Фанат или нечто большее?

ТГК ПО ФАНФИКУ ГДЕ МОЖНО НАЙТИ ДОП ИНФУ И СПОЙЛЕРЫ https://t.me/fanatorsomethingmore Ваня сидел подле котенка пока Саша готовил ему еду. Он поднял с пола керамическую голубую миску и понес ее к раковине чтобы очистить от налипших засохших кусочков прошлой трапезы Декабря. Его еще переполняла злость. Разжигающее огонь в груди чувство, заставляющее пальцы сжимать миску с огромным усилием, не отпускало Пушкина. Он нервно покусывал губы, опуская ее в раковину. Миску хотелось разбить: швырнуть в стену и смотреть потом, будто в замедленной сьемке, как осколки с грохотом разлетаются по полу. Между тем именно на Пущина злиться он не мог. Стоило только посмотреть на парня, как злость сменялась умилением от него и котенка. Поэтому Саша специально слишком долго возился с посудой, слишком медленно накладывал еду, давая себе еще немного времени чтобы выпустить пар. - Ай, зараза, кусается, - воскликнул Пущин, упрямо дразня котенка пальцем. – Смотри-ка, совсем озверел от голода. Корми его скорее. - Уже, уже, - пробурчал Пушкин, ставя миску с едой на пол. Декабрь оторвался от Вани и с интересом засеменил испробовать кушанье. По дороге внимание его привлекла какая-то нитка, он пару раз задел ее лапой, и продолжил путь. Пушкин поднялся на ноги и, пройдя несколько шагов, тяжело опустился в кресло – будто отрезал Ване возможность сесть рядом. Вот выбрал бы он красный кожаный диван – и Ваня непременно бы сел рядом, склонил голову ему на плечо, легонько провел бы рукой по кудряшкам. Но Саша сел один, да к тому же спиной, широкой, закрывающей его от всей комнаты и мира. От Вани не ускользнуло настроение парня. Что-то было в нем резкое, неприветливое. И на душе у него похолодело: что-то явно было не так. Он устал испепелять взглядом спину Пушкина и негромко уточнил: - Саш, ты чем-то обеспокоен? Это все из-за Наташеньки? Ты чего завелся вообще? Саша долго не отвечал, будто в вопросе Вани было что-то ужасно сложное. Пущину начинало казаться, что он говорит со стеной. - Саша, - позвал он. - Ничего. Пушкин сказал это почти нормально, стараясь звучать «не холодно», но что-то было не так. И Ване вдруг захотелось узнать, что случилось. Он аккуратно сел подле кресла, робко коснулся руки Саши, положенной на подлокотник. Руку поэт не убрал. - Случилось чего? Ты мне расскажи. – попросил парень, пытаясь заглянуть за спинку кресла Ваня. - Ты любишь меня? – спросил вдруг Пушкин. У Вани все сжалось в груди и он, не замедлившись ни на секунду, уверенно выдал: «Да!». Этот вопрос был таким странным, ведь чувства Вани к Саше, казалось, были очевидными. По крайней мере для Вани. - Хорошо, - кивнул поэт. - Так что случилось? - Ничего. Все хорошо, милый. Ты прости. – он растерянно обхватил голову руками, стараясь, казалось, осмыслить и переварить то, о чем вспомнил. Пущин подвинулся так, что мог видеть его лицо и унылые глаза. Он не выпускал руки Саши и постоянно поглаживал ее пальцами. - О чем ты думаешь? У тебя вид такой... - Какой? – оторвался от мыслей Саша. Но в глазах его была пустота. Он был очень-очень далеко. - Грустный. Да на тебе лица нет, если говорить прямо. Саш, скажи, что случилось, пожалуйста. - Да не случилось ничего. Просто задумался. - О чем? Поведай, а. Саша взглянул на Ваню и столкнулся с чистым, искренне жаждущим помочь взглядом серых глаз. И... Немного растаял. К тому же, что случиться, если он расскажет то, что камнем висело у него на душе уже десять лет? Ваня – тот, кому можно доверять. Он ведь и так знает о Саше слишком много, даже контракт не задумываясь подписал. Так что, если сказать? - Лицей вспомнил, - нерешительно ответил он. – Мне там не очень пришлось. - Да? – удивился Ваня. – А я думал тебе там нравилось. - Там было нормально. Учителя учили, на это не жалуюсь. Но ребята там...мы с ними не очень сошлись. – Саша развернул усилием ног кресло в сторону парня так, чтобы мог видеть его лицо и крепче сжал холодную руку. – В Лицее я впервые влюбился. Мне было лет четырнадцать. Шел второй год в Лицее, осень пускала багровые пятна на кроны деревьев в царском саду. Я ходил как шалопай, пописывал первые строки, входил во вкус писательства, ежедневно совершал какие-нибудь проделки, за что получал от слуг. Со мной бок о бок творил зло Николенька. Коля... Мой закадычный друг-товарищ. Сколько пакостей мы с ним сделали. Ты не подумай, я не злодей какой-то, просто все мы в детстве баловались, верно? И мы баловались. Были типичными школьниками-шалопаями: учились как придется, рвали яблоки в царском саду, болтали ночами через стенку – комнаты у нас смежные были. И вышло так, что я влюбился. Николенька мой был таким замечательным! Сядет иногда рядом, стихи мои слушает и не смеется как остальные, а подбадривает. Он говорил, я далеко пойду. И знаешь, я почему-то ему верил. Мой Николенька был тем, кто приучил меня к курению. Помню, как курили одну сигарету на двоих, передавая из рук в руки, кашляли от вонючего дыма, разрывающего легкие, храбрились перед друг другом. Ночь через окошки мы часто сбегали в сад и там, под луной долго бесились, выдумывая что сотворить на следующий день. Потом, раскрасневшиеся и довольные, лежали в траве, смотрели в черное-черное небо и болтали по душам. С ним единственным тогда я мог быть собой. С ним единственным, ты понимаешь, Ваня? Я признался ему двадцать второго октября. Даже день помню, - Пушкин усмехнулся как-то грустно: на Ваню он больше не глядел - взгляд блуждал по картине Царскосельского Лицея. - Надо ли говорить, чувства мои были отвергнуты. Николенька мой посмеялся только и перевел тему. Мы ещё долго долго болтали. И знал бы я, что произойдет позже, то наслаждался бы этими минутами ночи гораздо, гораздо сильнее. А наутро Николенька стал будто чужой и никогда более не подходил ко мне, не звал играть, не разговаривал через стенку. И стихи мои, те, которые я писал для него, всем показал и высмеял. До сих пор не пойму, неужели он хвалил мои стихи только потому что тогда был моим другом, а в самом деле стишки мои ничего и не стоят. В общем, не хочу вспоминать, как потом в Лицее жил. Плохо, очень плохо и одиноко. Стихи мои высмеяли всем составом школьников и учителей,я даже Державину показать их боялся. Стихи попали к нему случайно: кто-то забыл на полу смятый мой стих, он поднял, прочёл, потребовал меня к себе. Я вышел оттуда через десять минут и за спиной моей все шептались. - А что сказал тебе Державин? - Что я далеко пойду. Те же слова, что и у Николеньки, - Саша опять горько хмыкнул, - Ненавижу когда так говорят. Но старик не ошибся раз теперь мое имя знает каждый. - окончил Пушкин. Они несколько минут помолчали. Ваня был впечатлён историей и по-настоящему проникся жалостью к Пушкину, а Саша смотрел на картину, вероятно, вспоминая черты лица того самого Николеньки. Квартира погрузилась в грустную тишину, прерываемую чавканьем Декабря. Наконец котенок закончил трапезу и улёгся клубком рядом с Ваней. - Сашенька, а ты часто о нем вспоминаешь? - Нет. Не хочу ворочать прошлое. - Саша, а ты его сильно любил? - Сильно. - Сильнее, чем меня? - спросил Ваня и сжал Сашину теплую руку. Пушкин не ответил. Они ещё помолчали. - Саш, все, что между нами - это правда? - Да. - Не сон? - Не сон. - Честно? Саша вздохнул и встал с кресла, дав понять, что разговор окончен. Ваня проследил за ним взглядом потом тоже поднялся. Декабрь поднял пушистую черную голову, сонно моргнул, и уснул вновь. - Мне пришли деньги за новый сборник стихов, - сообщил Саша. Пущин кивнул, не совсем понимая, к чему тот клонит. - Хочу съездить в Лицей. Поедем вместе?