Фанат или нечто большее?

После длительного разговора с Макаром, Саша, стоило только остаться ему одному в библиотеке, как он направился в самый дальний ее конец. Там, оглушительно чихнув от пыли, он склонился над второй полкой снизу, отыскивая что-то глазами. В глубине души Саша боялся найти то, что искал, но одновременно испугался бы если не нашел. Но руки мягко дотронулись до зеленого корешка тонкого блокнота. Он вытер пальцами пыль, аккуратно потянул на себя, достал и все никак не решался раскрыть: разглядывал обложку. Нарисованный на ней чернилами цветок чуть поблек, но контур был достаточно четкий, чтобы различить розу с едкими шипами. Открыть значило переступить черту. Ту самую, отделявшую его маленького, от взрослого. Саша не колебался, только лишь сделал глубокий вдох, осмотрелся по сторонам будто бы делал что-то запрещенное и перелистнул обложку. Его стихи. Его подчерк. Его чувства. Все это осталось там, давно забытое, схороненное на дальней полке. Но теперь он разрыл могилу, достал из влажной земли воспоминаний фразы, режущие сердце. Пушкин читал стихи один за другим и не мог остановиться. Радужка карих глаз потеряла четкий контур – глаза заполнились слезами. Саша старательно отгонял их от себя: не хватало еще расплакаться тут. Нет, этого он позволить себе не мог. Он, молодой Пушкин, еще не поэт вовсе, а так, писака, и представить себе не мог, что однажды его будет знать вся Россия. Что забудутся ему обзывательства ребят, что новые впечатления сотрут четкий силуэт Николеньки, ранее часто являющегося ему во снах. Не мог представить, что все это: слава, деньги, стихи, Ваня – когда-то будет его. Далее шли аккуратно вклеенные в тетрадь клочки бумаги – записки Николеньки. Пушкин с трепетом в груди читал их и руки его подрагивали. Записки эти служили воспоминанием того времени, когда все еще было хорошо и они дружили. Только вот страшная тайна Саши все испортила. Говорили ему, что от его истинной сущности одни проблемы будут, и не ошиблись. *** Ваня скучал, сидя в столовой за чтением газеты. До обеда около сорока минут, и он решил прийти заранее: делать все равно было нечего. Столовая, величественная, с длинными покрытыми белоснежной скатертью столами, подсвечниками чуть ржавыми, уходящими ввысь стенами, пустовала. Пущин наслаждался одиночеством, хотя отдаленно его мысли еще витали около Пушкина: хотелось поскорее увидеть его и хотя бы поговорить если нельзя обниматься. В газете писали какую-то чушь: кто-то с кем-то подрался, что-то подорожало. Близился день Ивана Купала: города и деревни готовились к празднику. - Здравствуйте, - мягкий хриплый голос долетел до него откуда-то издалека. Ваня отложил газету и обернулся. Из тьмы столовой к нему вышел мужчина в черном строгом костюме. - Здравствуйте, я могу чем-то помочь? - Да, - мужчина отодвинул тяжелый дубовый стул и сел рядом. – Меня зовут Геннадий. Можно просто Гена. - Ваня, очень приятно, - Пущин протянул руку и рукопожатие показалось ему слишком холодным. - Верочка, принести нам выпить, - крикнул вглубь новый знакомый. - Да я не... - Один раз можно, - прервал его Гена. – Мы же не уходим в алкоголизм. - И то верно, - кивнул Ваня. Этот парень казался чуть старше него. Интересно, кто он такой? На свет вышла красивая женщина с формами, одетая в поварской костюм, и вынесла им бутылку вина и два бокала. - Сморите, не переусердствуйте, - громко сказала она, - вы все-таки в Лицее находитесь. Уж если кто из ребят заметит вас на этом дурном деле, лично перед всеми лекцию о вреде пьянства прочитаете. - Хорошо, хорошо, Верочка. Женщина удалилась. - Наслышан о вас, Ваня. – улыбнулся Гена, разливая вино по бокалам. Красный напиток в полумраке казался куда темнее, чем должно, словно кровь. – Выпьем за наше знакомство. Выпили. - Вы творец, как и Пушкин? – Гена отставил стакан и внимательно посмотрел на собеседника. - Есть немного. Пишу, - скромно ответил Пущин. - А что же пишите? - Так, рассказы. - Ну, за это надо выпить! – весело воскликнул Гена, с энтузиазмом подхватывая бокал. – За человека, у которого самые талантливые рассказы! Выпили. И хоть Ваня не понимал как именно Гена понял, что его произведения самые талантливые, но все же пил вместе с ним и улыбался – кому неприятно когда тебя хвалят? - А где вы познакомились с Александром Сергеевичем? - Так, пересеклись и сошлись интересами, - неопределенно отозвался Пущин чувствуя, как вино потихоньку будоражит в нем кровь и сгущает туман в голове. – А ты тут кем работаете? – решился задать вопрос он. - Я? А, я садовник, - ответил Гена, чокнулся с Ваней бокалами, и они снова выпили. - Цветы сажаете? А что это у вас за фиолетовые на входе в Лицей? - Лилии, - кашяля, ответил Гена, доливая Ване красную пахнущую спиртом жидкость, - Особый сорт. Неправда ли красивые? - Чудесные! – с блеском в глазах кивнул Ваня. - Выпьем же за все красивые цветы и растения, что радуют глаз, - воскликнул парень в деловом костюме, поднимая бокал. Выпили. У Вани гудела голова. Руки не слушались, пальцы сжимали стакан все слабее и слабее; его шатало. Второй бокал подходил к концу. - А долго ли вы с Александром Сергеевичем здесь оставаться намеренны? - Неделю. Может, две. Но это маловероятно. Маловероятно, что больше недели. Хотя, может полторы. Но не две. Маловероятно, что две. - Ну, надеюсь вам у нас нравится. - Нравится, не то слово! Такая чистота кругом, порядок и лицеисты все примерные, дружные, - принялся расхваливать Лицей Ваня. – Да здесь красившее, чем у нас в городе. Нет, не говорю, что у нас ужас, но вы не подумайте, Лицей просто замечателен! Жуть как замечателен, это я вам отвечаю. - Так выпьем за него! И, конечно, за нашего знаменитого выпускника Пушкина. Выпили. Ваня переставал различать в полумраке черты лица Гены и чудилось ему теперь, будто это какой-то невидимый голос говорит с ним. Гена налил третий бокал вина. - Кстати, вы как относитесь к Пушкину? Понимаю, что он ваш коллега, - Гена улыбнулся, - Но разве не хотелось вам раскритиковать хоть одно его произведение? - О, знаете, нет. На самом деле нет. Я очень доверяю ему и как поэту и как... – Ваня осекся, - и как писателю. - Вот это честность! Вот это верность труду своих коллег! Выпьем! После третьего бокала вина Ваня уже еле сидел на стуле. Тело все больше напоминало желе и так и норовило потерять равновесие и рухнуть на пол. Но Ваня держался. Кажется, ему стоило прекратить пить, о чем он тут же заявил новому знакомому. - Да, да, конечно, понимаю, - закивал Гена. – Вам нужно привести себя в порядок перед вечерней лекцией. Вам помочь дойти? - Нет, я справлюсь сам, - сказал Пущин и, пошатываясь, направился на выход. На прощание обернулся, кивнул, - До свиданья, Гена. В смысле, еще встретимся. Ну, то есть до свиданья. До встречи. – и вышел. Ваня направился отыскивать свою комнату, пытаясь сквозь мутное сознание узнать, куда вообще идет. Все его мысли были обращены к Саше. Саша, Сашенька. Его поэт и только его. Пущин оперся тонкой рукой о темные стены коридора, чтобы не упасть и продолжал искать комнату. Ему бы сейчас лечь, поспать. Но что-то, какая-то его часть, все не унималась. И в голове крутилось одно: Сашенька, Саша. Самый талантливый поэт. Его самый-самый. Сашенька. Пущин открыл дверь и почти кубарем ввалился в комнату. Все расплывалось большими и мелкими цветными кругами. В нос ударил запах сигарет – наверное кто-то курил на улице. Ваня, шатаясь, прошел вглубь и как мешок с картошкой плюхнулся на кровать. - Сашенька, - прохрипел он, все еще гонимый какими-то своими мыслями. А этот самый Саша стоял в недоумении у окна, держа в руках дымящую сигарету, и взирал на неожиданного гостя. - Саша, - вновь простонал Ваня, переворачиваясь на спину. И этот тихий стон напомнил Пушкину о той ночи, когда все случилось впервые. Он улыбнулся. Подошел к Ване ближе, взглянул на его расслабленное веснушчатое лицо и потушил сигарету. Потом тихонько подошел к двери, закрыл ее на защелку и вновь вернулся к кровати. - Я здесь, Ванечка, - нежно прошептал он, склоняясь к его лицу. Чуть замедлился, рассматривая длинные темно-рыжие ресницы, потом быстро прильнул к его губам и поцеловал. Ваня приоткрыл глаза, увидел знакомый памяти силуэт, инстинктивно потянулся к нему руками, обвил их возле шеи Пушкина и притянул того к себе. - Полегче, полегче, я так и задохнуться могу, - рассмеялся Саша каким-то слишком беззаботным искренним смехом, но Ваниных рук не убрал. - Саш, окажи мне услугу. - Всегда готов, - кивнул тот, не переставая улыбаться. Уж слишком Ванин вид располагал и будоражил воображение. - Поцелуй меня посильнее. - Взасос? – удивился Пушкин. - Взасос. Саша поцеловал его сильно-сильно и так нежно, как только умел. Отстранившись, он провел рукой по Ваниным волосам, приглаживая их. «Какой же он у меня красивый», пронеслось в его голове. - Нет, Саша, взасос, - возмутился Пущин. – Прям так, как ты умеешь. - В смысле? - Ну, сильно, с напором. Не заставляй меня просить дважды. Саша встал с колен. - Нет, Вань, мы в Лицее, я не могу. - Саша, - смешно и одновременно грозно прикрикнул Пущин, протягивая к поэту руки. – Сделай это так, как хочешь ты. Сейчас я в полном твоем распоряжении. Саша замер. Как будто сам Дьявол спустился к нему с небес и теперь предлагал то, от чего нельзя было устоять. И все же он колебался. - Вань, мы в Лицее, это слишком опасно. - Ты меня достал! – фыркнул Пущин, кое как вскочил, обхватил Пушкина за плечи и страстно поцеловал. Саша не совладал с собой. Заключил сделку с Дьяволом. Грубо толкнул Ваню на кровать и сам очутился сверху. Приник к его шее грубыми поцелуями, оставляя на бледной коже красные пятна. - Доигрался ты, - прошептал он в перерывах между поцелуями. Поэт вплотную прильнул телом к Пущину, чувствуя сквозь рубашку его тепло. В области паха медленно, но верно разгоралось пламя. Саша целовал Ваню как в последний раз. Чувства, вспыхнувшие в нем, давно таящиеся где-то в глубине души, теперь полностью выливались наружу в движениях. И Ваня застонал в первый раз, потом во второй. Саша не останавливался: крепко держал его тонкие запястья одной рукой, а другой хаотично пытался расстегнуть пуговицы на рубашке. Наконец ему это удалось, и он принялся мягко ласкать Ванино тело. Но движения руки становились сильнее, потом опять возвращались к нежности. Саша все целовал и целовал Пущина: сначала в лицо и губы, потом спустился ниже, к шее и ключицам. Ваня подрагивал, извивался под непостоянными напорами Пушкина, но никак ему не мешал, не останавливал мольбой прекратить. И Саше это нравилось – полная, безграничная власть. И чем больше он ее ощущал, тем сильней мозг выдавал картинки того, что так долго пряталось в нем. И он не умел остановиться. - Люблю тебя, Ваня, а теперь будет больно, - улыбнулся Саша, проведя ногтями по груди парня. Тут же он с силой сжал его пах, отпустил и снова вернулся к игре вниз-вверх. Ваня не протестовал. Только стонал тихо-тихо и улыбался. А еще гладил Сашу, как котенка: нежно и с трепетом. Саша опустился чуть ниже шеи, горячо выдохнул, обдав тело Пущина теплом, и тут же укусил его, точно вампир. Ваня вздрогнул и застонал сильнее. И эти звуки были для Саши равны музыке, какая наверняка играет в Райском саду. Потому что Саша чувствовал себя на небесах и не хотел, чтобы это закончилось. Он работал рукой, не снимая с Пущина брюк – просто водил вверх-вниз, чувствуя, как сжимает под одеждой что-то твердое и пульсирующее. Потом что-то пришло ему в голову: он провел рукой еще раз и резко надавил на член. - Ах! – слишком громко вырвалось у Вани, который от неожиданности сжал Сашину руку. - Тише, тише, - прошептал Саша, поцеловав Пущина в опухшие губы, - Нравится? - Все, что ты делаешь нравится. Ужасно нравится. Продолжай, милый мой. «Милый мой»... Саша зацеловал его снова. Жесткое мешалось с мягким, он все никак не мог понять, чего хочет: Ваню хотелось одновременно ласкать и отыгрываться по полной. Выбирать Пушкин не любил. Значит, надо было чередовать. Пушкин стянул с Вани брюки и все, что было под ними, потом снял с себя все. Еще никогда до этого они не соприкасались друг с другом так близко. И физически, и ментально. Саша чувствовал к Ване такое сильное доверие, что мог обнаружить перед ним все свои грязные желания и мысли без боязни быть высмеянным. Вот то, чего ему не хватало все эти годы. А Ваня впервые принимал в Пушкине все. Да, все время их отношений он будто не принимал какую-то его часть, а вот теперь нашел и собрал их всех. И ни одна из них не была ему противна. Наоборот, ему хотелось касаться Пушкина в тех местах, где не касался никто, хотелось жить им, слышать его голос каждый день, видеть угрюмый взгляд его карих глаз, может, даже делить одну на двоих сигарету, только бы быть с ним рядом. В горе и в радости, главное – с ним. Вместе. Саша грубо и резко играл с Ваниным телом, вгоняя парня то в краску, то в холод. Ежеминутно Пущина сводила сильная дрожь от кончиков пальцев ног до плечей. И хотелось сильно дать разрядку всему этому, повернуть наизнанку тело, предстать перед Сашей, обнажив не только тело, но и душу. Ваня кусал губы, сильнее сжимал пальцами Сашины сильные руки, иногда поглаживал его лопатки и ребра, и старался не застонать слишком сильно от удовольствия. Ему нравилась непредсказуемость Саши, его резкие движения, которые иногда вызывали боль, но приятную боль, от которой не хотелось отказываться. Ваня чувствовал, как в паху нестерпимо жжет, извивался и выворачивался, чтобы не дать всему этому закончиться. Он не хотел доходить до пика, хотел чтобы Пушкин ласкал его вечно. Пока ему это удавалось. Саша с видом хищника играл с Ваней. То позволял себе прикусить его нежную кожу на шее так, чтобы Ваня дернулся от неожиданности, то давил на пах коленом или рукой, вызвывая из груди парня неопределенный сладкий стон. - Я скоро!.. - прерывисто дыша, прошептал Ваня, - Я сейчас!.. Саша, до этого орудующий рукой, разжал и убрал ее. Ваню передёрнуло. - Вот чёрт, - выругался он, - Саша блин. - Ты сказал "делай, что хочешь". А я хочу с тобой ещё поиграть, - улыбнулся Пушкин. - Эх, ладно, - кивнул парень, потянувшись к нему для поцелуя. - Люблю тебя, Вань, - сказал Саша, вновь укусил его и принялся за старое: работать руками, губами, ногами, дыханием - только чтобы ему, Ване, было хорошо и чтобы реализовать все то, что так давно хотел. И никого во всем Лицее не было счастливее их двоих и ещё одного человека. Он пару минут стоял у комнаты Пушкина, прислушиваясь, потом улыбнулся, прокашлялся и прошел мимо. Теперь он точно убедился и ему было, что сказать. Никогда нельзя знать, из-за какого угла выйдет черная туча. Так и Саша с Ваней не переживали в тот момент, что что-то может пойти не так.