Фанат или нечто большее?

ТГК ПО ФАНФИКУ ГДЕ МОЖНО НАЙТИ ДОП ИНФУ И СПОЙЛЕРЫ https://t.me/fanatorsomethingmore Путь из города в Царскосельский Лицей занял не больше не меньше двое суток. В дороге мало говорили, стыдясь кучера Васи. Все больше робко касались друг друга руками, старательно прячась, да часто смотрели пристально друг другу в глаза: Пущин с радостью и наслаждением, Пушкин с задумчивостью. Саша вообще в последнее время часто был погружен в свои мысли. После рассказа о Николеньке в нем будто что-то переменилось. Нет, Ваня чувствовал, что Саша его все так же любит, не было ни единого намека на обратное. Но его перманентно грустный взгляд, нервный стук пальцев о поверхности, молчание... Может, он очень скучает по этому Николеньке? Все-таки он был его первой любовью. Ваня не знал, как поднять эту тему, а потому тоже молчал, стараясь отвлечься на сочно-зеленые пейзажи. И все же неизбежно возвращался к темным Сашиным глазам: глубоким и печальным. Ему очень хотелось обнять его сейчас, прижаться каждой клеточкой тела, только чтобы ему стало легче. Но Ваня не мог – Саше это не понравилось бы ведь у них уговор. Приехали на место уже поздним вечером. Пушкин надел «маску» и с улыбкой поздоровался с директором Лицея – пухлым мужичком в дорогом костюме. Парень рассказал, что приехали они с визитом для лекций обучающимся и попросил две комнаты. Директор был приятно удивлен: сам Александр Сергеевич неожиданно изволил учительствовать; и выдал все, что от него требовалось. На самом деле Саша преподавать не стремился. Однако надо же было выдумать какую-то более правдоподобную цель визита, чем сказать прямо: «я приехал посетить места, где впервые когда-то влюбился». - Как тут красиво, - сказал в легком удивлении Пущин, когда они поднимались по устланной ковром лестнице. – Портреты в рамах, подсвечники... - А что ты хотел от Лицея, где должен был учиться наследник? Они остановились перед двумя дверьми. За ними – комнаты, где им придется провести несколько дней. Пущина потряхивало от предвкушения: как выглядит помещение, в котором поэт провел свою юность? У Саши по спине пробежали мурашки, он передернул плечами, стараясь казаться невозмутимым: воспоминания теперь полностью нагнали его. Как тяжело было стоять теперь в нерешительности. За дверью – его прошлое. Там – его худший кошмар. Готов ли он встретиться с ним вновь? Ну да, глупо вообще было сюда приезжать. Саша решительно кивнул Ване и открыл свою дверь. Воспоминания вместе с теплым чуть застоявшемся воздухом хлынули на него мощной волной, подхватили и унесли далеко-далеко, в те дни, когда он еще был счастлив... *** Самый разгар мая: сирень занимается большими тяжелыми гроздьями, воздух липкий от пыльцы, в глазах то и дело рябит от одуванчиков, бликов стекла, насекомых. Саша и Николенька сидят под дубом в лицейском парке. У Пушкина на коленях тетрадь. Она раскрыта, а на ее страницах тонким размашистым подчерком свеженаписанный стих. «Твои волосы цвета снега, Твои руки горячее огня. У меня ближе нет человека И я люблю тебя.» Саша сидит, поглядывает на лежащего в траве товарища и думает: показывать стих или нет. Николенька прикрыл глаза, сложил ногу на ногу и, кажется, вовсе заснул. Но нет, веки его еще иногда поднимаются, однако из-за слепящего солнца тут же закрываются обратно. Белоснежная рубашка на нем колышется в такт вздымающимся блондинистым волосам. Сашу бросает то в жар, то в холод. Тетрадь в руках чуть подрагивает. Он не может увести глаз, боится нарушить Колино спокойствие, но между тем мечется между «показать» и «промолчать». - Пойдем сегодня ночью яблоки воровать, - вдруг спрашивает Николенька. Саша вздрагивает и, чуть растерявшись, отвечает: - Конечно. Вылезем через окно, главное лестницу к козырьку не забыть подставить. Сказать или нет? - Может, еще кого позовем? – предлагает парень и, прищурив глаза, оглядывает Пушкина мимолетным взглядом. Может, все-таки сказать? - Да не, зачем нам лишние свидетели, проблемы потом могут возникнуть. На нас и так уже директор зуб точит. - Резонно, - пожимает плечами Коля. - Николеньк... Сказать или нет? - А? Наконец промолчать побеждает. - Ничего, - Саша захлопывает тетрадку и встает. – Пойдем, обед скоро. Я голоден, как зверь. - Ага, а подадут крапивный суп, - хмыкнул парень. - Не дай бог, - не слишком весело смеется Саша: крапивный суп он не любит. *** Комната осталась такой, какой была десять лет назад. Та же кровать, вытянутое окошко, через которое в лицейское время Пушкин сбегал ночью, стул, узкий стол и все к нему прилагающееся. Поэт поставил на стул чемодан, открыл окно, подняв с занавески пыль и впустив в комнату ночной воздух. - Ты хочешь отдохнуть с дороги? – спросил Саша, заглянув в соседнюю комнату. - Да, - кивнул тот. – Но больше всего я хочу другое, - он обогнул Пушкина, закрыл за ним дверь на щеколду и встал сзади так, что его нос упирался Саше в шею. - Вань, что ты... - Я знаешь что? - Что? – тяжело спросил Саша, чувствуя на шее его теплое до мурашек дыхание. Голову уже начинало сносить. - Я люблю тебя, - выдохнул Пущин и прильнул к его шее в поцелуе. Саша прикрыл глаза. Страсть вспыхнула в нем как появляется пламя из спички, однако он еще был в рассудке, чтобы беспокоится за их честь. - Вань, мы в Лицее, тут нельзя... - Никому нельзя, а нам можно, - оторвался от его шеи Ваня и еще раз обдал ее порцией теплого воздуха. И снова прильнул губами, обняв поэта сзади. Пушкин дотронулся пальцами до его рук, но не убрал их, а наоборот прижал к себе еще крепче. Поцелуи Пущина становились все более учащенными. Саша млел. Неужели, можно было получать удовольствие не только целуя самому, но и когда целуют тебя? Ему это было в диковинку. Привычки подсказывали развернуться и начать целовать Ваню самому, но наслаждение было выше всего, и Саша стоял, не двигаясь. Только дышал тяжело, стараясь не привлекать звуками слишком много внимания. Потом внезапная мысль: «у нас все так могло быть с Николенькой» промелькнула в его голове, и он резко отрезвел. - Ванечка, прошу тебя, не сейчас, - и отстранился. - Ты боишься, что услышат? – разочарованно протянул тот. - Ну, да, - кивнул Пушкин. – И я очень устал. Пойду к себе спать. Ваня крепко обнял его и шепнул на ухо - Спокойной ночи, мой поэт. Эти слова тронули Пушкина до мурашек. «Мой поэт», как мило. Он расплылся в улыбке, которую тщетно попытался скрыть и, распрощавшись с Ваней, вернулся в комнату, разделся, лег в кровать. Сон не шел. Саша почувствовал в душе пустоту и одиночество. Привычное ощущение, но здесь оно стало острее. Будто как в те дни, когда Коля прервал с ним общение. Захотелось плакать и бить подушку. Но вместо этого он сел на подоконник и закурил. Дым плавным шлейфом улетал в открытое окно. Из всего, что окружало Пушкина светила только луна, звезды, да тлел конец сигареты. *** Два ночи. Николенька сидит в его комнате на кровати. У них на двоих одна сигарета. Она переходит из рук в руки, наполняя комнату густым дымом. Коля часто моргает, сидя в одной майке и шортах и ежится от холода – только что на улице прошел дождь. Саша кашляет - курить он начал дня два назад. - Что думаешь, сдадим мы этот несчастный экзамен? - А то, - кивает Николенька, - На "удовлетворительно" уж точно. Они снова молчат, Саша не знает о чем ещё можно сказать. Сидел бы вот так, напротив друга, вечность. Сидел бы, курил и смотрел на него украдкой. - А ты кем после Лицея станешь? - спрашивает вдруг Коля. - Поэтом, - не задумываясь, ответил Пушкин. - А я хорошим человеком. - По-твоему, хороший человек - профессия что-ли? - справишвает Саша, отдав ему сигарету. - Ага. Работать я могу хоть чиновником, хоть городовым - это непостоянное все. А хороший человек - неизменность. Саша пожал плечами. - Может, ты и прав. - Конечно прав. Они курят, болтают о чем-то незначительным, кашляют от дыма... Все это было за два месяца до двадцать второго октября. До дня, когда их дружба разделилась на до и после. И тогда, двадцать второго, Саша понял только смысл профессии "хороший человек", а ещё понял, что профессию эту Николенька не то, что потерял - он ее и не имел никогда вовсе.