Фанат или нечто большее?

За солнечным июлем пришел прохладный, но не менее солнечный август. Дом на отшибе с виду еще казался необжитым, однако внутри все чаще загорались свечи и скрипело по бумаге перо. Рано утром Саша выходил из дома с накидкой на плечах и подолгу стоял у самого обрыва, смотря как внизу бьются о скалы волны. Потом он шел в город, покупал еду, возвращался и работал перед домом топором. Пушкин приучился совмещать умственный труд с физическим. На облезлой лужайке перед домом он потихоньку строил свой корабль. Хотя это жалкое зрелище лишь отдаленно смахивало на плот, Саша был доволен. Решение построить что-то пришло к нему неожиданно, за реализацию он взялся тут же и вот спустя две недели плот уже был готов. Пускаться на нем в плаванье, Пушкин, конечно, не собирался. Хотя иногда очень хотелось. «Давай уедем, Саша» - просил Пущин почти три недели назад. А теперь что? Он, Саша, уехал. Уехал один. И никто мне не нужен, думал Пушкин. Мне и так живется хорошо. Вот, стихи вновь поперли. Вдохновение вроде как проснулось. Да и на воздухе я стал больше времени проводить. Тоже плюс. Кругом одни плюсы. А главный – теперь я не зависим от Ванечки… От Вани. От Пущина. Вот дострою плот и, быть может, пущусь все-таки в путешествие на нем. Небольшое. На пол дня вдоль берега. Детские забавы, но почему нет? И вновь стучал топор, и забивались гвозди, и шуршало перо, царапая бумагу, и капали на руки чернила, и тянулись дни и ночи. Ночи и дни. По ночам его хлестали веревками родители, по утрам он смотрел на волны, днями мастерил плот, вечерами писал. Дни и ночи. Ночи и дни. Из-под руки поэта изливалось новое произведение. Аккуратно. Как по кирпичикам строят дом, так по предложениям возводил Пушкин историю. *** Ваня колесил по России. Он объездил Великий Новгород, Тверь, посетил Москву, Коломну, Рязань, Тамбов, Воронеж, Саратов, Волгоград, Ставрополь и даже добрался до Краснодара. Надежда угасала. Из каждого города он слал Наташеньке письма с одной единственной строчкой: «пока не нашел». И это «пока» давало ему смутную надежду, что потеряно не все. В дороге он читал дневник Пушкина и парень открывался ему еще больше. Ваня уже касался темной стороны Сашиной жизни, но никогда не читал о ней в том периоде, когда Пушкин испытывал все это. И неровные подростковые строки его убивали. Поначалу Ване было немного ревностно от описаний Сашиных чувств к Николеньке. И, пусть это было давным-давно, Ваня все же закипал от ненависти к этому парню. «Твои волосы цвета снега, Твои руки горячее огня. У меня ближе нет человека И я люблю тебя.» Строки, написанные для Николеньки. Интересно, а писал ли Саша что-нибудь для него? Но теперь, после всего сказанного, стыдно даже думать об этом было. Ваня безумно винил себя за все вырвавшееся в ту минуту. Однако после этого четверостишия резко произошел раскол: строки Сашины стали мрачнее, стихи и вовсе исчезли. Он писал о насмешках и издевательствах со стороны лицеистов. Они обзывали его «смесью обезьяны с тигром», рвали его работы, подставляли перед учителями, дразнили. Пушкин горько зафиксировал даже случаи избиения, хотя неохотно. Примерно девяносто процентов записей составляли не издевательства, а переживания Пушкина на счет холода Николеньки. Бедный парень думал, что вся вина на нем. Что это он сделал что-то не так, а не Воробьев с Николенькой решили соорудить из него козла отпущения. Поганая детская жестокость. У Вани дрожали руки. Дрожала карета, подпрыгивая на ухабах. В глазах темнело лишь от мысли, что пришлось пережить Саше. И не смотря на все это Саша открылся ему. Черт его за язык дернул сказать: «ты уже не тот, что раньше». Саша – это Саша. Каким бы он ни был. Ему не следовало упрекать Сашу в наличии чувств. Он и так слишком долго держал все в себе. Грубо было отталкивать его после стольких откровений. Ваня хотел не старого Пушкина, он хотел старых эмоций. Старого жара от прикосновений, хотел поцелуев, а не утешающих объятий. Он просто слабак, не готовый поддержать любимого. Любить хочет, а брать ответственность от этой любви со всеми вытекающими – нет. Лошадь дернулась, извергнув из груди пронзительное ржание, и они съехали на обочину. Пущин высунулся из кареты. - Эй, что там? - Колесо с оси слетело, - пожал плечами кучер. - Когда починишь? - Без инструментов никак. Ваня почесал голову, отложил Сашин дневник и спрыгнул на травку. Огляделся. Дорога посреди поля шла в гору. - Близко здесь город? - Кто ж его знает, - ответил кучер. - Ну, пошли пешком, найдем инструменты – вернемся. Спустя полчаса Пущин и кучер вышли к обрыву. Ваня радостно свистнул, увидев одиноко стоящий дом. Пройдя близко к обрыву до крыльца, Ваня постучал. Внимание его привлекли разбросанные у дома доски. - Сразу видно – трудящийся человек, - заметил кучер. – Инструменты здесь точно есть. Ваня постучал снова. Долго не открывали. - Может, никого нет дома? И дверь открылась. Из щели выглянул заспанный, всклокоченный, с каплями чернил на руках и лице… Саша. Увидев Ваню, он на мгновение замер, потом хотел было скользнуть внутрь, закрыть дверь, но Пущин крепко потянул на себя ручку. - Здравствуйте, - возник из-за Ваниной спины кучер, - у нас колесо слетело, нет ли здесь инструментов? А то, гляжу, мужчина вы работящий… Саша, все еще косясь на Пущина, кивнул. - Одну, - он закашлялся – во рту после сна пересохло, - одну минуту, - и закрыл дверь. Ваня не мог поверить своим глазам. Это был… его Саша. Сколько он искал его и нашел… вот так. Сердце билось как раскаленное масло на сковородке. Саша вернулся ровно через минуту с аккуратно уложенными волосами, умытым лицом и инструментами в руках. Он сунул их кучеру, полностью игнорируя Ваню. - Спасибо, добрый человек. - Ты иди, - пробормотал кучеру Ваня, - А я останусь выпить, чая – с дороги устал… Но как только тот отошел от дома на пару десятков шагов, Пушкин захлопнул дверь. Ваня так и остался стоять у порога.