Фанат или нечто большее?

ТГК ПО ФАНФИКУ ГДЕ МОЖНО НАЙТИ ДОП ИНФУ И СПОЙЛЕРЫ https://t.me/fanatorsomethingmore А Пушкин действительно стал замечать перемены в своем поведении. И изменения эти ему не нравились. Пока беседовал с Пущиным, замечал на себе его чистый взгляд и смущаясь чего-то, отводил глаза – только бы не смотреть на Ваню. Никогда ранее Саша не смущался. По крайней мере не помнил в себе этого чувства. Когда какая-нибудь привлекательная дама – новая мишень – снимала перед ним платье он чувствовал смущение, помнил, как щеки пылали, а глаза сияли, но ничего из этого не сравнивалось с теперешним смущением. Пушкин боялся даже смотреть на Ваню. Меж тем сама новизна чувств, открытых им, пугала. В глубине души обитало горькое знание, что такое с ним не впервой, но Саша упрямо отгонял его. Нет, такая робость перед парнем впервые у него. Конечно, конечно, впервые. И ум по приказу глушит сердце, где еще остались сокровенные воспоминания лицейских лет: прогулки в садах, шалости, разговоры и шуточные дуэли... И влюбленность. Чувство, которое Саша познал с малых лет. Первая любовь запечатлелась в его сердце выразительным силуэтом. Широкие плечи, высокий рост, кудри, резкие шаги, низкий голос. И ничего не помнил он больше. Знал только, что никому не открывал своих чувств. По молодости даже не рассматривал их как объект для размышлений. Но Пушкин становился старше, учился, жил в Лицее с несколькими десятками мальчиков. Все они были одаренны по-своему. А Саша не умел ничего: науки давались плохо, учителя сердились, отношения с товарищами были натянутыми. И тут он открыл для себя поэзию. Она стала для Саши утешением, возвышенным чувством знания и умения слагать слова в строчки, в котором могла затеряться юношеская любовь. И он упорно терял ее. Скрывал в строках, смыслах, образах. Стихи помогали ему забыться. А главное – забыть объекты любви. Саша был очень влюбчив, а потому стихи появлялись из-под его рук с неимоверной скоростью. На бумаге выражал он все то, о чем не решался сказать. Без имен, конечно. Окончив Царскосельский Лицей, Пушкин полностью подавил в себе ту страстную тягу к своему полу. Он сделал это ради репутации и славы, но признаться в этом себе не мог. Кутежи в Петербурге вели к бесконечным беспорядочным связям, которые дурманили ночью и полностью остывали к утру, превращаясь в кусок железа. Он успел забыть, каков его недостаток. Саша так привык к своему образу гения-гуляки, бесстрашного сорванца, что признать свои искренние чувства уже не мог. Да и не любил после Лицея он никого. И не женился ровно по этой же причине, хотя, бывало, спросят его при встрече: «отчего ж вы, Александр Сергеевич, без невесты ходите?», непременно ответит без задержки: «пока посвящу себя творчеству, а там посмотрим». И собеседник понимающе кивал ведь перед ним был гений, образ которого неоспорим. И вот теперь эти чувства вспыхнули вновь. Саша не знал куда себя деть. Он стал вдруг маленьким влюбленным двенадцатилетним мальчиком, у которого шел первый год в Лицее. И он так же терялся и так же краснел, как и тринадцать лет назад. - У героев могут быть прототипы, - вещал он, стараясь не думать ни о чем, кроме литературы. Пущин сидел рядом и внимательно слушал. Он старался уловить каждое слово поэта, не переставая восхищаться его гениальностью, хотя в словах Пушкина даже не крылась, а прямо-таки сияла база литературы. Но куда об этом знать Ване? Школьная жизнь для него была не этапом получения знаний, а яркими событиями, и потому простые истины казались ему чудом. Колыхнулись занавески, молочной полосой скользнув по комнате, раздался истошный писк. Пущин удивлённо взглянул на окно и тут же вскочил с дивана. Он подлетел к подоконнику, руками схватил что-то, закрыл ото всех. А это что-то под тёплыми рукам мяукало быстро и коротко. - Пущин, - вскрикнул Саша, поднявшись вслед за другом, - Что там? - Котенок. Ваня бережно взял малыша на руки, прижав к груди. Черный взъерошенный комок хлопал большими глазками и пищал, и мяукал так, словно ему угрожала опасность. Но угроза, какая бы она ни была, осталась позади. Пушкин подошёл и уставился на котенка. - Откуда ж ты к нам, маленький? - ласково спросил у животного Пущин. Рыжие волосы падали ему на глаза, мешая смотреть и он дёргал головой, пытаясь их убрать. Саша протянул руку, коснулся его мягких волос и заправил их за ухо. - Спасибо, - благодарно отозвался Ваня, маскируя легкое смущение умилением от котенка. Саша еще никогда не прикасался к нему так и хоть не было в этом жесте ничего особенного, Ваня принял его близко к сердцу. - Наверное, он пробрался сюда по карнизу, - взглянув в окно, сказал Пушкин. – Хорошо хоть не упал, а то мог бы разбиться. – Парень чуть грубовато коснулся мягкой шерстки котенка и погладил его по лобику. – Милый и темный как зимняя ночь. - Он теперь наш? – спросил Пущин. Саша вздрогнул. Котенок, конечно, хозяев пока не имел: то ли потерял их, то ли был бездомным, но слово «наш» ударило куда-то под сердце, заставив поэта закашляться. «Наш». Как будто есть это «наше». - Наверное, - выдавил он. – Как тебя назвать, милый? - Пусть будет Декабрь. - Декабрь? – Пушкин рассмеялся. – Вот так имя для котенка. Пущин улыбнулся уголками губ и так тепло стало Саше, что комната вдруг наполнилась светом. Этот паренек с черным котом на руках вдруг показался ему кем-то особенным. Раньше с ним такого не было. - Котейка сам мне проурчал, - Ваня подмигнул найденышу, - К тому же ты сам сказал, что он похож на зимний вечер. Он такой темный, как ночное небо без снегопада. Когда еще слышны отголоски мокрой осени, но на тропинках уже лежит снег. Декабрь – самое то. Пушкин кивнул. Котенок пах улицей, цветочной пыльцой, пекарней и чем-то кошачьим. Он свернулся в руках Вани и забавно мурлыкал, шевеля усами. Его темные глаза спокойно переходили от Саши к Ване и обратно. Он был словно ребенок, спустившийся к ним с небес, нашедший долгожданный дом и родителей. - Можно я заберу его к себе? – попросил Пущин, когда за окном успело изрядно стемнеть. Весь остаток дня парни провели с Декабрем. Они играли с шустрым малышом, потом Пушкин налил ему в блюдце молоко, и Саша и Ваня наблюдали за тем, как котенок ест и умилялись. Стоя на коленях в гостиной и подставляя указательный палец, чтобы его непременно обкусали и обслюнявили, Пушкин ощутил себя почти ребенком. Вспомнилось ему, как найдет он также в детстве собачонку или кошку и играется с ней. Особенно любил он так делать до Лицея, когда общаться больше не с кем было – брат и сестра обходили его стороной, а приятелей Пушкин не имел. - Бери, - кивнул Саша не без грусти. – Жалко с тобой расставаться, Декабрь, - он провел пальцем по его влажному носу. Котенок зажмурился и чихнул. - Можешь приходить в гости и навещать его, - предложил Ваня, переняв кота из рук Пушкина. – Мы будем тебя очень ждать. Саша улыбнулся., но вдруг спохватился: - Погоди, адреса твоего у меня нет. - Один момент, - Ваня вытащил из кармана брюк лист бумаги, взял услужливо протянутое Сашей перо и написал номер квартиры и дома. – Мы будем ждать, - улыбнулся он, вручив поэту лист. - Я обязательно приду, - ответил Пушкин. Дверь за Ваней закрылась, а он еще пару минут стоял в темной прихожей, радуясь чему-то непонятному. Потом вернулся в гостиную, подошел к окну и взглянул на освещенную фонарями улицу. По стертым кирпичам шагал Ваня, а точнее его рыжая голова, и в руках виднелся прижатый к парню черный комок. «Мои Пущин и Декабрь», подумалось Саше.