Гость

Вальт неся к развязке Десятой магистрали. Солнце клонилось к закату. Перед глазами мелькали только бело желтые полосы дорожной разметки да изредка — большой зеленый знак, направляющий меня все дальше на восток. Вальт спешил. Куда? Наверное, просто стремился поскорее вырваться, убежать от боли, от грусти, от щемящей тоски по безнадежно утерянной любви. Значило ли это — избавиться от человеческого тела? Больше ничего в голову не приходило. Конечно же, Вальт все таки задал вопросы Целителю Теодору, но решение уже принято. «Попрыгун. Трус.», — Вальт мысленно повторял эти слова, пытаясь с ними примириться. «Если бы только нашелся способ спасти Луи от Искательницы! Это было сложно… а точнее — невозможно.» Впрочем, стоит попробовать, что Вальт и пообещал Луи, но он меня не слышал. Луи все еще дремал. «Сдался, — подумал Вальт. — Сдался теперь, когда уже слишком поздно…» Незаметно для себя Вальт очутился в красном каньоне из его сна. Как Вальт ни старался сосредоточиться на проносящихся мимо машинах, на лайнерах, скользящих к аэропорту, на тонкой дымке облаков, гонимых ветром, грезы Луи не отпускали Вальта. Лицо Фри всплывало в памяти тысячу раз — и каждый раз под другим углом. Тей — кожа до кости — рос стремительно, у него на глазах. Руки Вальта исстрадались по ним обоим — невыносимое, пронзительное и жестокое чувство, сильнее любой боли. Вальт должен был вырваться. Вальт почти вслепую ехал по узкой двухполосной автостраде. Пустыня стала еще однообразнее и мертвее, потускнела, утратила краски. В Тусон Вальт доберется задолго до ужина. Ужин. Сегодня Вальт еще не ел, и от его одной мысли об ужине живот заворчал. Искательница Вальта уже дожидается. Живот скрутило, и голод мгновенно сменился тошнотой. Нога машинально отпустила педаль газа. Вальт сверился с картой на пассажирском сиденье. Следующая остановка будет в местечке под названием Пика чо Пик. «Может, там удастся перекусить, выкроить еще несколько драгоценных минут до встречи с Искательницей.» Едва Вальт подумала об этом необычном названии — Пика чо Пик — последовала странная, приглушенная реакция от Луи. «Непонятно, в чем же дело? Он был тут раньше?» Вальт поискал воспоминание, подходящую картинку или запах, но ничего не нашел. Пикачо Пик. И снова: вспышка интереса, которую Луи старался скрыть. Что значило для него это слово? Луи отступил, спрятался от Вальта в далекие воспоминания. Вальту стало любопытно. Вальт надавил на газ, чтобы проверить, навеет ли ему что нибудь вид этого места. Одинокий горный пик необычной формы — не слишком большой, но возвышающийся над низкими, изломанными холмами, что виднелись ближе к дороге, — постепенно вырисовывался на горизонте. Луи наблюдал за тем, как скала растет, и притворялся, что ему безразлично. Зачем притворяться, когда и так все ясно? Но все же Луи оттолкнул Вальта с невероятной силой. Глухая стена — толще обычной (а Вальт то думал, его давным давно нет) — заслонил все. Вальт постарался не обращать внимания на Луи — не хотелось признаваться, что он стал сильнее. Вместо этого Вальт занялся изучением пика, отслеживая его очертания на фоне бледного раскаленного неба. В них было что то знакомое, хоть Вальт и не сомневался: ни одному из нас не доводилось здесь бывать. Словно пытаясь Вальта отвлечь, Луи погрузился в яркое воспоминание о Фри, чем застал меня врасплох. Вальт дрожал, кутаясь в куртку, и ловил последние гаснущие лучи закатного солнца, которые пробиваются в гущу колючих зарослей. Вальт говорю себе, что на самом деле не так холодно. Просто тело Вальта еще не привыкло. Руки, что внезапно ложатся мне на плечи, не пугали Вальта, несмотря на вес его страх перед незнакомым местом и бесшумность приближения. Ему слишком хорошо знакома их приятная тяжесть. — К тебе легко подкрасться. Даже сейчас в его голосе улыбка. — Ты и шага не успел сделать, как я тебя заметил, — ответил Луи, не оборачиваясь. — У меня глаза на затылке. Теплые пальцы гладят мне лицо — от виска до подбородка. По коже разливается огонь. — Ты похож на прячущуюся в зарослях дриаду, — шепчет он мне на ухо. — Ты прекрасен, как в сказке. — Надо будет посадить побольше кустов вокругхижины. Он фыркает, и глаза Луи закрываются, а губы складываются в улыбку. — Нет нужды, — говорит он. — Ты всегда так выглядишь. — Сказал последний человек на Земле человеку накануне расставания, — говорил Луи, и улыбка тает. Сегодня неподходящий день для улыбок. Фри вздыхает. Его дыхание согревает Луи замерзшую на лесном холоде щеку. — А вот об этом Тей с тобой еще поспорит. — Тей — ребенок. Ты за него отвечаешь. — Хорошо, согласен. Только при одном условии, — объявляет Фри. — Ты возвращаешься целый и невредимый, а я выполняю свою часть сделки. Иначе — не пойдет. — Всего лишь шутка, но я принимаю ее близко к сердцу. Кто знает, что может случиться, когда мы расстанемся? — Что бы ни случилось. — Ничего не случится. Не волнуйся. — Слова, которые почти не имеют смысла. Пустое сотрясание воздуха. Но значение и не важно, главное — Луи слышал его голос. — Ладно. Фри прижимает Луи к себе, и Луи кладет голову ему на грудь. Не знаю, с чем сравнить запах Фри. Он ни на что не похож, как запах можжевельника или дождя в пустыне. — Мы с тобой не потеряем друг друга, — обещает он. — Я всегда тебя найду. Он же Фри, он не может оставаться серьезным дольше двух секунд. — Где бы ты ни прятался. В прятки тебе со мной не тягаться, в этом деле я спец. — До десяти хоть досчитаешь? — Даже подглядывать не буду. — Тебе водить, — бормотал Луи, а к глазам подкатывают слезы. — Не бойся. Ты справишься. Ты сильный, ты ловкий, ты умный. — Он убеждает себя, не Луи. Почему Луи его покидаю? Мало шансов, что Лан еще человек. Впрочем, едва Луи увидел его лицо в новостях, у него мелькнуло и тени сомнения. Это был обычный набег за продуктами, один из тысячи. Обчищая холодильник и кладовку, мы включили телевизор — как обычно, когда чувствовали, что нас никто не потревожит. Хотели узнать прогноз погоды; не смотреть же скучнейшие сводки в духе «как прекрасно нам живется», которые паразиты называют новостями! Сперва Луи заметил волосы — огненно рьжая вспышка, уникальный цвет. Перед глазами до сих пор стоит выражение его лица: взгляд искоса, на камеру. Взгляд, говорящий: «Яневидимка. Вы меня не видите». Луи шел слишком медленно, слишком сильно старался не выделяться из толпы, затеряться. Похитители тел так не ходят. «Что Лан делает посреди огромного города Чикаго?» Есть ли там другие? Без вариантов, нужно отправляться на поиски. Если где то есть другие люди, мы должны их найти. Луи придется идти одному. Лан никого к себе не подпустит, кроме Луи — ну, Луи он тоже не подпустит, но, может быть, хотя бы выслушает. Он точно знаю, где он прячется. — А ты? — хриплым голосом спрашивал Луи. Я не уверен, что физически вынесет томительное расставание. — Ты справишься? — Нас никому не разлучить, Луи — ни Богу, ни черту. Не давая Луи передохнуть или хотя бы утереть выступившие слезы, Луи швыряет в меня еще одно воспоминание. Тей свернулся клубочком у Луи под рукой — он больше не помещается. Ему приходится все время подбирать неуклюжие, угловатые, все время мешающие руки и ноги. Руки Тейя постепенно наливаются силой и мускулами, но пока он еще ребенок — дрожит, весь сжался. Фри загружает машину. Если бы Фри был с нами, Тей не показал бы, что боится. Тей старается быть храбрецом, как Фри. — Я боюсь, — шепчет он. Луи целует его волосы, темные темные. Даже здесь, в зарослях смолистых колючек, они пахнут песком и солнцем. Кажется, что он часть него: разделить нас — все равно что содрать соединяющую нас кожу. — Фри о тебе позаботится. — Луи должен казаться храбрым, во что бы то ни стало должен. — Я знаю. Я за тебя боюсь. Боюсь, что ты не вернешься. Как папа. Луи вздрагивает, вспоминая ужас, боль и страх того дня, когда сгинул отец. Впрочем, тело его в один прекрасный день вернулось, пытаясь навести на нас Ищеек. Никогда не заставлю Тейя еще раз пережить подобное! — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. — Мне страшно, — твердит он. «Надо быть храбрым.» — Все будет хорошо, — обещал Луи. — Я вернусь, вот увидишь. Ты же знаешь, я не обману. Только не тебя, Тай. Его дрожь стихает. Тай в Луи верит. Он Луи доверяет. И еще одно воспоминание. Луи слышит их этажом ниже. Еще несколько минут, а то и секунд, — и его найдут. Он коробкался слова на грязном клочке газеты. Почти неразборчиво, но если Фри обнаружит записку, он все поймет. «Не успел. Люблю тебя, люблю Тей. Не возвращайтесь домой». Лум не только разбила им сердце, Вальт лишил их укрытия. Луи представлял их маленькое жилище в каньоне, заброшенное навсегда. А если не заброшенное, то ставшее могилой. Видит, как его тело ведет туда Ищеек. Улыбку на его лице, когда там застанут… — Хватит, — громко обрываю Вальт, содрогнувшись от резкой боли. — Хватит! Я тебя понял. Я тоже не могу без них жить. Доволен? Рад, что не оставил мне выбора? Выход один — избавиться от тебя. Соскучилась по Ищейке? Тьфу, по Искательнице? Б р р! — Вальта передергивает, как будто Искательница собралась вселиться в него. «Есть другой выход», — мягко нашептывает Луи. — Правда? — саркастически отзываюсь Вальт. — Может, покажешь, какой? «Посмотри и поймешь». Гора впереди выделялась над окружающим пейзажем: одинокая скала посреди равнины. Луи направил взгляд Вальта по контуру, пройдясь по неровному, двузубчатому гребню: тягучая, неровная кривая, потом — резкий поворот на север, еще один поворот в обратную сторону — и снова на север, на этот раз дольше, а затем внезапный спуск южнее, постепенно опять переходящий в пологую кривую. Не на север и на юг, как мне всегда представлялось в его отрывочных воспоминаниях, а вверх и вниз. Очертания горного пика. Линии, которые вели к Фри и Тайя. Первая линия, первый ориентир. «Я найду их.» «Мы найдем их, — поправил Вальта Луи. — Ты не знаешь всех направлений. Это как с хижиной, я никогда не говорю тебе всего». — Не понимаю. Куда она ведет? Куда может привести гора? — Едва Вальт представил, что Фри рядом, что он может увидеться с Тайо, сердце забилось быстрее. Он показал мне ответ. — Это всего лишь линии. А дядя Леон просто старый чудак. Полный чудик, как и все родственники по отцовской линии. — Луи пытался вырвать альбом из рук Фри, а он даже не замечает его усилий. — Полный чудик, как мама Лана? — парирует он, все еще изучая темные карандашные отметки, портящие обложку старого фотоальбома. Единственная вещь, уцелевшая за годы наших скитаний. Даже записи, оставленные моим выжившим из ума дядей Леона во время его последнего визита к нам, навевают ностальгию. — Один — ноль в твою пользу. Если Лан еще жив, то только потому, что его мать, полоумная тетушка Нани, на пару с дядей Леоном претендовала на звание самого безумного члена сумасшедшей семейки Широсаги. Отца эта семейная черта, можно сказать, обошла стороной — по крайней мере, у нас не было секретного бункера на заднем дворе, — остальные же его братья и сестра, тетя Нана, дядя Леон и дядя Лайт ревностно верили в любые теории заговора. Дядя Лайт умер еще до того, как остальных смело вторжение — в дорожной аварии, такой обыкновенной, что ни Нани, ни Леон не смогли ни к чему придраться. Отец любовно прозвал их «Чокнутые». «Думаю, пора навестить Чокнутых», — заявлял он, и мама стонала. В результате подобные заявления звучали отнюдь не часто. В один из таких редких визитов в Чикаго Лан отвел Луи в потайное убежище матери. Мы, конечно же, попались — у тетушки На повсюду стояли ловушки. Лан устроили выволочку, и хотя Луи поклялся, что никому не скажет, у него было чувство, что тетушка Нана не успокоится, пока не построит новый тайник. Но Луи помнил, где находился первый. Луи представлял себе Лана, живущую, как Анна Франк, в самом центре оккупированного города, среди врагов. Мы должны его найти и взять к себе. Фри прерывает мои размышления. — Именно чудики и должны были выжить. Люди, предсказавшие приход Большого Брата. Люди, которые заподозрили всех вокруг еще до того, как все вокруг сделались опасными. Люди, заранее подготовившие укрытия. — Фри улыбается, не выпуская из рук альбом. А затем его голос мрачнеет. — Люди вроде моего отца. Если бы он и мои братья не схватились за оружие… Спрятались бы с нами, и все. Луи слышит боль в его голосе и говорю чуть мягче. — Ладно. Тут ты прав, согласен. Только вот эти линии ничего не значат. — Скажи мне еще раз, что он сказал, когда нарисовал их. Луи вздохнул. Дядя Леон спорил с папой. Дядя Леон пытался убедить папу, что никому нельзя доверять. Папа отшучивался. Дядя схватил со стола фотоальбом и… нацарапал на обложке какие то линии. Папа рассердился, сказал, что мама будет ругаться. Леон ответил: «Мать Луни просила вас всех ее навестить, ведь так? Вот так, ни с того ни с сего? Расстроилась, что приедет только Луна? Я тебе вот что скажу, Тревор: Луна вернется на удивление покладистой. О, конечно, она может притвориться, что сердится, но разницу ты заметишь». Тогда это казалось полной бессмыслицей, но папу слова Леона сильно расстроили. Он велел дяде убираться, тот уперся, стал предупреждать, просил опомниться, пока не поздно, схватил меня и прошептал: «Не давайся им, девочка. Иди с самого начала, по линиям. Дядя Леон приготовил безопасное место». После этого отец и вышвырнул его за дверь. Фри рассеянно кивает, все еще изучая линии. — С начала… по линиям… Наверняка они что то значат. — Значат? Эти каракули? И на карту то не похоже: даже не соединяются между собой. — Взгляни, в первой точно что то есть. Что то знакомое. Я где то уже такое видел! Луи вздохнул. — Может, он сказал тете Нана, и у нее есть карта получше. — Может, — соглашается Фри, не отрывая взгляд от каракулей дяди Леона. Луи тащит Вальта в прошлое, к какому то давнему воспоминанию — воспоминанию, которое долго от него ускользало. Вальт с удивлением понимаю, что он соединил эти два кусочка, старый и свежий, совсем недавно. Когда Вальт уже был здесь. Поэтому то линии, самый самый заветный его секрет, все таки просочились через прочные заслоны, — слишком внезапно он наткнулся на разгадку. В этом расплывчатом детском воспоминании Луи сидит на коленях отца и держит в младенческих ручках с пухлыми пальчиками все тот же альбом — правда, пока не такой потрепанный. Странное ощущение — видеть свое тело в детстве. Открыта первая страница. — Помнишь, где это? — спрашивает папа, показывая на старую пожелтевшую фотографию наверху страницы. За долгие годы бумага совсем истончилась — снимок сделан каким нибудь прапрапрапрадедушкой. — Отсюда пошли все Широсаги, — ответил Луи, повторяя урок. — Верно. Это старое ранчо Широсаги. Тебя однажды туда возили, года полтора тебе было, не помнишь, наверное. — Папа смеется. — Эта земля принадлежала наи с самого начала… Фотография всплывает в памяти: фотография, на которую она смотрела тысячу раз, но не видела. Черно белый, выцветший снимок. Бревенчатый дом посреди пустыни; на переднем фоне — невысокая ограда из поперечных досок; между оградой и домом — размытые силуэты лошадей. А дальше, за всем этим, знакомый резкий профиль… По верхнему краю, на желтоватом фоне карандашом нацарапаны слова: «Ранчо Широсаги, 1904, утром в тени…» — В тени Пикачо Пика, — тихо произнос Вальт. «Он тоже догадался бы, даже если они так и не нашли Лана. Я знаю, Фри понял бы. Он умнее меня, и у него есть фотография — наверное, он раскрыл секрет даже раньше меня… Может быть, он совсем рядом». При этой мысли Луи охватило такое возбуждение, что глухая стена в моей голове растворилась. Теперь Вальт видел все их путешествие, видел, как они с Фри и Тей пробираются окольными тропами, всегда ночью, в неприметной краденой машине. Неделями. Видела, как они расстались в лесопарке неподалеку от города, так непохожем на привычную пустыню. Холодный лес, где ждали Фри и Тей, в некотором роде был безопаснее скудной пустынной растительности — за толстыми ветвями деревьев хотя бы можно было укрыться. Впрочем, незнакомые звуки и запахи казались куда опаснее. Затем разлука, воспоминание, болезненное до дрожи, которое мы дружно поспешили проскочить. Дальше — заброшенное здание, где прятался Луи, высматривая в окна соседний дом. Там, между стен или в потайном подвале, она надеялась встретить Лана. «Зря я тебе показал, — устало подумал Луи. Его утомил наплыв воспоминаний, попытки убедить и сдержать Вальт. — Ты скажешь им, где его искать. Его ты тоже убьешь». — Да, — вслух проговорил Вальт. — Я выполню свой долг. «Почему? — прошептал он сонно. — Разве это сделает тебя счастливым?» Вальт не хотел с ним спорить и поэтому промолчал. Гора надвигалась. Еще немного — и мы окажемся под ней. Показалась небольшая автозаправка с магазинчиком и закусочной, а рядом — заасфальтированная площадка, место для домов на колесах. Сейчас, в разгар летней жары, она почти пустовала. «Что теперь? Остановиться пообедать — или, скорее, поужинать? Заправиться и ехать дальше в Тусон, чтобы поделиться недавними открытиями с Искательницей?» Эта мысль внушала такое отвращение, что пустой желудок запротестовал. Вальт непроизвольно сжал челюсти, ударил по тормозам, и машина с визгом встала посреди дороги. Ему повезло, что сзади никто не ехал. Никто не остановился, не стал предлагать помощь и проявлять заботу. Шоссе пустовало. Солнце пекло, и асфальт местами почти таял в облаке густого марева. Почему же Вальт чувствовала себя предателем, собираясь поступить, как велел долг? В его первом языке, истинном языке Души, на котором говорили только на планете Истоке, не было слова «предательство» или «предатель». И даже слова «верность» — потому что без противоположного понятия оно тоже теряет смысл. И все же, едва подумав об Искательнице, Вальт испытал глубокое чувство вины. Нельзя говорить ему о том, что Вальт узнал. Нельзя? Почему? Вальт торопливо отверг подобные рассуждения. Стоять здесь, ждать и слушать уговоры носителя — вот настоящее предательство. Немыслимое для Души. И все таки Вальт знал, чего хочет, — так страстно и жадно Вальт не хотел ничего за все его восемь жизней. Стоило зажмуриться на солнце, под веками плясал образ Фри — не воспоминание Луи, а его воспоминание о его воспоминании. Он ничего Вальту не внушал. Он лишь ждала почти неощутимая в его голове, — Вальт представил, как он, словно бы затаив дыхание, покорно ждал решения Вальта. Вальт не мог отделить себя от желаний этого тела. Вальт проник в него глубже, чем предполагал. Он хотела, или хотело оно? Разве была хоть какая то разница? В зеркале заднего вида блеснул на солнце бампер — вдалеке показалась машина. Вальт надавил на педаль газа и медленно вырулил к придорожному магазинчику. Выбора не оставалось.