Фанат или нечто большее?

ТГК ПО ФАНФИКУ: https://t.me/fanatorsomethingmore Руки привычно перебирали карты. В квартире густо пахло дымом сигарет. Пили, смеялись. Уважаемый Человек, в чьем имении находилась квартира, восседал в кресле во главе стола, как бы возвышаясь своей упитанной фигурой над собравшимися. Пушкин сидел напротив, подпираемый с левого боку каким-то уже довольно пьяным мужчиной, и тасовал карты. - Ставлю три четверки: буби, крести и черви, - сказал он. Тон его был холодным и уверенным, но в зрачках, если бы можно было взглянуть туда под микроскопом, виднелось, как полыхают медные языки огненного азарта. При чуть детальном рассмотрении улавливались и слишком резкие порой действия поэта. Впрочем, это почти не читалось за напускной строгостью и уверенностью. - Ручаюсь, что выпадет семерка, валет и девять, - ответил Уважаемый Человек. Руки окончили перемешивание карт и стали вынимать их по очереди. Полупьяная толпа мужиков чуть угомонилась в ожидании исхода спора. Кто-то выпустил дым прямо Пушкину в лицо. Тот закашлялся, зажмурился и выложил последнюю карту. Сердце стучало. Руки слегка подрагивали. Саша не решался перевернуть карты. Тогда Уважаемый Человек, кряхтя, потянулся через весь стол и открыл их одну за другой своей масляной пухлой рукой. - Так-с, четверка... Пушкин в надежде поднял голову вверх, ожидая конца речи. - Еще одна четверка... Саша ликовал. Руки вспотели, и он вытер их о штаны. - Три четверки, поздравляю, Александр Сергеевич! – хмыкнув, проворчал Уважаемый Человек и подал поэту руку. - Ну, то-то же! – улыбаясь, прогорланил Саша, принимая рукопожатие. - Ваши деньги, - он указал на какого-то скрягу, со вздохом сыплющего прямо на стол монеты. – Вы очень удачливы, Пушкин. С вашим везением только на романы и играть. - Увы, муза не продается, - отшутился Саша, сгребая выигрыш в кошелек. Тот изрядно набух и еле застегивался, похрустывая металлом. - Ну что, еще сыграем? - Прошу простить, дела. Засиделся я. - Ну конечно! Выигрыш забрал и ушел, - завыл из-под бока пьяный мужчина. Пушкин предпочел не обращать на соседа внимания. - Спасибо за игру, - сказал он, покидая дымную темную квартиру. Вслед ему не прилетело больше ни слова, лишь Уважаемый Человек, скрестив руки, затянулся посильней сигаретой. Саша шел по улице, приплясывая. Он был молод и счастлив, от сладкого чувства, переполняющего сердце, а в кармане у него шумели деньги. И этот июньский ветер перестал вовсе быть холодным, и туч на горизонте крыш больше не предвиделось. Близилась пора спокойного июля, когда в полях за городом можно найти много цветов и ягод, когда девушки щеголяют в летних платьицах и косынках, а самому можно вырядиться в просторные штаны и соломенную шляпу и никто не будет смотреть на тебя как на идиота. А ночью ему приснился сон. Чудилось, как чьи-то нежные холодные руки ласкают его в летнюю жару. Саша ощущал прохладу на лбу, перетекающую на шею, ключицу, левое плечо... Это был Ваня. Рыжий, улыбчивый, полыхающий в лучах солнца точно ангел. У Саши дыхание захватило, когда Ваня вдруг поднял на него глаза и посмотрел чуть ли не в душу. И внутри что-то заколотилось, похолодело, будто взгляд серых глаз раствориться сейчас, но Пущин никуда не пропадал. Он аккуратно и медленно гладил Сашу: по кудрявым жёстким волосам, по плечам, рукам. Гладил нежно, заботливо. Пушкин знал что это сон и не желал просыпаться. Ему лишь хотелось сидеть вот так, лицом к лицу с этим парнем, чувствовать его дыхание, видеть, как поднимается и опускается его грудь, как переливаются волосы. - Ты будешь со мной, поэт? - мягкими губами спросил Ваня. - Я? - опешил Пушкин, покраснев до ушей и забыв на мгновение, что нужно дышать. Он впервые смутился так сильно. - Я? Буду. И ты будешь со мной, Ваня? - И я, - отвечал тот и улыбался. Пушкин проснулся с тяжёлой мыслью, что никак не знает и не может открыть своих чувств Ване. Это означало поставить под удар все: карьеру, уважение, репутацию, а главное - самого Пущина и надежду на взаимность. Хотя, конечно, о последней не могло быть и речи: слишком уж не ценилось это в их обществе. И Саша не знал, что делать. Во-первых, само желание открыться Ване было диким. Нет, он мог принять неизбежное, то, что оттягивал всю свою жизнь: да, ему нравятся парни и что с того? Но вот только самому известному поэту такое признание явно не сулило ничего замечательного. Публика была готова смотреть целую вечность на его романы с богатыми дамами, раскупать стопками стихи про его любовные похождения, но никак не узнать его настоящего. У него был образ, который надо поддерживать и тут речь не шла о истиной сущности. И тут же Саша пожалел обо всем. И о том, что стал поэтом, и о том, что так много лет скрывал себя настоящего и теперь все считают его женщин как кусты роз в королевских садах. И ведь девушек у него, признаться, было больше ста. Были и полные, и худые, и иностранки, и крестьянки, и всех их затмил Иван Пущин. И вопрос теперь стоял только в том, как признаться самому Ване и толпе о своих искренних чувствах. Будет ли он отвергнут? Мысль об этом сводила с ума. Сразу и ветер стал холоднее, и мелочь в кошельке легче, и солнце скрылось за тучами.