Фанат или нечто большее?

Солнце огрело Пушкина по лопаткам и шее. Поэт нехотя завернулся под одеяло, но сон больше не шел. Он встал и оделся. Голова раскалывалась. Через десять минут в комнату заглянул Пущин. Он одарил Сашу простой доброй улыбкой, прикрыл дверь, подошел ближе и отметил про себя, что Пушкин выглядит неважно. Во сколько он уснул? Часа в три? Или уже под утро? И почему так долго не засыпал? Сказал же, что хочет спать, а в итоге вон оно как... - Как спалось? - Неважно, - Саша провел по его нежной теплой руке. – Сегодня я даю лекции. Хочешь, можешь присоединится и послушать, тебе будет полезно. - Конечно я прийду. - Смотри, нам надо не засветиться здесь, - напомнил Пушкин. – Лицеисты наверняка по пятам за мной ходить будут. А если уж слухи начнутся... - Все хорошо будет. Не бойся. - Я и не боюсь, - резко отрезал Саша. – Просто не хочу ни себе ни тебе жизнь портить, понимаешь? Тут ведь дело идет не о пустяке каком-то. Узнают – во всех газетах растреплют. - Ладно, я понимаю, - поникнув, кивнул Пущин. – Тогда, до встречи на лекциях? - Да, они в одиннадцать в главном зале. Если не найдешь дорогу – спроси у кого-нибудь. Ваня еще раз кивнул и покинул комнату. Вот так, без всего: ни объятий, ни поцелуев. С другой стороны, Саша же именно этого и хотел. Позавтракав, он отправился в лицейский парк. Чем дальше шагал, тем больше в его голову врезались воспоминания. Вот тот самый дуб, под которым они сидели с Николенькой. За десять лет он только гуще разросся кроной и шумел теперь ей где-то в вышине. Саша подошел ближе, коснулся его коры пальцами. Здесь прошла его юность. Прошла, оставив сильные шрамы. В горле застрял ком. Слезы подступили к глазам, но Пушкин проморгался, и они отступили. Не хватало еще дать волю эмоциям здесь. Он отпрянул от дуба и бросился вниз по каменной дорожке. Белокаменные стены Лицея, арки, камни, зелень, клумбы – все это мелькало перед глазами, сливаясь в цветастую палитру. Пушкин шел сам не знал куда – просто дальше в парк. Он хотел убежать, скрыться от воспоминаний, проклинал себя за дурацкую идею вернуться в Лицей. Но он уже тут и обратного пути нет. - Саша? Пушкин вздрогнул и поднял глаза. Он не мог поверить, что перед ним стоял...действительно стоял...он. Горькая волна обиды и боли сжала его горло и легкие, Саше стало трудно дышать. Он молча попятился. - Кхм, Александр Сергеевич, ведь так? Сердце гулко билось. Пушкин сам не заметил, как сжал кулаки. Черные брови его нависли над глазами, губы сжались в узкую полоску. Неужели перед ним стоял действительно он. Земля будто ушла из-под ног. Пушкин потерял ощущение пространства и времени: он будто застрял одновременно и в двадцать третьем октября и в настоящем. Грудь сводило, в висках пульсировало. - Ты стал великим поэтом, я наслышан. Исполнил свою детскую мечту. Надеюсь, теперь ты рад? – он неприязненно и зашелся хриплым смехом. Пушкин не ответил. - А ведь мы все говорили: «тебе не стать поэтом». Что ж, ошиблись, с кем не бывает, - он вновь неприятно засмеялся. Саша сглотнул и, не отводя темных глаз, выдавил: - Ну здравствуй, Женя. - Евгений Воробьёв, я попрошу, - уточнил парень в черном строгом костюме. – Давно не виделись, Пушкин. *** Двадцать третьего октября Саша по обыкновению проснулся, разлепил глаза и крикнул за стенку: - Доброе утро. Ему никто не ответил. Саша поднапрягся, но решил, что товарищ просто спит. Тогда он сел, раскрыл тетрадь, еще раз с нежностью и горечью перечитал стих: «Твои волосы цвета снега, Твои руки горячее огня. У меня ближе нет человека И я люблю тебя.» Николенька отверг его чувства и это больно прошлось по сердцу. Но Саша с самого начала видел такой исход, даже пытался мысленно подготовить себя к отказу. И все же было немножко больно. А когда он спустился к завтраку в его сторону полетели колкие замечания и взгляды. Пока Саша шествовал среди столов к своему месту, кто-то умудрился пихнуть его в бок, отчего он вмазал этому придурку по челюсти. Пушкин сел рядом с Николенькой и впервые за тот день увидел его: помятого, хмурого, отстраненного. Казалось, из знакомого в нем были только вечно белоснежные волосы и худая фигура. Руки двигали столовыми приборами как-то рассеянно, Коля старался скрыть от Саши выражение своего лица, а когда тот сел рядом, то нарочно отодвинул стул. - Николеньк... - Не разговаривай со мной, придурок, - оборвал его мальчик. – Забудь, что мы дружили. Пушкин обомлел. Эти слова сорвались с губ Коли так просто и холодно, будто не было этих двух лет жизни бок о бок, проделок, наказаний от учителей. Будто не с ним Саша курил одну сигарету на двоих, не ему будто посвящал любовные стихи. Он был слишком горд, чтобы выяснять причину. Тем более сердце смутно подсказывало ее ему. Признание – вот что было всему виной. Саша не стал бегать за Колей, не стал умолять его простить и забыть все сказанное, чтобы дружить снова. Он только лишь протяжно вздыхал по ночам и пару раз порывался сказать что-то соседу за стенкой, но никогда не делал этого. Пушкин украдкой смотрел на Николеньку в коридорах, как он играл и смеялся вместе с другими мальчишками, но никогда не подходил. Саше не надо было повторять дважды: он выполнил желание друга, хоть насмешки и издевки не утихали пару месяцев, да и к выпуску еще находились смельчаки припоминать Пушкину о его любви к Коле за что часто получали промеж лопаток или по лбу. И все же с того момента Николеньку он возненавидел, а вместе с тем возненавидел и его нового близкого друга – Воробьева Женю. Когда Пушкин сталкивался с ними в коридорах, его кровь прямо-таки бурлить начинала от бешенства. Раньше Саша с Колей Женю недолюбливали: часто дразнили, выставляли его виноватым перед учителями за все их шалости, изредка из-за особенно хорошего настроения награждали его парой тумаков и подзатыльников. А теперь Николенька ходит с ним как ни в чем не бывало. Будто они дружили лет десять и знали друг друга с пеленок. А он, Саша, остался позади, остался один так еще и с гнилым шепотом лицеистов за спиной. *** - Какая встреча, - делано расплылся в улыбке Женя. – Рад тебя видеть. - Не могу ответить тем же, - бросил Пушкин, стараясь обогнуть парня и продолжить путь. - Стой же, - Воробьев схватил Сашу за локоть. – Я видел, ты приехал сюда с каким-то парнем. Кто он? - Мой коллега. - Днем работаете, а ночью... Он не успел договорить, как Пушкин рявкнул: - Держи свои идиотские шутки при себе. Я изменился. - Да неужели? – хрипло, будто старик, рассмеялся Женя. - Время идет, люди меняются, ты не знал? – с этими словами Саша вырвался из хватки Жени и большими шагами ринулся прочь. В голове гудело. Внезапная встреча с Воробьевым спустя столько лет не радовала. Наоборот, теперь Пушкин был уверен: дни в Лицее не пройдут спокойно. Теперь им с Ваней следовало быть еще осторожнее.