Фанат или нечто большее?

В среду пришел Пущин. Саша был искренне рад его приходу, но оба парня чувствовали неловкость, повисшую между ними: Пушкина изводил вопрос как открыть свои чувства и стоит ли это делать вообще, а Ваня старался ничем не выдать то, что любит поэта. Теперь они старались ускользнуть искренними чувствами друг от друга. Главной целью каждого стало не дать понять другому правду. И у них это успешно получалось до того момента, как Пушкин не опустился рядом с Ваней на кожаный диван, чтобы показать строки из нового романа. Пущин напрягся: сидеть рядом с поэтом теперь было сложно. Ему все время хотелось коснуться Саши и, читая роман, положить голову ему на плечо. Почему это желание захватило его только сейчас? О, как бы Ваня хотел вернуться в то время, когда любовь к Пушкину еще скрывалась от него в подсознании, заставляя бегать по следам поэта. Это все было намного лучше, чем сидеть в его гостиной и мучаться от глупых и странных желаний. - Это я написал вчера вечером. Как тебе? – чтобы разбавить напряжение, сказал Саша. - Как всегда гениально, - теряясь, промямлил Ваня. – Главный герой мне кого-то напоминает. «Конечно, ведь он списан с тебя, умник!», хотел сказать Саша, но промолчал. Сердце стучало бешено, но каждый стук давался с таким усилием, что парень невольно задерживал дыхание, чтобы не выдать переживаний. - Сюжет интересный, - помолчав, добавил Ваня. Он не сводил с Пушкина глаз, будто нарочно заставляя краснеть. – Тебе жарко? Ты весь красный. Пушкин не нашел, что ответить и тупо кивнул. - Так сними рубашку. От неожиданности, Саша закашлялся. Что только что предложил ему сделать Ваня? Снять рубашку? Как глупо! - Ладно, я пытался пошутить, - увидев, что собеседник сбит с толку, вздохнул Пущин. – Забудь, что я сказал. Ваня лишь пытался напомнить Саше, что точно так же всего две недели назад говорил ему поэт. И в тот день Ваня действительно снял рубаху. А потом сгорал от стыда под взглядом карих глаз. Все это было так давно... Пущин вспомнил прежнего Сашу, грубого и самовлюбленного и понял вдруг, что перестал все это в нем замечать. Теперь Пушкин был для него милым, заботливым и простым. Он будто сбросил маску и раскрылся с другой стороны. Признаться, эта сторона Ване очень нравилась. И вновь ему захотелось обнять Сашу. Прижаться к теплой груди и не отпускать долго-долго. И опять между ними стоял страх. И Ваня взглянул в глаза Пушкина с робкой надеждой. С надеждой, что тот возьмет его силой на этом диване и не будет бояться ни осуждения, ни слухов. Но это были лишь жалкие мысли, а он сидел в полуметре от поэта и не мог двинуться с места и проклинал себя за беспомощность. - Действительно жарко, я пойду открою окно. Саша подошел к окну, задержался взглядом на пестрых прохожих, открыл форточку и в комнату рванул теплый ветер с примесью свежего хлеба. Занавески колыхнулись. Поддался вперед с дивана и Пущин, движимый то ли ветром, то ли неоднозначным, но смелым желанием. Ваня прильнул к Пушкину со спины и переплел руки у него на груди. Саша застыл в изумлении, боясь пошевелиться: а вдруг все это кончится. Он был явно смущен этим быстрым действием, а главное – смелостью Пущина. - Ваня, что ты... – хотел спросить он, но вопрос застрял в горле. А Ване было просто хорошо и тепло. Ветер гладил волосы, тепло от кожи поэта грело руки и живот, и лишь страх, сковывающий сердце, мешал полностью насладиться моментом. Этот страх держал в напряжении все его худое тело, а потому, услышав вопрос, Ваня тут же отпрянул. - Прости, прости, прости! – затараторил он, закрывая лицо руками и отворачиваясь будто спина могла защитить его от удивленного взгляда. – Прости, каюсь, я дурак полный. Александр Сергеевич, извините, я перешел черту. - Что ты перешел? – спросил Пушкин, протянул руку и аккуратно повернул лицо Вани к себе. Голубые глаза сдерживали хрустальные слезы на длинных ресницах. Нижняя губа Пущина дрожала, и он прикусил ее, чтобы не выглядеть слишком уж жалко. - Черту, - ответил он. – Я перешел черту, извините. Не следовало... - Ты прав, не следовало, - горько усмехнулся поэт, не выпуская из пальцев подбородок Пущина. В груди его что-то сжалось и причиняло теперь боль, но вместе с тем, не хотелось отталкивать парня. – Неужели ты думал, что я, самый великий поэт, окажусь таким? Я что, сильно похож? - Нет, нет, - грустно выдохнул Ваня, боясь взглянуть на Пушкина. В Саше смешивалось желание обнять парня в ответ и продолжить доказывать ему, что он не из таких. Надо было выбрать что-то одно, но выбирать Пушкин не любил, поэтому сделал все сразу: - Мне всегда нравились только девушки, - сказал он и обнял Ваню. Теплый рыжий парень прильнул к нему, сначала робко, потом изо всех сил обнимая. Он почувствовал, что у них все может получиться. Что поэт ответит ему взаимностью. Что все будет хорошо. Но Саша быстро отстранился, пряча свое желание обниматься дальше за равнодушием. Ваня уставился на него в ожидании что же будет дальше. Уже само то, что Пушкин обнял его в ответ значило многое. Может, сейчас Саша скажет, что тоже любит его? Ваня затаил дыхание. Саша хотел сказать ему, как сильно привязался за эти две недели, как мечтает о нем по ночам, как приятны ему Ванины прикосновения, но вместо этого выдал: - Вань, ты мне как брат. У Пущина сердце рухнуло в пятки. «Как брат» ... - Ты мне как брат, - повторил Пушкин, сам удивляясь тому, что слетело с его губ. - Значит, ты меня не любишь? – моргнув и отпустив накопившиеся слезы в вольное плаванье спросил Ваня. - Не люблю, - ответил Пушкин, поставив точку. Он выбрал карьеру. Выбрал успешное будущее великого писателя, где не было места сомнительным любовным историям. Он выбрал умом и пожалел сердцем. Ваня вылетел из его квартиры как птица из клетки. Саша хотел остановить его, да не стал.