Фанат или нечто большее?

      ТГК ПО ФАНФИКУ https://t.me/fanatorsomethingmore Они поужинали хорошо: приятные разговоры под ненавязчивую игру музыкантов, скрежет вилок о тарелки, улыбки и переглядки. Пару раз к Пушкину подходили незнакомцы – брали автографы. Ваня в эти моменты чувствовал неловкость и гордость за то, что Саша – его. Атмосфера вечера напоминала их первую очную встречу, когда Пущин перебрал с алкоголем, сказал много лишнего, а потом проснулся дома у поэта. Тут в Ванину голову закралась мысль: а не было ли у них чего-то в ту ночь? И это было так странно. Что, если именно в ту ночь Саша влюбился в него, а потом только скрывал это под маской? Зная о своих чувствах к Пушкину, Ваня не сомневался, что отдался бы хоть в первую ночь. Дело оставалось за Сашей. Было ли что-то?.. После ужина они немного прогулялись по парку, Пушкин читал стихи... - Саш, ты великолепен, - с восторгом в глазах произнес Ваня, когда парень закончил. - Спасибо, эти стихи я написал в Лицее. - А расскажи о нем. Как там было? Они шли затемненной вкусно пахнущей улочкой и, казалось, никуда не торопились, будто оттягивая момент. Солнце садилось, пуская прощальные лучи на кончики их носов и крону молодых деревьев. - Там было...нормально. – не мог же он сказать Ване, что у него почти не было друзей. – Там очень красиво: кирпичные дорожки, колонны, цветы и деревья. А еще я очень много дрался. Ваня рассмеялся. - Что? – не понял Саша. - Ты дрался? А репутации не помешало? - В Лицее меня, конечно, не воспринимали. Зато после выпуска я взлетел как видишь. И ничего, все в порядке. Сашу мгновенно перенесло на усыпанные опадающими цветками яблонь дорожки. Лицей... Два мальчика лежат друг на друге: волосы всклокочены, лица перекосило от азарта и злобы. Рядом мечется третий – виновник драки. Саша сверху. Он дубасит оппонента кулаками. В голову гулко отражается от черепной коробки одна звенящая мысль: «он изменил мне с этим... с этим придурком!». И мысль эта заставляет бить жёстче. Саша не контролирует себя. Кто-то за его спиной орет звонким мальчишеским голосом перестать. Но поэт не останавливается. Он видит сквозь пелену, как лицо противника покрывается брызгами крови. Алой, как закат. Наконец его оттаскивают. Придурку с разбитым носом помогают подняться. Сашу ведут к директору. Потом выговоры, «неудовлетворительно» в дневник, запрет на прогулки. А Саша и радоваться жизни перестал: в голове все эта мысль заела как дурная корявая пластинка: едет и едет по кругу... - Там ты написал свои первые стихи, - задумчиво проговорил Пущин. - Ага. Пробы пера. Такие смешные и неказистые они были! Как сейчас вспомню - аж в пот бросает, - задумчиво сказал он, передернув плечами. - Сейчас, наверное, ты пишешь куда лучше. По крайней мере мне безумно нравится. Они пришли. Подъезд скрыл двоих парней от шелестящей листвой улицы, даруя им тишину и прохладу. Пока поднимались на этаж, Ваня в полумраке взглянул на Пушкина: кудрявый, в рубашке и брюках, довольный и счастливый, он был таким привлекательным. И Ваня в глубине души порадовался, что у него есть такой близкий человек спустя годы странствий. - Декабрь! – воскликнул Ваня, когда маленький черный котенок выбежал встречать их в коридор. – Как тебе живется, приятель? Саша не обижает? А кормит? Котенок, урча, терся о холодные руки Пущина, а тот, как ребенок улыбался. Пушкин закрыл дверь и тоже опустился на колени. - Кормлю, кормлю, - заверил он. - Декабрь, ты соскучился за мной? Котенок мяукнул. - Соскучился! – радостно крикнул парень. Пока он возился с котом, Саша сходил в гостиную и вернулся с бумагой и чернилами. - Подпиши пожалуйста. - Что это? – Ваня с изумлением и непониманием в глазах читал аккуратный текст. «Я, Пущин Иван, клянусь, что вся личная и не личная информация, полученная от Пушкина Александра, останется в тайне и не получит разглашения» И снизу место для подписи. - Саш, это что? – дрогнувшим голосом спросил Пущин. - Ну, мне же надо быть уверенным, - опустил глаза поэт. Ваня молча встал, не обратив внимания на пискнувшего котенка. Без слов прошел в гостиную, угрюмо опустился на диван. - Ванечка, ты пойми, я же известное лицо. Никому не надо знать того, что узнаешь ты, - пытался оправдаться Саша. Пущин молчал. - Вань, я тебе доверяю, но это чисто для спокойствия. Саша приблизился сзади, обхватил руками плечи парня и шепнул на ухо: - Ну пожалуйста. Ваня отмер. - Хорошо, хорошо, - поспешно кивнул он и подписал, чувствуя, как по телу пробежали мурашки от теплого дыхания поэта. Расстояние между ними переходило все границы допустимого, но теперь это воспринималось легче: они ведь открылись в своих чувствах. Из памяти Вани еще не выходили те поцелуи, и он отчаянно хотел их повторить, но почему-то все казалось, что сейчас не время и он медлил. Саша прошептал ему что-то на ухо, но Ваня, глубоко задумавшись, не разобрал слов. Только кожей почувствовал тепло. И мурашки опять. Он повернул голову и нежно поцеловал Сашу в губы. Поэт не отстранился, а наоборот поддался незатейливым движениям губ. Поцелуй вышел мягкий и плавный. Ваня отстранился первым и смущенно поглядывал на Пушкина сквозь рыжие волосы. Саша погладил его по голове и Пущин сразу ощутил себя котенком. - Ты хочешь сейчас? – спросил Ваня и на щеках его проступил румянец. - Очень. Очень хочу, - закивал Саша, но почему-то не решался предпринять первый шаг. Почему? Чего же он, черт возьми, ждал? А у Саши встал ком в горле. Он метался от одного к другому. Провести все по-человечески, если так это можно было назвать, или воплотить в жизнь свои самые страшные желания?.. По правде сказать, Саша сам не знал, откуда появились именно такие желания. Конкретные запросы, никак не подходящие его образу великого поэта, пишущего о высокой любви. Поэтому осуществить желания Пушкин не решался ни с одной из девушек, какие регулярно оставались у него на ночь. Вот только теперь желание попробовать все это было неестественно сильным. Будто Сашу так и манили перейти грань дозволенного. Поэтому он и завис. - Саш, - вырвали его из задумчивости. И он вдруг понял, что сидит подле Вани, а рука его уже тянется к коленке парня. - Что такое, милый мой? - Ничего, продолжай, - кивнул Пущин, сверкнув своими серыми глазами. И их губы снова слились в поцелуе. Комната вдруг уменьшилась до одного красного дивана и их двоих, сидящих близко-близко. И стало горячо и приятно. Ваня, кажется, несмело полез руками под рубашку поэта, тот не отстранился и Пущин стал действовать увереннее. Какой де у него был гладкий, теплый, упругий на ощупь торс: такому могли позавидовать многие. А Ваня лишь еще раз стал гордиться, что у него такой парень. Саша медленно, но со вкусом и знанием дела целовал Ваню, а сам мыслями был там, у этой грани. Перейти или нет? Перейти? Или, может, все-таки не надо? - Ванечка, - он отстранился и с улыбкой заметил, как покраснели Ванины губы, что заставило сердце биться еще чаще. - Как ты хочешь сделать это? - В смысле как? – не понял Ваня, но для спокойствия, обвил рукам шею поэта. - Ну, кто будет сверху? – прокашлявшись, спросил он. Ваня весь засопел, покрылся пятнами и выдал: - А меняться нельзя? - Не хотелось бы. По крайней в первый раз, - нехотя, словно с усилием выдавил Пушкин. - Ну, хорошо, тогда ты. Я тебе доверяю. Теперь вспыхнул Саша. Ему доверяли... Сколько девушек он использовал, а ведь они говорили точно так же. Но Ваню-то он не бросит, не использует как одноразового. Уж это точно. - Тогда, ты не против, если я буду делать все, как мне хочется? – наконец решился перейти грань Пушкин. - Наверное, - чуть напрягшись согласился тот. - Если передумаешь – скажи, я перестану. Лады? - Ага. - Обхвати руками. Ваня схватился за шею поэта и тот рывком поднял его с дивана и понес в спальню. Саша бросил его на кровать и сам очутился сверху. Они встретились взглядами и замерли на мгновение, отчетливо понимая, что сейчас произойдет. Пушкин, как и хотел, начал первым. Прильнул к Ване, стал целовать его, прикусывая иногда так, что парень вздрагивал от неожиданности. Парни чувствовали, как движения становятся все раскованнее. Пушкин стянул с себя рубаху, оголив прекрасный торс. Ваня прошелся по его груди и животу руками, лаская. Саша вновь прильнул в поцелуе. - Что тебе нравиться? – тяжело дыша, спросил он. - В смысле? – не понял Ваня. - Ну, у тебя что никогда секса не было? По тому, как парень замолчал Саша все прекрасно понял. - Тогда будем искать, что тебе нравиться, - решил он, вернувшись к поцелуям. Они увивали цепочкой шею Пущина, постепенно переходя ниже. Из Ваниной груди вырвался скромный робкий стон, и Пушкин оживился: не было музыки прекрасней для него. Стоны возбуждали. О, как бы хотел он слышать их вечно! Саша стал целовать усерднее. Ему нравилось контролировать процесс: когда он целовал сильнее – стоны были громче, слабее – лишь тихие звуки. Да, он перешел черту. Точнее, пока только решался. Но первый шаг уже был сделан. И Саша тут же совершил второй. Все, как в его мечтах. Он полез руками к ширинке Пущина. Тот не сопротивлялся - наоборот: был занят изучением плеч и торса Саши. Пушкин аккуратно надавил, вызвав у Вани непроизвольный стон, сильнее, чем раньше. И глянул в его серые глаза – они с прищуром смотрели открыто, с готовностью. - Люблю тебя, - сказал Саша и прошел рукой вверх-вниз. Пока по брюкам. Ему хотелось растянуть удовольствие. - И я тебя... Можно, сладкий? Саша кивнул и вновь провел рукой. - И я тебя, сладкий, - повторил Пущин, откинув голову на подушку. Он решил расслабиться и полностью довериться поэту ведь пока то, что он делал, приносило одно лишь удовольствие. - Так, нежно ты у нас любишь, - решил Пушкин. – А так? – И он надавил кулаком на Ванину промежность. Тот застонал, извиваясь. – Нравиться? Ваня молчал, лишь изредка выпуская наружу хриплые стоны. Тогда Саша снова провел вверх-вниз и вновь надавил. - Нравиться или нет? - Нравиться, нравиться, - измученно закивал Пущин, холодными пальцами сжимая руки Пушкина. Он тяжело и часто дышал чувствуя, как вскоре не сможет сдерживаться и будет слышен на всю квартиру. Саша довольно усмехнулся и, расстегнув ширинку, спустил одной рукой с Пущина брюки. Они складками упали на пол. Саша положил руку прямо туда и отчетливо почувствовал, как под ладонью пульсирует что-то большое и упругое. Он сжал это что-то, вновь заработал рукой. Вверх-вниз, вверх-вниз. Пущин извивался под ним, но о пощаде не молил. Тогда Саша совсем уж вошел во вкус: стал чаще сжимать руку, а то и давить кулаком. Секс превратился для него в азартную игру: насколько далеко он сможет зайти пока Ваня не попросит его перестать? - Ну как, милый мой? - Хорошо, - нетвердо ответил Пущин. - Так что же, любишь пожестче? - На...наверное, - смешивая ответ со стоном, выдавил Ваня. – Ты не прекращай только. Саша заработал рукой быстрее. Комната раскалилась вдруг до предельных температур. Он не замечал ничего, ощущал только как нежные прохладные руки Пущина ползут по его телу, спускаясь ниже. Давил кулаком и снова работал. Часто-часто он смотрел Ване в глаза – ему нравилось видеть в них покорность и наслаждение. Второй шаг за черту был сделан. Будет ли третий? - А теперь я, позволь, сделаю кое-что, - сказал Саша. Он схватил со стула голубое вафельное полотенце и, заставив Пущина перевернуться на живот, связал его руки в области запястья. - Зачем это? – спросил Ваня, не очень-то возражая. Это был его первый опыт, может, так делать в сексе принято? - Узнаешь, - улыбнулся белым оскалом Пушкин и прошелся плавно руками по спине парне. – Ты ж мой хороший. Ванино сердце билось, наверное, в такт шипящему маслу на раскаленной сковородке. Ему хотелось перевернуться и узнать, что же задумал поэт, но грубый и резкий толчок прояснил все. Ваня вздрогнул, замер, чувствуя, как в нем находиться кто-то другой. - Нормально? – поинтересовался Саша, поглаживая Ваню. - Ну да, - как-то скомкано прошептал тот. Это было что-то новенькое. И ему почему-то показалось слишком унизительным лежать в такой позе. Но Ваня быстро выкинул эти мысли из своей рыжей головы. Пушкин был опытнее и стоило довериться ему. И не кричать слишком сильно даже если больно. Саша двигался резко и быстро. Кровать вздрагивала каждый раз, отчаянно скрипя. Он не старался слишком сильно, но в порыве азарта действительно перестал обращать внимание на все вокруг: на колыханье занавесок, на окна дома напротив, на стоящего где-то там при свете свечи человека, на Пущина в конце концов! Саша как зверь действовал под собственными инстинктами, хотя ради вида и спрашивал Ваню о его ощущениях. - Люблю тебя, безумно люблю, - громко говорил он с каждым толчком. И все гладил и глади Ванину спину. Потом пару раз ударил по ней так, что остались красные следы его ладоней. Пущин стерпел. Нельзя было сказать, что ему не нравиться. Нет. Он испытывал и возбуждение, и сильную любовь к Саше. Просто само действие было ему ново, а как известно мы со скепсисом относимся ко всему незнакомому. Поэт держал связанные руки Вани над его спиной, тем самым лицо Пущина хорошо лежало на подушке. Полотенце давило на кожу, но парень не замечал этого. Напряжение возрастало. Пушкин прикусил губу и сильнее шлепал Ваню по спине и бедрам. Не смотря на открытое окно становилось очень душно. Их тела горели. Саша сам теперь стонал. Стонал, не стесняясь как Пущин, а открыто, даже нагло. И Ване нравилась его наглость и грубость. Он сам не понимал как с таким мягким характером наслаждался этими грубыми действиями. Загадка. - Ах, Ванечка, ты лучший! – выпалил Саша и Ваня вдруг почувствовал что-то теплое и жидкое внутри себя. - Ты кончил? – спросил он, будто в тумане, не веря еще в происходящее. - Да, да! – закивал Саша, хлопая парня по бедрам. – Ванечка, я самый счастливый человек. От этого признания у Вани по спине поползли мурашки. Он сделал Пушкина счастливым. Он! Никто не мог, а он сделал. И от этой мысли Ваня сам стал самым счастливым на земле. - Теперь позволь кончить и мне, - отбросив стеснение, потребовал он. Саша покорно освободил Пущина от полотенца и себя, оставляя на покрывале белые следы. Парень опять перевернулся на спину, выжидая. - Теперь ты, - с любовью в голосе сказал Саша и стал работать рукой. Пущин сильно застонал, цепляясь руками за плечи поэта. Он чувствовал, как к паху приливает что-то теплое. Нет, нет! Даже очень горячее. Раскаленное. - Сашенька! – воскликнул он, кусая губу, чтоб не зайтись в очередном стоне. Легкие уже не справлялись дышать так часто. Тело то и дело передергивало спазмами. Но Пушкин не унимался. - Саш, прекрати пожалуйста, я передумал! – молил Ваня, чувствуя, что вот-вот и все случиться. Но то ли непонятно откуда взявшийся стыд, то ли робость вдруг вызвали в нем желание все прекратить. - Все будет хорошо, - пообещал парень, не останавливаясь. Рукой вверх-вниз, вверх вниз. Потом прильнул к выпирающему месту губами. Ваню передернуло так сильно, что, казалось, свело все мышцы. На глазах выступили слезы. - Сашенька, прошу! - Все нормально, - не останавливался. Ваня сжал его руками, еще раз содрогнулся все телом, даже пальцами, и выпустил белую струю, упорно вырывающуюся из него уже минут пять. - Я кончил, кончил! – радостно шептал Ваня, надеясь, что теперь все закончиться. Но, как ни странно, ему уже не хотелось, чтоб все заканчивалось. Желание опустошиться исчезло, а вот страсть и возбуждение никуда не исчезли и, будь его воля, он бы велел Саше продолжить. Но они лишь улеглись рядом, и долго-долго смотрели друг на друга. Как же сблизила их эта ночь! Ваня во весь рот улыбнулся. Пушкин подмигнул в ответ. - Понравилось, признайся. - Признаю.