Гость

— Не может быть! Ты перепутал! Как же так? Неверящим взглядом Вальт уставился вдаль, и неверие быстро сменялось ужасом. Прошлым утром Вальт позавтракал последним сплющенным кексом, днем нашел раздвоенную вершину и снова повернул на восток. Луи сообщил последние координаты, и Вальт чуть с ума не сошел от радости. Прошлой ночью Вальт допил воду. На четвертые сутки. Нынешнее утро осталось в памяти смутным сочетанием слепящего солнца и отчаянной надежды. Время было на исходе, и, обшаривая взглядом горизонт в поисках последней метки, Вальт паниковал. Ориентир — широкое плоское плато, окруженное тупоконечными пиками — просто напросто никуда не умещался. Вальт вглядывался изо всех сил, но в плотном частоколе гор на востоке и на севере не нашел ни единого просвета, где могло бы спрятаться наше плато… Солнце еще светило с востока, Вальту в лицо, и, пока утро не перешло в день, Вальт остановился передохнуть. Он так ослаб, что становилось страшно. Мышцы болели, но не от долгой ходьбы. Да, физические нагрузки и проведенная на голой земле ночь давали о себе знать, однако, это была другая, прежде незнакомая боль. Тело изнывало без влаги, и иссушенные мышцы протестовали. Вальт знал, что долго не продержусь. Вальт повернулся на запад, на миг убрав лицо из под солнечных лучей, и вдруг увидел… Широкий контур с зубцами гор по краям. Ошибки быть не могло: далеко далеко на западе, мерцая и расплываясь в дымке, словно мираж, над пустыней темным облаком нависло плато. Все это время мы шли не туда. Последний ориентир находился на западе… Нас разделяло расстояние большее, чем мы прошли за весь поход. — Не может быть… — снова прошептал Вальт. Луи замер в голове у Вальта, оцепенел, пораженный, отчаянно пытаясь примириться с новой страшной действительностью. Вальт ждал егг ответа, взгляд блуждал по странно знакомым очертаниям, и вдруг на меня обрушилась вся тяжесть его скорби и понимания. Вальт упал на колени. Безмолвный вопль — признание краха — отозвался в голове, добавив новый оттенок моей боли. Дыхание сбилось — беззвучное всхлипывание, без слез. Солнце поползло вверх по спине, пропитало жаром мои волосы. К тому времени как Вальт взял себя в руки, моя тень лежала крохотным кружком у ног. Вальт заставил себя подняться. Острые камушки врезались в кожу, он их не стряхивал и не отрываясь смотрел на плато, что давно дразнило его далеким знойным маревом на западе. Наконец, сам не понимал зачем, он зашагал дальше. Вальт знал одно: на этот раз шел Вальт самостоятельно. Луи крохотной капсулой боли съежился в его сознании — в коконе, который он сплел вокруг себя. Помощи от него ждать не приходилось. «Хрум… хрум…» — крошился гравий под медленными шагами. — Свихнувшийся старик, — пробормотал Вальт, и грудь сотряс внезапный приступ хриплого кашля, рвавшегося из горла. Вальт кашлял и никак не мог прокашляться и, только когда глаза защипало от подступавших сухих невозможных слез, вдруг понял, что хочет. — Нет… Ничего там нет, и никогда не было… — выдыхал Вальт в истерике и, словно пьяный, брел вперед, оставляя за собой цепочку неровных следов. «Нет! — Луи выглянул из своего кокона на защиту „истины“, за которую цеплялся до последнего. — Это я, я виновата. Я все напутал». Теперь Вальт хохотал над ним, и обжигающий ветер уносил мой смех. «Подожди… постой… — Луи попытался отвлечь Вальта от „уморительной“ смехотворности нашего положения. — А вдруг… то есть… А что если они тоже пошли этим путем?» Страх Луи передался Вальту, и хохот оборвался — как отрезало. Вальт поперхнулся горячим воздухом, все тело трясло. Наконец дыхание восстановилось, от недавнего черного юмора не осталось и следа. Взгляд инстинктивно заметался в поисках свидетельств, что Вальт не первая жертва пустыни. Вокруг раскинулись бескрайние просторы, и все же Вальт не мог не высматривать… останки. «Нет. Нет, конечно! — Теперь Луи успокаивал себя. — Фри слишком умен. Он бы не отправился в путь, как мы: вот так, без подготовки. Ни за что не поставил бы под угрозу жизнь Тейо». «Ну разумеется, — согласился Вальт, позавидовав егг уверенности. — Во всем мире не сыщешь второго дурака, который сюда полез бы. Фри, наверное, и проверять не стал. А может, вообще не догадался… Эх, и зачем ты такой умный…» Вальт почти машинально переставлял ноги. Ему все равно столько не пройти. Даже если бы каким то чудом нас перенесло к подножию плато, что потом? Вальт был совершенно уверен, что там ничего нет. На спасение надеяться не приходилось. — Мы умрем, — сказал Вальт и удивился: в хрипящем голосе не было страха. Просто констатация факта. Солнце жаркое. Пустыня сухая. Мы умрем. «Да». — Луи тоже был спокойный. Проще примириться со смертью, чем признать, что нашими действиями руководила прихоть безумца. «И тебя это не волнует?» Луи на мгновение задумался. «По крайней мере, я не опустил руки. И победил. Я их не выдал. Не причинил им вреда. Сделал все, что от меня зависело, чтобы найти их. Я пытался их найти… и умер за них». Ответить Вальт смог только через девятнадцать шагов. Девятнадцать раз под ногами вяло и бессмысленно хрустнул песок. «А ради чего умираю я? — Высохшие слезные протоки снова защипало. — Наверное, потому, что проиграл? Поэтому, да?» Песок хрустнул тридцать два раза, прежде чем он ответил. «Нет, — медленно подумал Луи. — Вряд ли. Пожалуй… Ну, наверное… Ты умираешь, чтобы стать человеком. — Луи уловил двойной смысл фразы, и в его мыслях проскользнуло что то похожее на улыбку. — После стольких планет и носителей ты наконец нашел место и тело, ради которого готов умереть. Мне кажется, ты нашел свой дом, Вальт». Песок хрустнул десять раз. У Вальта больше не было сил разжать губы. «Жаль, не получилось остаться здесь подольше». Луи ответ Вальт уже не уловил. Возможно, Луи пытался Вальта утешить. В знак благодарности, что привел его в пустыню умирать. Луи победил, остался в своем теле до конца. Шаг Вальта стал сбивчивым. Мышцы молили о пощаде, как будто Вальт мог им чем то помочь. Дума, сам Вальт бы остановился прямо там, но Луи, как всегда, оказался сильнее него. Внезапно Вальт ощутил его не только в мыслях, но и во всем теле. Мой шаг стал шире и ровнее. Усилием воли он тащил наше полумертвое тело к недостижимой цели. Предвкушение бессмысленной борьбы вызвало у него нежданную радость. Точно так же, как Вальт ощущал его, Луи чувствовало тело Вальта. Вальта тело, ставшего его слабостью, подарило Луи контроль. Луи упивался возможностью свободно передвигать ноги и руки, какими бы бессмысленными не были движения. Луи наслаждалась тем, что снова может это делать. Даже муки медленной смерти померкли. «Как ты думаешь, там что то есть? — спросил Луи. — После смерти?» «Ничего, — ответил Вальт твердо и уверенно. — Поэтому мы и зовем это окончательной смертью». «Души не верят в загробную жизнь?» «У нас слишком много жизней. Ждать чего то еще… уже слишком. Всякий раз, покидая носителя, мы словно умираем и вновь возрождаемся — в следующем. Однако за моей смертью здесь возрождения не последует». Они долго молчали. Их ноги передвигались все медленнее и медленнее. «А ты? — наконец спросил Вальт. — Ты веришь в жизнь после смерти?» — Вальт разворошил его воспоминания о конце человеческого мира. «Некоторые вещи не умирают». Они оба ясно понимали, о чем идет речь. Любовь, что мы испытывали к Фри и Тайо, казалось, будет длиться вечно. Вальт попытался понять, по силам ли смерти разрушить нечто настолько яркое и жизнестойкое. Возможно, любовь останется жить с Луи в каком нибудь сказочном месте с жемчужными вратами. Не с Вальтом. Будет ли мне легче без этой любви? Трудно сказать. Казалось, Луи стал частью Вальта. Мы продержались лишь несколько часов. Даже Луи, с его несокрушимой силой воли, не мог требовать большего от сдающего тела. Мы почти ничего не видели, захлебывались сухим воздухом, жаждали — и не находили — живительного кислорода. Из растрескавшихся губ вырывались стоны боли. «На этот раз ты вляпался по настоящему», — слабо подразнил Вальт. Мы брели к высохшему деревцу, которое на несколько футов возвышалось над низким кустарником. Прежде чем упасть замертво, хотелось добраться до тонких полосок тени. «Да, — согласился Луи. — По настоящему». Мы добрались до цели. Едва мертвое дерево простерло над нами свою паутинистую тень, ноги отказались нас слушаться. Мы распростерлись ничком и уткнулись лицом в песок, мечтая больше никогда не видеть проклятого солнца, хватая ртом обжигающий воздух, слушая свое хриплое дыхание. Так продолжалось вечность. Наконец мы закрыли глаза. Веки изнутри были яркими и красными. Мы перестали чувствовать сетку тени; может быть, она больше не падала на нас. «Сколько еще?» — спросил Вальт. «Не знаю, я умираю впервые… Час? Больше?» «Откуда мне знать». «Игде бродит этот койот, когда так нужен?» «Может быть, нам повезет… нам не страшен грызо дер…» — Мысли Луи бессвязно блуждали. На большее нас не хватило. Не было сил сосредоточиться, составлять слова в предложения. Слишком много боли на нас обрушилось. Все мышцы в нашем теле взбунтовались в судорожной борьбе со смертью. Мы не боролись. Мы отдались на волю судьбы и ждали, время от времени погружаясь в воспоминания. Пока сознание не затуманилось, мы напевали про себя колыбельную. Этой колыбельной мы убаюкивали Тайо, когда земля была слишком жесткой, или ночь слишком холодной, или страх не давал уснуть. Брат уложил голову нам на грудь, мы приобняли его. А потом словно сами уткнулись в чье то большое и сильное плечо, и новая колыбельная убаюкала нас. Свет в веках потемнел, но не от смерти. Опустилась ночь, и это опечалило нас. На жаре мы бы продержались меньше. Темнота и тишина длились вечность. А затем раздался звук. Мы едва обратили на него внимание. Может, нам послышалось. Может, наконец пришел койот. Хотелось ли нам этого? Неизвестно. Мы потеряли ход мыслей, забыли о звуке. Что то встряхнуло нас, дернуло за онемевшие руки, потащило. У нас не осталось сил на слова, но мы надеялись, что все произойдет быстро. Мы ждали укуса. Вместо этого последовал толчок, и наше лицо повернули к небу. Полилась вода — влажная, прохладная, невозможная. Она стекала по глазам, смывая песок. Веки затрепетали, заморгали, стряхивая стекающие капли. Им было не до песка в глазах. Подбородок вытянулся вверх, отчаянно ища воду, слепой рот раскрывался и закрывался, как клюв только что вылупившегося птенца. Нам послышалось, что кто то вздохнул. А затем в рот полилась вода, мы принялись глотать, захлебнулись и закашлялись. Вода пропала, и наши слабые руки потянулись к ней. Кто то твердым движением похлопал нас по спине, и дыхание восстановилось. Руки все еще хватали воздух в поисках воды. На этот раз явственно прозвучал вздох. Что то прижалось к растрескавшимся губам, и вновь потекла вода. Мы жадно пили, на этот раз аккуратнее, только бы снова не забрали воду. Мы пили до тех пор, пока не заболел живот. Струйка воды становилась все тоньше, наконец иссякла совсем, и мы хрипло запротестовали. Еще одна емкость прижалась к нашим губам, и мы исступленно пили, пока не опустела и она. Казалось, еще глоток — и желудок взорвется, и все равно мы заморгали, пытаясь сфокусировать взгляд на воде. Было слишком темно, не видно ни единой звезды. Мы моргнули еще раз и поняли, что темнота ближе, чем небо. Над нами навис мрачный, как ночь, силуэт. Зашуршала ткань, и песок скрипнул под каблуком. Фигура выпрямилась, послышался резкий звук — звук расстегивающейся молнии, взрезавший ночную тишину. Лезвие света пронзило глаза. Мы застонали от боли, и наша рука взметнулась козырьком к закрытым глазам. Даже сквозь опущенные веки сияние казалось слишком ярким. Свет исчез, и прямо над ними послышался еще один вздох. Мы осторожно приоткрыли ослепшие глаза. Тот, кто склонился над нами, не произнес ни слова. В воздухе повисло напряжение, но нам было все равно. Было сложно думать о чем то, кроме воды у нас в животе, и о том, где бы найти еще. Вальт и Луи постарались сосредоточиться и разглядеть ихнего спасителя. Несколько минут мы щурились и моргали, пока не различили тускло выделяющееся во мраке белое пятно под темным лицом. Мелькнула мысль: «Борода — как у Сан та Клауса». Откуда то из глубин памяти выплыли другие черты лица. Все сходилось: крупный нос с раздвоенным кончиком, широкие скулы, густые седые брови, глубоко посаженные глаза с морщинистыми веками. Черты виднелись нам лишь намеками, но мы знали, как это лицо будет выглядеть при свете дня. — Дядя Леон, — удивленно прохрипели мы. — Ты нас нашел. Он сидел на корточках вощле нас. Услышав свое имя, он чуть качнулся на каблуках. — Н да… — Грубоватый голос всколыхнул сотни воспоминаний. — Н да… бедолага…