Фанат или нечто большее?

ТГК ПО ФАНФИКУ СО СПОЙЛЕРАМИ И ДОП ИНФОЙ https://t.me/fanatorsomethingmore Ваня ласково погладил Декабря по черному лбу, спустился пальцем на мокрый кончик носа и улыбнулся: - Я буду тебя навещать, - сказал он. – И тебя тоже, - взглянул на Сашу. - Жду. События прошлой ночи они решили оставить без обсуждения, замяв и теплые объятия, и то, как Ваня успокаивал его, и слезы поэта. Слез Саша особенно стеснялся. Понимал, что это физиологический процесс, но укор к самому себе никуда не делся. И спину порой брал легкий холод от лишних эмоций. - Жду на занятия в среду, - бросил он, закрывая за Пущиным дверь. Об ноги потерся Декабрь. Пушкин поначалу никак не отреагировал на это, сделал шаг в сторону гостиной, но, когда котенок побежал за ним, продолжая извиваться у ног, парень не выдержал и улыбнулся. Ваня же, размеренно шествуя переулком, глубоко погрузился в себя. Та ночь если и не значила для Пушкина много, то сыграла ему, Ване, большую роль. Он не видел ничего плохого в том, чтобы утешить товарища – это ему привила еще в школьные годы Наташка. Дружба с девочками вообще существенно открывает глаза на некоторые моменты. Например, теперь он мог понять не настаивает ли слишком сильно кавалер, пристроившись рядом с девушкой и явно жаждущий внимания. Он, не без замирания сердца, мог подойти и, притворившись родственником девушки, отвести ее в сторону от этого господина со злыми намерениями. Поэтому в слезах как женских, так и мужских, Ваня не видел ничего плохого, хоть сам и не раз смущался, дав волю чувствам с кем-нибудь не тем. Но теперь все обстояло иначе. Пущин не мог забыть тот жар в душе, который бурлил и кипел в нем, когда он сжимал Сашины холодные ладони. Какие они у него большие...И тряслись так, что хотелось спрятать этого паренька от всех, закрыть собой, даже если тысячи ножей полетят в спину – вот это и пугало. Напрягало то неизвестное теплое чувство, овладевшее им. И Ваня терялся, не понимал. У него же есть Наташа – недостижимый идеал. Неужто Пушкин сдвинул ее? Почему вообще он? Не мерзко ли это? Правильно ли? Ваня знал, что в обществе есть такие люди, что они вовсе не плохие и никому не сделали зла. Но возможная принадлежность к ним сдавливала грудь, прерывая дыхание. Он шел, смотря себе под ноги, давно уже потеряв цель своего пути. Пущин то поднимался, то легкой рысцой сбегал вниз с особенно крутых улиц. Дома и люди мелькали вне зоны его видимости. Неужели ему приглянулся этот поэт? В самом деле? Нет, Ваня не отменял гениальность Александра Сергеевича, но эти новые, открывшееся чувства... И он понял. Осознал вдруг, почему колесил за Сашей три чертовых года, почему бросил учебу, бабушку, Наташу в конце концов! Догадка будто ударила его камнем по затылку. Стало физически больно. Но не голове, а сердцу. Ваня схватился за грудь, пытаясь унять боль, но она никуда не исчезала. А догадка все росла и росла, превращаясь в аксиому. И аксиома эта вырубалась на сердце невидимым, но ощутимым порезом, вздымающим кровь. Ваня на миг потерял способность дышать, моргать и слушать. «Я полюбил Сашу?», пронеслось в голове и стало невыносимо больно. Он же не такой. Он же не впрямь любит этого кудрявого поэта. Это же все только чудится. Это обострившиеся эмоции, жалость к Пушкину. Нет, нет, это точно не влюбленность. Но кому он мог врать, самому себе что ли? Себе Ваня врать еще не научился. А потому стремительно шел, в надежде что с попутным ветром выбьются из головы эти мысли. Шел, и думал о Пушкине, о Наташеньке, да так и не заметил ее, пока не налетел. - Ваня? – удивленно и радостно вспыхнула девушка. – Как я рада тебя видеть! Вот опять неожиданная встреча. Сама судьба свела. - Это точно, - кивнул Пущин, стараясь выглядеть менее растерянным, чем был на самом деле. - Ты не спешишь? Куда же ты так внезапно пропал с бала? – поинтересовалась Наташа, привычно взяв парня под руку. – Словно золушка в двенадцать часов. Мне весь вечер пришлось танцевать со скучными дядьками. - Прости, что покинул. Дела случились. - Неужели тогда вас действительно забрал Александр Сергеевич? Когда вы стали так близки с поэтом? – ее глаза впились неподдельным интересом в Ванины. Он запомнил ее очень доверчивой и впечатлительной, впрочем, такой она, вероятно, и осталась. И в ее голове Пушкин был гением. Только гением. А для него, для Вани, он раскрылся в новом свете; в свете обычного человека, у которого случаются приступы агрессии, который может реветь по ночам от кошмаров и с нежностью заботиться о котенке. И этот ее любопытный взгляд показался ему слишком наивным: будто бы маленькой девочке открылась тайна, что от поцелуев нельзя заиметь ребенка. - Мы встретились на литературном вечере, сошлись интересами и взглядами на жизнь и подружились, - ответил Ваня, умолчав подробности их первой встречи. Раньше он никогда не врал ей. Конечно, теперь Ваня только недоговаривал, но ведь сокрытие полной картины – шаг к полноценной лжи. И опять поймал себя на мысли, что изменился. Теперь-то понятно стало ему: Наташа как была, так и осталась бойкой наивной девчонкой. Поменялся он сам. И вновь подумал, что всему причиной – Саша Пушкин. Тот, за кем готов он был гнаться, а метель и бури по России, с кем был готов отправиться хоть на каторгу, в Сибирь. Понял, и горько усмехнулся: «Да, он любил поэта». Саша сам того не зная привил ему любовь к литературе. А главное сильно повлиял на его жизнь. Что, если бы в школе им не вещали о великом поэте современности? Что, если бы Пущин никогда не прочел его первые робкие стихи? Что было бы тогда? Остался ли он с Наташенькой, взял бы ее в жены? Но теперь это было совершенно неважно. А девушка все глядела на него своими голубыми глазами, напоминавшими два бутона на мраморной плитке лица. - Мы с Александром Сергеевичем часто работаем вместе, - продолжил он, утаив, что работали они лишь однажды: когда Саша взялся учить его. Но Наташа, казалось, поверила. - Правда? Ой, Ванька, я так тебе завидую! Наверное, весело болтать с Пушкиным. Много ли ты узнаешь от него? Наверняка у чистого ума чистые мысли. Он явно хорошо влияет на тебя, да? - Да, да, - уверил ее он, поглаживая по мягкой ручке. Движения его пальцев были машинальными, но каждый раз он ощущал родное тепло кожи. И было так хорошо! - Ой, Ваня, ты зови к нам Александра Сергеевича обязательно, - тараторила Наташа под впечатлением. – Пусть прочтет нам что-нибудь. Я устрою чаепитие. Будет узкий круг: только маменька с папенькой, ты да Александр Сергеевич. Посидим, почаевничаем. Облагородимся, так сказать. Просветимся. Пущин покорно кивает, поглаживая руку. Мысли его вдруг утихли: Наташенька действовала на него как успокоительное. Старые школьные привычки, забывшиеся мозгом, всплывали теперь в привычных движениях. Ваня гладил ее предплечье, как семь или восемь лет назад, и на душе его было тихо и тепло. Он часто делал так в школе чтобы успокоить нервы, и Наташа всегда позволяла ему это. Казалось, с годами ничего не изменилось. Ничего, кроме Вани. - Я приглашу его, - обещает он, наслаждаясь мгновениями со старой подругой. – Но не хочешь ли ты прогуляться до ближайшей закусочной? Побеседуем, вспомним прошлое. Ну, что скажешь? - Я согласна! – энергично кивает Наташа и темная прядь выбивается из прически. Ваня нежным привычным жестом заправляет ее за ухо и улыбается.