Фанат или нечто большее?

Пущин проспал до позднего вечера, а когда открыл глаза обнаружил рядом с собой сопящего Сашу. Видимо, он не стал переносить его, пьяного, в Ванину комнату и оставил на своей кровати. Ваня повернулся, прижался носом к плечу Пушкина, чувствуя, как равномерно бьется его сердце. По подоконнику забарабанили капли. Ваня потерял ритм Сашиного сердца и немного испугался. Совсем не хотелось его терять даже если вот так, из-за дождя. Пушкин во сне дернулся, часто задышал. Ваня уставился на него серым немигающим взглядом и для надежности взял поэта за руку. Саша инстинктивно сжал ее и вновь застонал. - Наверное, ему сниться что-то хорошее, - хихикнул Пущин и прикрыл глаза. А снилось Саше, как руки его перевязали веревками. Как грубые нити впиваются в нежную кожу запястий, как нестерпимо болят вывернутые назад плечи. Он мычал, но крики его почти не проходили через воткнутую в рот тряпку. - Ты псих! – прокричал грубый мужской голос, и розга опустилась на Сашино оголенное плечо. Поднялась и вновь рухнула, оставляя красный след на лопатке. Он чувствовал разливающееся по телу тепло, и оно ему было противно. Хотелось вырваться на волю, закричать в полный голос и бежать, бежать из этого места. - Ты чудовище. Господи, за что мне такой сын? – кричал мужчина, а розга все падала и падала на спину. Саша обернулся и, сквозь пелену слез, увидел темный силуэт матери, молящейся в углу у иконы. Горькая волна обиды захлестнула его. Зачем он только дал узнать им всю правду! Боже, как же он себя ненавидит! Он был достоин таких мучений. Но еще больше Саша ненавидел себя за то, что ему все это нравилось. В ушах гудело, он слышал, как ухает кровь в висках. На растрескавшихся губах выступили капли свежей крови. Саша ощущал как по телу расходится покалывающее тепло. Только бы не сейчас! Нет, нет, нет... не сейчас только. Не самое время. - Ненавижу тебя, в кого ты такой уродился? – мужчина нанес сыну последний удар, потом грубым пинком заставил Сашу рухнуть на пол, брезгливо взглянул на него и вышел, кивнув жене: – Пойдем. Саша остался один в пустой комнате. Он лежал на черепках битой посуды. Фарфор царапал его кожу, но подняться Пушкин не мог – руки были связаны за спиной. И наконец Саша расслабился. Расслабился и кончил. И тут же возненавидел себя еще больше. Проснулся Саша в поту. Повернул голову вправо и увидел подле себя Пущина. Потом резко сел и в ужасе опустил взгляд на ноги. В районе паха штаны чуть промокли белой жидкостью. О нет, он опять... Саша встал, дичась спящего Вани. Еще раз посмотрел вниз. Ничего не изменилось. Он поджал губы и стал переодеваться. Ему было противно прикасаться к себе. Он двумя пальцами оттянул резинку штанов, спустил их, снял и кинул на стул. То же проделал с трусами и снова оделся. И тут только заметил, что его все еще трясет. Он сел на подоконник, дрожащими руками вынул сигарету и закурил. Дождь стучал по листве и дорожкам. Заметно похолодало. Саша хотел накрыть Пущина одеялом, но передумал – не хотел касаться его. Этот сон был слишком реальным. Пушкин курил и думал. Думал о том, какой же он мерзкий и гадкий, о том какой же он придурок, что испортил Ванечку, о том, что теперь вынужден всю свою жизнь скрываться от всех лишь бы не потерять свою популярность и хорошее место в мире. Думал о мужчине и женщине, у которых двадцать пять лет назад появился на свет. Лучше бы он не рождался. Саша с интересом посмотрел на темный проем окна. Не спрыгнуть ли? Не прекратить ли мучения? Нет, слишком невысоко. Он затянулся, чувствуя, как дым разъедает легкие, и грустно улыбнулся. Ничего не поделаешь: придется скитаться в этом мире в полной темноте, без надежды зацепиться за кого-то. Вот взять в пример Ваню. Он наверняка не беспокоиться ни о своем положении в обществе, ни о том, что кто-нибудь узнает о их отношениях. А он, Пушкин, почему-то все бежит от огласки. Будто пытается спасти то, что обречено на смерть. Снова проснулся Пущин. Обнаружил, что никого нет рядом, поднялся на локтях, и спросил: - Не спиться? - Ага, - отвернувшись, кивнул Пушкин. - Ты как? – спросил Ваня, намекая на вчерашние слезы. – Тебе уже лучше? Саша не ответил. Тогда Пущин встал, в одних лишь трусах подошел к нему и попытался обнять. Но парень остановил его жестом. - Не надо. Пущин отступил. - Все в порядке? - Да. - Я что-то сделал не так? Ты скажи только, я исправлюсь. Обязательно исправлюсь. Саше стало его жаль. Пущин походил на верного щенка, у которого непутевый хозяин. И все опять из-за него, из-за Саши. Но как объяснить Ване, что ему противно дотрагиваться даже до себя самого? Как объяснить, что он ненавидит свое существование? Как объяснить, что он хочет только хорошего для Вани, а потому считает, что тот должен уйти. Если погибать – так в одиночку. Пусть Пущин идет. А он, Саша останется один на один со своими проблемами. - Я не люблю тебя, Ваня. Все что между нами было – ошибка. – сказал он и сигарета выпала из рук. У Вани закружилась голова. Он недоверчиво смотрел на парня, а в груди все сжималось. Еще чуть-чуть и он бы закричал, от нестерпимой боли. Но Ваня взял себя в руки и глухо, но твердо сказал: - Ладно. Но я тебя люблю. - Прости, - сказал Саша и отвернулся: не хотел, чтобы Пущин видел, как он плачет. Ваня с трудом сглотнул подступивший ком и приблизился к Пушкину. Хотел осторожно обнять, но Саша прервал его: - Не трогай меня! - Саш, я не понимаю, что с тобой произошло? Еще вчера у нас все было хорошо. Саша, расскажи мне все пожалуйста. Я же знаю, ты не такой. Я же вижу, у тебя глаза хоть и темные, а такие несчастные сейчас. Ты не можешь меня не любить, не можешь же, правда? Ваня чувствовал, как вот-вот разразиться беспомощной истерикой. - Прости меня, Ванечка! – отчаянно чуть ли не закричал Саша. И в этой фразе было столько боли, что Пущин заплакал. Он так сочувствовал Саше, но не мог ничем помочь. Он не знал прошлого любимого, поэтому не понимал как к нему подступиться. Но Пушкин его любил – это точно. Просто что-то не давало ему покоя. Вот только что? Саша поднял сигарету и закурил снова. - Милый мой, любимый, скажи мне, что произошло, - осторожно приблизился Пущин. Он старался идти медленно, так как делает это дрессировщик в клетке с тигром. - Ничего, все нормально, - Саша врал и Пущин это чувствовал. - Милый мой, расскажи пожалуйста. Сашенька... Он не договорил. Фраза застряла в горле, глаза его округлились: Саша быстрым жестом вынул изо рта сигарету и прижал ее тлеющим угольком к запястью. - Пушкин, что ты!.. – Ваня бросился и отпихнул Сашину руку с сигаретой. На загорелой коже образовалась красное пятно свежего мяса. По краям оно было обуглено. – Сашенька, ты совсем спятил? - Да! Я ненормальный, я псих, зачем я вообще родился на этот свет! Хочешь – кричи на меня, хочешь – бей. Мне плевать. Я еще раз потерплю лучше, чем сделаю тебе больно. – сорвался Пушкин. - Да ты сейчас мне больно делаешь, придурок, - вырвалось у Вани. Он смотрел на Пушкина со страхом и обидой. Тлеющая кожа его пугала. Он представлял, как больно Саше, но не мог помочь и сетовал на себя за свою беспомощность. - Прости меня пожалуйста, - прошептал Саша, глядя на обожжённую руку. – За наш первый раз прости. Я перегнул палку. - Нет, совсем нет, мне понравилось, - возразил Ваня. - Честно, - зачем-то добавил он. - Это не может нравиться. Я знаю. Ваня замер. По спине пробежали мурашки. Теперь только заметил он, что стоит босиком на холодном дощатом полу. - Ты спал с кем-то до меня? - С женщинами, - просто ответил Пушкин. - Я не про то. С парнями. Ты спал до меня с парнями? Саша колебался. Что сказать Ване? Выбрать правду или соврать? И для кого будет лучше если он соврет? Для него или для Пущина? - Нет, не спал. Он сказал правду, но почему-то Ваня ему не поверил. Наоборот, спросил: - Тогда откуда ты знаешь, что неприятно? Это твои тупые догадки? Воображение? Если да, то спешу тебя разуверить, мне все понравилось. Саша помолчал, прежде чем заговорил снова. - Мои родители так обращались со мной. - Что? – изумленно переспросил Пущин. Он нервно изучал глазами профиль Сашиного лица и пытался понять, плачет тот или ему только кажется. - Меня связывали и били. Потому что я такой уродился. Урод я вот кто. - Почему? – Ваня чувствовал с каким трудом даются Пушкину эти слова, но ему необходимо было добраться до истины. - Почему они били тебя? - Потому что мне нравятся парни, - Саша поджал колени к груди и обхватил их руками. На открытую рану попал лунный свет. До его лица долетали косые капли дождя и смешивались со слезами на щеках. – Я рассказал им об этом и с тех пор они меня возненавидели. Они били меня очень часто. Связывали за спиной руки и лупили. Я весь в синяках был. Ваню будто ударили молотком по голове. Все вдруг потемнело, сердце застучало бешено и дико. - Бедный мой, - только и смог вымолвить он. - Я не бедный, я ничтожество. Мой отец дал мне это понять, - Саша помолчал. – С тех пор как мы с тобой провели первую ночь, меня все время глушат мысли об этом. Я будто пленник собственного разума, понимаешь? Мне больно об этом думать и вспоминать. А когда это повторилось...Я не знаю, я просто впервые после Николеньки разрешил себе почувствовать себя счастливым. Но слова отца и матери, все то, что они делали со мной...от этого, я не могу убежать. Мне больно и страшно, когда я взаимодействую с тобой, Ваня. Не потому, что не люблю тебя. Потому что боюсь. После такого откровения у Вани пересохло во рту. Он не знал, что надо сказать и что сделать. Саша не разлюбил его и это было хорошо. Но все, через что ему пришлось пройти было не просто плохо – это было ужасно бесчеловечно. - Знаешь что? Я никогда не осужу тебя, - сказал он. – Пусть они все осуждают, но не я. Ты можешь мне доверять, солнышко. – Ваня старался тщательно фильтровать слова, чтобы вновь не вызвать у Пушкина эмоций. - Спасибо. - Ты боишься, что я уйду и расскажу всем? - Да. - Ты боишься, что делаешь мне больно из-за своего детства? - Да, да. - Можно мне коснуться тебя? Пушкин немного подумал, потом неуверенно сказал: - Да. Ваня подошел к нему вплотную, взял его теплые руки в свои ледяные, легонько сжал их и посмотрел Саше в глаза. - Я тебя никогда не предам и не брошу. Слышишь? Никогда. Ты мне дорог, и я люблю тебя. Ты не плохой, тебе не должно быть противно от самого себя. В конце концов ты не выбирал кем рождаться. - Да, да, - прохрипел Саша, склонился к рукам Пущина и вновь зарыдал. Так и стояли две фигуры в свете луны, а дождь хлестал по их оголенным телам. И Ваня шептал на ухо Саше ласковые слова поддержки. Те самые, которых поэту всю жизнь не хватало.