение рисовало картины, где его роман попадает на публику в еще незаконченном виде и что? Стыд, и позор величайшему поэту! Точнее какой же он величайший если с первого раза толково написать не может? Стыд ему, Александру Сергеевичу! «Все в порядке будет, Саша», успокаивал он себя. Но тревога не унималась. Тогда он решил: утро вечера мудренее. Надо развеяться, подумать, как еще можно найти Пущина. А пока что терять время? Сходит на бал, раз попалось приглашение. Шампанское, девушки, музыка – все в лучшем виде... Поглощенный этой приятной мыслью Пушкин уснул. Хозяйка собирала Пущина на бал как на свадьбу. Женщина явно задалась железной целью: найти Ване супругу. - Да я человек кочевой, не привык на одном месте сидеть, - отговаривался Ваня, смущаясь, когда она поправляла на нем рубашку. - Женушку найдете и дом появиться, - она, видно, жила по принципу «дал Бог зайку, даст и лужайку». – И все у вас будет хорошо. Я-то свое счастья в жизни отжила уже. Умер муженек мой. - А вы его любили? – поинтересовался Пущин, вспомнив ее вчерашний монолог о безвольности женщин. - Любила-не любила – какая разница? – махнула рукой хозяйка, - А двадцать семь лет мы бок о бок прожили. И ничего. Не рассорились. Пил только он часто, Егорушка мой. Ну дак, зато работящий. Пекарем тут, внизу, в лавке работал. Деньги если не на выпивку, так в дом. Золотой мужчина! Она подала ему черный пиджак. - А вы все-таки приглядите себе девчушку-то. Они все на вид – писаные красавицы. А коли умная вам нужна, так спросите у нее что-нибудь. Ответит и вся ваша, а? – подмигнула хозяйка. Пущин кивнул. Неуютно чувствовал он себя разодетым. А особенно его бал пугал. Никогда он там не был. Даже танцевать не умел, в чем боялся себе и другим признаться. Ну не светский он человек был. Ему милее вечерком в парке гулять, беседы водить, а не скакать до пота. - Ну, ступайте, - оглядев с улыбкой свое творение, разрешила женщина. – Расскажете потом, коль угодно будет. Пущин поблагодарил ее и вышел. Ноги ступали нетвердо. В глубине души Ваня надеялся, что произойдет «что-то такое» что избавит его от бала. «Хороший знакомый» ждал его в повозке у подъезда. Все. Отступать некуда. Парень сел рядом с усатым мужчиной и поздоровался. - Моя подруга говорила о вас. Девушку ищете? – уточнил усатый. - Присматриваюсь, - Пущин решил во что бы то ни стало держаться важно, надеясь спрятать за этим свою неученость в таких делах. - О, тогда все удачно сложилось. Этот бал устраивает замечательная девушка. Лицом – кукла, телом – статуэтка, умом – научная книга. Во всем она хороша. - Как зовут ее? - О, это моя племянница, Наташенька, - мужик расплылся в доброй улыбке, обнажив золотой зуб. – Она вам понравиться, уверяю вас. Пущин вежливо улыбнулся в ответ. Пальцы механически теребили край пиджака. Ваня чувствовал, как дышать становиться тяжелее с каждой минутой. Вот-вот сейчас они подъедут и ему придется войти в зал, полный танцующих людей. Главное не оплошаться. - Ну, приехали. Подъем. - Спасибо, что подбросили, - Пущин пожал усачу руку. - Хозяйке привет от меня. А к Наташеньке ты приглядись. Ваня стоял у дверей не в силах протянуть руку и открыть. Мысли мешались в голове. Он сделал вдох, для чего-то зажмурил глаза и открыл... Все блистало, цвело и пахло. По бокам зала располагались базы с живыми цветами. Всюду сновали одетые напоказ слуги с шампанским. Несколько десятков дам и кавалеров – все разукрашенные и расфуфыренные – рассредоточились по залу в предвкушении танцев. Пущин отошел в самый дальний угол. Глаза из любопытства пытались отыскать ту самую Наташеньку. Тут только сообразил он, что не знает ни цвета ее волос, ни цвета платья. Полились первые ноты, толпа оживилась, стала сгущаться в центр. Ваня поспешно отошел вглубь зала и попытался скрыться за колонной. - Ой, я вас поймала, - раздался рядом с плечом нежный озорной голосок. Пущин обернулся в испуге: не наступил ли он кому-нибудь на ногу и увидел ее. - Ванька! – вспыхнула двушка. - Гончарова? Он так и застыл, прикованный к белой коже, тонкой шее, ключицам, выразительным голубым глазам, помаде. Она была хороша. Почти не изменилась со школьных лет, только приумножила красоту. - Какими судьбами? – тихо вымолвил он, не в силах ни думать, ни говорить твердо. - Я устраиваю этот бал, - улыбнулась она. Музыка стала громче, Наташа обернулась и, увидев, что все уже закружились, позвала: - Ну, раз такая встреча, пойдемте танцевать! И так весело засмеялась, словно ребенок. Голос у нее был чистый, звонкий. Наташа немедля ловко взяла его под руку – шелк ее перчаток приятно холодил пальцы – и повела в самый центр. Ваня и моргнуть не успел, а они уже неумело кружились. И было ему до того стыдно за свое неумение танцевать, что Пущин так ни разу и не взглянул больше на Наташеньку. Танец набирал обороты, Ваня чувствовал себя все смелее и смелее; девушка умела раскрепощать улыбками и дружеским смехом. Они кружились и, казалось, не замечали ни толпы вокруг, ни пышного убранства зала, ни Пушкина, стоявшего в дверях.