Фанат или нечто большее?

- Ловко ты его, - криво улыбнулся Пущин, пытаясь поспеть за быстро идущим Сашей. Тот все еще сжимал кулаки, был напряжен, распаленный словесным конфликтом. Ну, хотя бы Женя теперь знает свое место – и то хорошо. – Ты куда? - В комнату. Я ужасно устал, - Пушкин резко развернулся к Ване отчего они встретились взглядами. Тот, не глядя по сторонам, аккуратно взял его за холодную руку, сжал, поглаживая большим пальцем тыльную сторону запястья. - У тебя всегда руки холодеют, когда ты злишься, - шепотом сказал Ваня, не сводя серых глаз с лица Пушкина. Кудри небрежно очерчивали овал, на котором словно две черных дыры зияли его темные манящие глаза. – Я не думал, что Женя обманет меня. Он представился Геннадием и был так мил, красноречив… - А тебя всегда за красивые словечки купить можно? – сорвалось с губ Пушкина. Он тут же пожалел о своих словах. – Думаешь, ты интересный настолько, что тебя покупают как игрушку в магазине? - Что ты имеешь в виду? – осекся Пущин. – Хочешь сказать, меня кто-то уже купил? - Нет, я не… - Хочешь сказать, я продаюсь? Так, да? Ваня выпустил руку Саши. Они стояли посреди затемненного коридора, не сводя друг с друга глаз. Саша заметил, как Пущин вмиг побледнел от его слов и только больше упрекнул себя за сказанное. - Я не это имел в виду, - аккуратно начал он, пытаясь подобрать слова. – Просто… - Просто что? Ты намекаешь на себя? – взвился Ваня. – Считаешь, раз великий поэт, то обязательно словами своими гадкими купил меня! – ти ли взвыл, то ли процедил он с нескрываемой злостью во взгляде.- Так вот знай, милый, что купился я не на твои работы, хотя они, конечно, великолепны, - вскользь добавил Ваня, вспомнив с чего начался его фанатизм, - я влюбился в твой характер, в глаза твои карие, в тебя, Саша! – чуть ли не прокричал он. – Оставь меня. С этими словами он, словно корабль, идущий на айсберг, обогнул Пушкина и ринулся в свою комнату. - Ваня, я не это имел в виду, - бросился за ним Саша. Сердце ныло от своего тупого поступка. - Я сказал, - резко развернулся Ваня, - я сказал оставить меня. Точка. Он ринулся дальше, оставив Пушкина стоять и корить себя. И плевать Ваня хотел, что там Саша будет чувствовать и к каким словам своих родителей прислушиваться. Сейчас его не волновало это ни капли. - Я так понимаю, поссорились голубки? – дверь одной из комнат хлопнула. Пушкин вздрогнул и обернулся, будто уличенный в краже. - Что ты слышал? - Все, - нагло улыбнулся, тряхнув русыми волосами, Макар. Он стоял в дверном проеме, скрестив на груди руки, и оглядывал растерянного опечаленного поэта. – Ты был не прав, - подсказал он. - И сам знаю, - ответил Пушкин, все еще смущенный тем, что их с Ваней тайна раскрылась. Но видел их вместе только Макар, а ему Саша доверял. По крайней мере надеялся, что свои своих не сдают. *** Пущин заперся в комнате на защелку и подошел к окну. Но нет, ни прекрасный зеленый пейзаж простирался перед его взором. Он не видел ровным счетом ничего, погруженный в свои мысли, воспоминания. - Эх, Наташа, Наташа, - измученно прошептал он. В мыслях он был еще тем юным школьником, что робел от каждого девчоночьего взгляда, забивался с парнями на разные глупости, схватывал выговоры от учителей. Он был молод и глуп. И красив – этого не отнять. Ваня и сейчас не растерял обаяния: мог с легкостью вскружить голову каждой десятой девушке, но не пользовался своим даром. К слову сказать, у Вани никогда не получалось пользоваться своей красотой. Точнее получалось, но неосознанно и часто себе во вред. Тринадцатилетний парниша и не подозревал ничего в той великой и страстной любви, о которой пели в книгах. Он просто жил, срывая яблоки с чужих деревьев и отхватывая за это. Огорошила его Наташа. - Ты такой красивый, Ванечка, - сказала она как-то за чаем. Они сидели в школьной беседке, увитой плющом, что скрывал их от внешнего присмотра учителей. – Ты интересный. - Спасибо, - расплылся в улыбке Пущин. Он отхлебнул горячего чая жалея, что не принес из дому пирога – он был бы тут кстати. - Ты не хотел бы станцевать со мной? – спросила Наташа, вытянув на стол руки в белых перчатках. Ее пальцы аккуратно переплелись меж собой. Пущин как зачарованный уставился на ее руки. - Отчего нет? Можно. - Так пойдем, - хихикнула девчонка, схватив Ваню за локоть. Медлительной Наташа никогда не была, а потому, кружась, на секунду притормозила и чмокнула Пущина в губы. Его как будто ударила молния. Он отскочил, сверля девчонку глазами, инстинктивно поднес пальцы к губам. - Что? – без зазрения совести поинтересовалась Наташенька. - Ничего, - замотал головой Пущин, а потом, сам не ожидая того от себя, убежал. С того дня Наташа более никогда не позволяла себе такого с ним. Они похоронили этот случай, никогда более не обсуждая его. А Пущин, позорно сбежав от Наташеньки, забился под лестницу в школе и долго сидел там, поджав к себе ноги. Его трясло как от озноба. Мысли путались в тугой клубок, какие использовала его бабушка для вязанья. На сколько часов он выпал из жизни – неизвестно. - Что с тобой, Иван? – кто-то прошел по коридору, стуча каблуками туфель и остановился рядом с лестницей. Пущин поднял на человека глаза. - Ничего, Прокофий Степаныч, - пробормотал он, закрывая лицо. - Ну-ка поди сюда, - поманил тот пальцем. Ваня послушался – он был слишком доверчив и всегда строго следовал указаниям учителей. Встав на ровне с Прокофием Степановичем, Пущин замер, глядя в пол. Он не мог сейчас сказать почему прячется под лестницей – это было выше его сил. - Иван, - начал учитель. Он протянул к нему руку с тонкими пальцами, на которых появились мозоли от постоянного попеременного держания то мела, то розги. Холодная чужая рука взяла Ваню за подбородок и, сжав его, приподняла. – Ваня, я буду неофициально. Пойдем-ка со мной. Опустив голову, тот повиновался. Учитель завел его в первую дверь на пути – класс. - Я понимаю, что-то тревожит твою молодую душу, - начал он. С лязгом закрылась на щеколду дверь. Ваня по привычке сел за парту, пряча глаза. Все его мысли занимала Наташа и горящие до сих пор губы. - Можешь не говорить мне ничего, Ива… Ваня, но я знаю, как тебе помочь. - Да? – встрепенулся парень. Серые глаза с длинными ресницами уперлись в вытянутое лицо Прокофия Степановича. Он будто сошел лицом с картины «Крик» Мунка, только не кричал, а был холодно спокоен. - Да. Ты интересный… Слова ожогом прошлись по памяти Вани. - Ты умнее своих одноклассников. В тебе виден большой потенциал в сфере… - учитель замялся, подыскивая какая сфера может быть интересна Пущину. – в сфере писательства, - наугад тыкнул он. - Правда? – улыбнулся Ваня. - Ну конечно, - Прокофий Степанович вновь коснулся подбородка Вани. От его холодных пальцев по спине Пущина пробежали мурашки. – И ты можешь кое-чем помочь мне? А я обещаю, что дам тебе дорогу в люди. Все равно с этой дурацкой школой ты не получишь ни связей, ни признания, - он улыбнулся видя, как внимательно его слушает Ваня. Но в глазах ученика не читалось четкого понимания ситуации. Ну, ему же лучше. Это на руку, что Пущин не понимает. Прокофий лишь больше улыбнулся своим мыслям. – Ты готов? Еще не зная к чему, Пущин кивнул. - Отлично, - холодная рука потянула подбородок Пущина куда-то вверх. А потом мокрые губы, Ваня встрепенулся как пойманная птица, зажмурил глаза. Пальцы впились в острый подбородок сильнее. -Не вырывайся, милый, - улыбнулся Прокофий Степаныч. - Что вы, - прохрипел Ваня, которого уже начинала бить нервная дрожь. - Что я? – невинно переспросил тот. – Сейчас ты выполняешь свою часть договора, потом я свою. Все по правилам. Пущин попытался вновь вырваться, но в тонком учителе сил почему-то было больше, чем в тринадцатилетнем юноше. Может, потому что взрослые всегда сильнее и властнее детей? - Пустите, - прошептал с ненавистью Ваня, ворочая головой. Учитель лишь наигранно грустно вздохнул и потянул свои холодные клешни к руке Пущина. Взял ее, силой переместил на свои глаженные брюки. Ваня замер, зажмурив глаза. Он часто дышал, неосознанно кусал губы так, что на них скоро появилась кровь. Парень часто-часто дышал, истекая потом. Его бросало то в холод, то в жар. Мысли заполонили всю черепную коробку: они кружились, но Ване не удавалось выловить ни одной, чтобы раскрутить ее и понять, что он сейчас чувствует. Мозг отключился. - Ты и правда интересный, - хмыкнул Прокофий, разглядывая лицо мальчика, которое украсили слезы. – Но смотри: ни слова об этом, понял? Иначе я расскажу всем, что ты педик и выставлю в дурном свете. Поверь, у меня это получится. И Ваня понял – сопротивляться бесполезно. Если от Наташи он убежать может, то от взрослых – нет. Они заправляют миром, решают конфликты и споры, скупают, продают, властвуют... С тех пор Прокофий пользовался Пущиным почти регулярно. Память Вани со временем переезда вычеркнула из воспоминаний все, кроме школьной дружбы с Наташей. Мозг просто не справился с перегрузкой. А тут Пушкин с холодными, почти мертвенными, руками. И эти слова: «Думаешь, ты интересный настолько, что тебя покупают как игрушку в магазине?» … Саша прав. Его, Ваню, действительно купили. Только не теперь, а одиннадцать лет назад. Ваня не хотел стоять на витрине, не хотел продаваться, но взрослые иначе порешили. Он был товаром, куклой, не понятно за какую красоту приглянувшийся покупателю. «Дороги в люди» ему, кстати, не дали. Ваня свалил из школы при первой же возможности. И письма от Наташи поначалу долго не распечатывал, хотя приходили они почти по графику: каждый месяц.