Фанат или нечто большее?

Через час в дверь постучали. Пущин вздрогнул, выныривая из гущи воспоминаний. - Вань, прости, - раздалось тихое, - я это сдуру сказал. Не подумав. Пущин с силой разжал поднесенные к лицу колени. Онемевшие ноги тут же впитали в себя миллиард мелких иголочек. Шея болела от непривычного положения. Ваня провел рукой по волосам, смахивая рыжие локоны со лба, и тут только понял, насколько он замерз. Пальцы были как ледышки. Как у Пушкина... Вновь стало противно, и парень опять поджал колени к груди. - Вань, открой пожалуйста, - требовательно дернулась ручка. По голосу Пушкина было видно, что он нервничает. Нельзя было в Лицее под пристальным надзором Жени показывать тесную связь. – Ваня, - позвали снова. Ладно, убеждал себя Пущин, Саша был виноват, но он же хочет попросить прощения. Обижаться – так глупо. Просто встань, подойди и открой. Не думай об учителе, не думай... - Вань, открой. Пущин наконец исполнил его просьбу. Саша влетел, весь помятый, с виновато опущенными карими глазами. Ваня даже удивился: таким резким был контраст с Сашей прошлым, самодовольным, гордым, величественным. - Прости меня, Ванечка, - выдохнул Пушкин, закрыв за собой дверь. - Раньше ты был не таким, - как бы про себя подметил Ваня. - Что ты хочешь сказать этим? Саша осекся и глядел теперь на парня, гадая хорошо или плохо то, что он изменился. Наверное плохо, раз он так обидел Пущина. - В наши первые встречи ты был таким занощивым, - ответил Ваня. – Ты превозносил себя, и я смел подумать, что у тебя нет ни чувства сожаления, ни проблем, ни умения признавать свою вину. Я ошибся, - он подошел ближе к удивленному Саше и положил руки ему на шею. – Ты был великим поэтом для меня в то время. Теперь же все изменилось. Ваня говорил так, будто бы Пушкин стал для него товаром на рынке. Он выбирал, сравнивал стороны личности, плюсы и минусы. И при этом глядел в его темные глаза своими дождливо-серыми. На дворе стоял июль, но Пушкин на миг перенесся в осень. - Я не нахожу в тебе прежнего Сашу. Ты другой. - Это плохо? – прохрипел тот, жалея, что открылся этому фанату. Вся их встреча, кажется, была ошибкой. Теперь он не мог понять к чему Ваня клонит. Это тревожило его. - Вовсе нет. Просто мне хотелось бы вернуть огонь. Со времени пребывания здесь в тебе как будто что-то гаснет. Мы шифруемся от Жени, и я понимаю, это правильно, но так достало! – Ваня провел пальцами левой руки по шее поэта до коснувшись завитков волос. – Давай уедем, а? Сил нет здесь находиться, - и, будто-то подумав, через мгновение прибавил: - Я тебя очень прошу. - Хочешь уехать? – растерянно прошептал Саша. – Да, да, пожалуйста. Конечно, хорошо. - Вот именно, - заключил Ваня резко отстранившись. Пушкин совсем сбился с толку. – Ты перестал быть тем гордым парнем в которого я влюбился. Саша стоял посреди комнаты, но ему показалось, что он летит в пропасть. Холодный ветер завывал под ногами, глаза щурились то ли от набежавших злых слез, то ли от темноты, пытаясь разглядеть хоть один спасительный луч света. - Что ты имеешь в виду? - Ничего, - пожал плечами Ваня, садясь на кровать. – Просто ожидания не совпали с реальностью. - И ты так легко об этом говоришь, - разочарованно прошептал Саша. Он винил себя за излишнюю искренность, боялся, что выйдет из этого разговора, а главное не понимал как они к этому пришли. Все ведь было замечательно. - Я не перестаю любить тебя, Саша. Но мне нужен прежний ты. Здесь ты потух, а в городе горел. Сейчас мы с тобой наравне, а я хочу, чтобы ты был выше. Верни мне того поэта. Пушкин прикусил губу. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Его трясло от обиды и злости. И этому придурку он открылся? И этого идиота он полюбил? И это рядом с ним он позволил себе заботу, поддержку, ласковые слова? Какой же он, Пушкин, идиот. - Не пойми меня неправильно, - начал Ваня. – Я все еще люблю тебя. - Меня какого? – вырвалось у Саши. – Прежнего или этого, который стоит перед тобой? Пущин не нашел, что ответить. - Мне все ясно, - сказал он и вышел. Громко хлопнула дверь. Пущин глубоко вздохнул. Все эти воспоминания и разговор таким комом навалились на него, что не было сил выйти из комнаты до конца дня. Саша не понял его. Ваня и сам с трудом себя понимал. Просто в том, старом Пушкине он нашел того, кто был выше его, кто мог управлять, кто был сильнее его и по статусу и морально. Была ли виной всему травма после учителя или этому сопутствовало что-то еще, но факт оставался фактом. В Лицее Саша стал мягче и приземленнее. Ваня этого не искал. Конечно, оставаться в абьюзивных отношениях проще, чем в адекватных. А наутро, спустившись к завтраку, Ваня узнал, что Пушкин уехал. Собрал вещи и уехал не попрощавшись. Воробьёв злорадствовал. - Что, разминулись? – спросил он у ошарашенного Пущина. Тот злобно глянул в его тупое лицо и ничего не ответил. Ваня оказался совсем один в этом безрадостном для него месте. Он, конечно, хотел, чтоб Саша уехал из Лицея, но рассчитывал, что тот заберет его с собой. Сколько бы не пытался он выяснить у персонала куда отправился поэт – никто не знал. Сказали только, что Саша выехал рано, около четырех утра, а значит теперь может быть где угодно. Ищи-свищи, а где его черт носит – неясно. Ваня бесконечно винил себя, что взялся за тот разговор, что упрекнул Пушкина в человечности. Конечно, ведь каждому из нас присущи страхи, обиды, чувства, смех и слезы. Так почему Саша должен был оставаться сухарем?