Да будут прощены грехи

      — Где ещё один? Вас было четверо в конвое, — король прошёлся к окну и, слегка отодвинув тяжёлую штору, вгляделся в открывшийся вид. Я наблюдала за каждым его движением, думая, что стоило бы узнать, куда выходят окна, чтобы лучше понимать устройство здания. Но как это сделать? Встать и посмотреть попросту невозможно, да и, в общем, моя попытка выйти из-за стола расценится двусмысленно. Неужели придётся просто сидеть и ждать приговора, без попыток что-либо сделать? А сделать что? Попытка к бегству будет глупа и непродуманна. Мне нужно больше времени, а значит, цель одна — держаться.       — Унтер-офицер Йоганн Айзенхарт лежит в лихорадке, эта русская заразила его своей холерой, он едва жив, — покачал головой офицер. Я, наконец, перестала буравить взглядом Фрица и, не скрывая негодующего удивления, посмотрела на нашего бывшего конвоира. Тогда на поляне он поверил моим словам и даже поделился платком, чтобы я утёрла кровь с раны, этот человек показался мне чуть более честным. Но теперь с таким жаром утверждал королю, будто я принесла к ним холеру! Это лишний раз напомнило мне, что нельзя доверять окружающим и проникаться к ним. Сначала сардинка, теперь этот старик!       — Что говорит медик? — в голосе Фридриха прозвучало неподдельное беспокойство. Он покосился на меня, но, кажется, не поверил в историю про холеру — сейчас в его взгляде не чувствовались ни угроза, ни осуждение. Всё-таки Фриц не дурак, иначе бы не прослыл талантливым стратегом. Его не так-то просто обдурить, однако же не невозможно.       — Не доживёт до утра, — тон офицера стал карикатурно опечаленным. Я вновь взглянула на Фридриха, силясь понять, заметил ли он эту лживую ноту. Лицо короля оставалось усталым и раздражённым. Не удавалось выхватить ни одного подтверждения или опровержения тому, что офицеру поверили.       — Любуетесь? — от неожиданности я почти подпрыгнула на месте. Фон Шверин, всем телом опираясь на стол, приблизившись, со странной ухмылкой смотрел на меня.       — Что вы имеете в виду? — я, нахмурившись, покосилась на Фрица. Любоваться на этого ненавистника женщин? Он что, смеётся?       — Вы так внимательно его разглядываете, видно, стараетесь запомнить каждую деталь в образе. Писать портрет собрались? — он облокотил голову на руку, лукаво улыбаясь. Я вскинула брови, оторопев от заявлений генерала. Что-то подсказывало мне, что от большой скуки он решил подтрунить меня.       — Генерал, о чём беседа? — по-французски вдруг спросил Фридрих. Этот день не переставал меня удивлять. Почему французский? Король полагает, что мне он не знаком?       — Продолжаю допрос, ваше величество, — со вздохом протянул Шверин на том же языке, отклоняясь от стола.       — Отчего же эта дама так опешила? — его взгляд вновь коснулся моего шрама. Я невольно дотронулась до него рукой — шершавый, только покрывшийся тонкой корочкой, прямо под скулой, он рассекал щёку почти от самого носа.       — Да может, полагала, что мы тут варвары. Может, в России иные представления о цивилизованности? — Шверин говорил медленно, задумчиво и томливо.       — Ну что вы, какие варвары в просвящённой Европе? — тихо проговорила я, испепеляя Фридриха взглядом. Он сощурился.       — Говорите по-французски? Дворянка?       — Фрейлина её высочества великой княгини Екатерины Алексеевны, — а если шрам не заживёт, то не видать мне фрейлинского места. Хотя о каком уж месте говорить, мне бы из плена выбраться.       Фридрих поморщился и вновь обратился к Шверину.       — И что вы успели узнать из допроса этой женщины, генерал? — скучающе спросил он. — Её любимые цветочки и романы о любви?       Я стиснула зубы, устремляя взгляд в стол. Только бы сдержаться... Только бы сдержаться!       — Кто знает, женщины и королевами становятся, так может, и шпионками способны... — я продолжала изучать поверхность стола, борясь с опьяняющей яростью. Тон Шверина был спокойным, размеренным, его слова смягчали беседу, однако всё ещё не вызывали моего доверия.       — Я и не спорю, вопрос лишь в качестве шпионажа, — король продолжал разговор на французском. Он правда настолько ужасен в манерах или пытается вывести меня? Вероятно, и то, и другое. Провоцирует накал, проверяя на прочность — почти уверена, что дело в этом. Судя по всему, что я успела в нём изучить: король умён, импульсивен, но расчётлив. В любой другой ситуации я лишь поймала бы шлейф его пренебрежения, но не сейчас.       — Соглашусь. Они попались довольно глупо, судя по рассказам поймавших их солдат.       — Она уже рассказала вам свою историю? — Фридрих перешёл на немецкий. Шверин не ответил, повернувшись ко мне.       — Рассказывайте, — тон не был приказным, генерал подбадривающе моргнул и улыбнулся.       — Вы слишком нежны с ней, генерал, — резко заметил Фриц.       — Не всякий допрос требует грубой силы, — спокойно отрезал Шверин и кивнул, чтобы я начинала.       — Я прибыла в Королевство Сардиния девятнадцатого мая сего года в целях исключительно мирных: осмотреть Турин, изучить культуру, архитектуру, природу, — начала я, откидываясь на спинку стула и неотрывно глядя в глаза королю. Он скрестил руки на груди и пронзал меня взглядом — пренебрежительным и скучающим.       — Одна? — уточнил Шверин.       — С моей няней.       — Путешествие с няней через пол-Европы, — Фридрих усмехнулся, недоверчиво покачав головой. — Точно новые веяния архитектуры искали, а не выгодную партию?       — Да, — коротко ответила я, стараясь сохранять ровный тон, насколько это вообще было возможным. Его колкие замечания ранили своей несправедливостью, били кнутом, заставляя терять самообладание. Я задержала дыхание на несколько секунд, успокаиваясь, и продолжила. — Прогуливаясь по Турину, я заметила в толпе напуганную девушку, которая металась по улице, всё время оглядываясь. И решила, что кто-то за ней гонится. Увидела двух мужчин: они схватили её, силясь надеть на голову мешок, девчонка вырвалась каким-то чудом. Я захотела догнать бедняжку и помочь.       — Как помочь? — перебил король. Резонный вопрос.       — Я подумала, что двое мужчин не будут выражать открытую угрозу трём женщинам, в особенности, если бы мне удалось вывести её на людную улицу и завести, например, в таверну или гостиницу, где нападение на дам тем более возбудило бы много вопросов к этим двоим, — король удивлённо вскинул брови и нахмурился. — Да, я прекрасно понимала, что соваться в это дело неразумно, но любые расчёты подтвердят: на людной улице риск опасности крайне низок. А если что пойдёт не так — сумею скрыться.       — И что же помешало вашим планам?       — Мужчин оказалось семеро, — холодно проговорила я. Повисло недолгое молчание.       — Что произошло дальше?       Почему я сказала именно в порт? Все те мужчины, глядящие на нас такими же острыми, как их лезвия, взглядами, были готовы разодрать в клочья не только ту девушку, но и меня с Аксиньей. Я отступила на шаг, лихорадочно размышляя о плане по спасению. Оставаться в городе теперь бессмысленно. Если я вижу здесь семь головорезов, то не могу быть уверена, что их не больше. Они не будут разбираться, кто есть кто, просто схватят всех троих, и что нас ждёт тогда? Рабство, насилие, смерть? Неизвестно, что хуже. Кажется, дама в бордовом платье исключительно наломала дров. Остаётся лишь бежать подальше от Турина. К чёрту эти неизведанные страны! Домой — в Россию!       От собственной глупости хотелось плакать, и я впилась ногтями в ладони. Пустая улица, семь наученных мужчин, а мы в тяжёлых платьях. План побега невозможен при любых обстоятельствах. Остаётся только сдаваться.       — Ну и почему же вы не сдались тогда? — Шверин откашлялся, я закусила нижнюю губу, глубже погружаясь в воспоминания, в которые совсем не хотела погружаться.       — Ave Maria, gratia plena! — кажется, сотни голосов грянули громом из переулка. Я обернулась, прослеживая, как из-за дома на широкую улицу показывается бережно несённая Madonna Della Consolata — икона Богоматери Утешения в синем облачении, держащая на руках Младенца Иисуса, благословляющего мир правой рукой. И улицу с семью мужчинами, окружившими беззащитных женщин. Может, этот метафоричный символ оказался сейчас моим спасителем, мистическим пришествием, символом, знаком — чем угодно, дарящим безнадёжным нам прилив решительности.       — Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus, — они шли стройной линией: мужчины, женщины, старики и дети, монахи, монашки, держали в руках хоругви с полотнами, украшенными кистями и бахромой, кресты, свечи, цветы. Воздух наполнился знакомыми ароматами ладана, такими родными и забытыми. По бокам от ровного строя волочились калеки, молящиеся о здравии и пожертвованиях. Толпа вышагивала неторопливо, красиво. В лучах солнца, клонившегося к закату, переливались на иконе украшенные тонкой филигранью нимбы над головами святых. Судьба даёт нам шанс.       Мы с Аксиньей переглянулись. Она всё поняла без слов.       — Sancta Maria, Mater Dei!       Схватив за руку девчонку, побледневшую уже так, что её можно было спутать со стеной, я метнулась в толпу, пробираясь в самое сердце, густо уплотнённое молящимися. Моё дорожное платье можно было спутать с любым другим среди этих жён и матерей, Аксинья и вовсе вписывалась в шествие, но сардинка в своём бордовом наряде привлекала внимание даже простого народа. Как неумно было одеваться ярко, зная, что тебя преследуют. Из этого можно сделать лишь два вывода: либо она не знала, либо эта детская наивность превышает все пределы. Остановимся на том, что на девушку напали неожиданно — мало ли в мире разбойников? А иначе мой passage со спасением подтверждает не только её глупость, но и мою.       — Ora pro nobis peccatoribus...       Пригнув голову, я семенила в гуще людей, стараясь не наступать на длинные полы ряс. Пыль на дороге забилась в туфли и неприятно колола кожу. Я подняла глаза, стараясь оценить обстановку, но наткнулась лишь на огромные испуганные глаза ребёнка лет трёх, не больше. В руках матери он перевесился через плечо и сжался в хрупкий комок, хватая маленькими пальчиками ткань материнского платка. Он боялся и боялся, казалось, именно меня. Словно я была чумной или прокажённой. В огромных голубых глазах стояли слёзы, он хмурил бесцветные брови, губы дрожали, а лицо раскраснелось. В бездне его взгляда я тонула. Паника заражала, рассеивалась внутри, нагнетала и обезоруживала. В чёрных зрачках отражались пламенем золотые отблески иконных риз, и эта картина была пропитана только одним — смертью. Моей.       — Nunc et in hora mortis nostrae!       Голос хора успокаивал и пугал, заставлял тело неметь. Платья, плащи, рясы, рубахи мешались перед глазами, создавая головокружительную канитель. Каждый резкий жест заставлял вздрагивать, но я шла, не глядя ни на что, кроме мощённой булыжником грязной дороги, избегая глаз ребёнка, в которых таилась уготованная мне виселица. А особенно Божьей Матери, с сожалением и тоской смотревшей на меня с одной из икон. Даже этого чистого неба, манящего мою душу с каждым разом всё отчаяннее.       — Amen.       — Значит, вы решили скрыться среди молящихся, которые как манна небесная свалились прямо к вашим ногам? — подытожил Шверин. Фридрих молчал, задумчиво глядя в окно.       — Как я узнала позднее, нам действительно повезло: май в Турине — месяц Девы Марии, и шествие нескольких десятков молящихся подоспело вовремя.       — Ну хорошо, допустим, что так. И далее вы побежали в порт?       — Нет. В Турине нет порта, ближайший был в Генуе.       — Зачем же вы кричали про порт? — Фриц фыркнул. Я горько усмехнулась и потупила взор.       — Это и было ошибкой — наперёд сказать свои планы, — «но больше такого не повторится», — закончила я про себя.       — И куда направились? Мужчины в толпе вас не обнаружили?       — К почтовой станции. У меня с собой были деньги. Как оказалось, они были и у сардинки тоже. Не знаю, видели ли нас уже в толпе — это бордовое платье вдовы легко различимо. Или заметили после, проследовав в порт Генуи своим ходом, что всяко быстрее, если иметь крепкого жеребца, однако же открыто хватать нас, как какие-нибудь крымские работорговцы, не стали.       Мы шли неотрывно, ровно туда, куда следовало шествие, сопровождаемое пением литаний и розариев. Я продумывала в голове план отступления. Если сейчас спрятаться в гостинице или трактире, семеро мужчин — если их действительно семеро — наверняка найдут нас. Бросить сардинку теперь я не могу, это будет на моей совести. Значит, единственный выход — это действительно побег в порт. Побег... Какое отвратительное слово, будто я виновна и от страха ищу укрытия. Буду называть это стратегическим отступлением. До порта далеко, добраться туда можно на конях, а значит, нужны либо кони, либо дилижанс. Верхом в платье далеко скакать — люди не поймут, да и вряд ли девчонка умеет самостоятельно преодолевать верхом подобные расстояния, Аксинья тем более на это не способна, а троих один конь не выдержит. Diligenza postale найдётся на почтовой станции, только денег заплати. Возможно, преследователи выйдут на нас и там, но если нам действительно удалось скрыться, то быстрые действия позволят выехать из города незамеченными.       — Тогда я ещё не подумала о своей оплошности с портом, — я прервала свой рассказ, со стыдом вспоминая те дни. — Преследователи в любом случае всё поняли и осознали, услышав эту фразу, и также направились в Геную. Не знаю, все ли, а может, кто-то остался обыскивать город, они всё-таки оказались продуманными в делах поимки женщин.       — Давайте ближе к делу, — прервал Фридрих. — Мне неинтересны ваши путешествия по дилижансам. Что было в Генуе?       Спустя время и несколько ночёвок, где нам удалось помыться, но так и не вышло разговорить сардинку — девчонка не знала языков, что показалось мне невероятно удивительным, — мы прибыли в Геную. Ближе к ночи, когда на город уже почти опустились нагнетающие сумерки. Генуя всегда очень отличалась от размеренного Турина. Когда-то она олицетворяла собой слово «жизнь», да и сейчас с самого въезда окутала запахами пряностей, моря и табака — обычными портовыми ambre. Но теперь и у ворот города, и по округе — повсюду был выставлен австрийский караул. Мы сошли с дилижанса, проходя мимо странных кучек матросов, в основном уже изрядно пьяных, несущих мешки, ящики, канаты. Их взгляды даже не приходилось ловить, чтобы понять, что публичных домов на всех не хватило, а может, они ещё не успели до туда добраться. Наверное, не раз испачкав туфли и платья в дорожной грязи, я ещё никогда не чувствовала себя такой грязной, как в этот самый момент. Время от времени пьянчуг останавливали дозорные, заставляя показывать содержимое мешков и ящиков. Те недовольно бурчали и закатывали глаза. Несколько моряков присвистнули нам вслед, а я лишь ускорила шаг, ведя за собой девчонку, которую по собственной дурости решила спасти. Мне не хотелось держать сардинку за руку, я не напрашивалась ей в матери, но если решила быть в ответе — буду. И я просчитала последствия. Проклинала себя тысячу раз за решение выехать из страны, не дождавшись полного окончания военных действий, и теперь шла, дрожа от нервного возбуждения, туда, где виднелись мачты.       В порту стояли ароматы соли, пыли, кислого вина и нагретой ещё на дневном солнце рыбы. Он был тёмен и уныл, словно бы доживал последние дни, а редкие корабли у пристани смотрели на умирающую от тягот войны Геную с холодным безразличием. Шхуны, брегантины стояли под флагами нейтральных держав — голландскими, венецианскими. А работа под покровом ночи кипела. Моряки тяжело, но быстро сносили с бортов грузы, что-то сухо кричали и указывали. Я, всегда любившая корабли, теперь же чувствовала только напряжённость и тревогу.       — Maledetto carico! — голос моряка был громким и высоким. Я устремила взгляд в сторону говорившего: загорелый, низкорослый и седой. По грязному лицу ручьями стекал пот. Он протёр лоб чёрными от грузов и канатов ладонями и продолжил обвязывать стропами какой-то ящик. — Hai sentito? Sta arrivando il maestrale.       — Sì, meno male che abbiamo tirato avanti fino all’inverno, — отвечал ему второй матрос, стаскивая с телеги желтоватый мешок. Он был моложе, с голым торсом, испещрённым мелкими рубцами. Подошёл ближе, проверил надёжность строп и махнул рукой. Блоки заскрипели, канат натянулся, и груз медленно оторвался от земли. — Se un’altra nave si rompe per colpa sua, sarà dura!       Я всмотрелась в борт, стараясь разглядеть что-нибудь в бледном свете луны и нескольких факелов. Кажется, это бриг — дядя показывал мне такие на картинках. Светлый и обнадёживающий. На судне развевался красно-золотой флаг летучего льва — венецианский — а на палубе управляла такелажем тройка матросов. Трудятся ночью, а значит — контрабандисты. Не замешаны в военные действия, работают в обход власти, у них свои пути и свои люди. Есть ли возможность, что утром трёх беглянок возьмут на борт купцы? И есть ли здесь купцы, ведь границы с моря закрыты для торговли, и всё контролируется австрийцами?       — Сhe il diavolo marino se li porti via! Le navi non si rompono per colpa del maestrale, ma per quei capitani che salpano di notte senza conoscere le rotte! Non sanno distinguere un bramsel da una trinchetto, ma hanno comunque il comando! Maledetti figli di puttana! — сквозь зубы прошипел первый и, заметив мой пристальный взгляд, угрожающе нахмурился, стукнув молодого по плечу, чтобы тот замолчал. Я сделала шаг вперёд, но няня схватила меня за руку.       — Вы с дубу рухнули, барыня?! Посмотрите на энти рожи, что они сделают с нами? Теперича здесь останемся, комнату найдём, добрый люд не оставит в беде! — она сжимала мою руку всё сильнее.       — В отличие от Турина, здесь всё ещё бушует открытая война! — прошептала я одними губами, следя за каждым движением моряков. Эта задержка могла стоить нам жизни. — Австро-сардинцы заблокировали территории, генуэзцы нам не рады, а к этому продажному патрулю сунуться... Что толку. Нам нужно уезжать, а контрабандисты только ночами и пребывают. Выбирай, Аксинья: идти к матросам или переспать ночку у каких-то мужиков в патруле?       Аксинья замолчала. Я могла ещё много рассуждать о том, как мы станем бродить по ночной Генуе, натыкаясь на пьяные стаи матросни и стучась в чужие двери, но один из матросов, тот, что постарше, медленно подошёл к нам.       — Прошу вас, — заговорила я по-французски, — мне нужно поговорить с капитаном.       Матрос нахмурился, а я старалась держаться спокойно, хоть сердце обливалось кровью: всё шло ужасно. Один мой неверный шаг раскрыл перед нами тысячи смертельных путей, заставлявших идти в лапы неизвестности и надеяться только на чудо. Я не вижу ни одного правильного выхода. Безопасного. Их нет. Лишь те, где обесчестят наверняка, и те, где, может быть, повезёт. Как глупо было бы умереть сейчас.       — Cosa ha detto? — спросил тот, что помоложе, приближаясь. На их лицах читалось недоумение. Конечно, это же простые матросы, куда им знать языки.       — Capitaine, Kapitän, — повторила я и по-русски добавила: — Капитан.       — Non so. Mi pare abbia detto qualcosa sul capitano, — я старалась услышать созвучные слова, чтобы понять хоть что-то.       — Vuole vedere il capitano?       — Non vuole dare da mangiare ai pesci? — старик захохотал самодовольно и громко.       — Guarda la seconda. Mi sembra che stia male. Lasciamola parlare con il capitano, non siamo mica dei barbari, — молодой указал пальцем на сардинку и с жалостью осмотрел всех троих. Ему было лет пятнадцать, не больше. На щеках виднелся мальчишеский пушок. Второй пожал плечами и, усмехнувшись, ушёл к бригу. Мальчик подбадривающе улыбнулся. Я почти успела поверить в собственные силы — за мою самонадеянность меня и покарали.       Поднялся ветер. Холодный, ночной, какой обычно бывает на берегу моря в подобное время суток. Он не подбадривал, нет, только заставлял чувствовать себя уязвимой, одинокой, такой маленькой на этом тёмном пирсе у моря, бушующего всё громче. Я обняла себя руками, стараясь не смотреть ни на Аксинью, ни на сардинку. Что может произойти сейчас? Не будем рассматривать вариант, при котором всё проходит удачно и оборачивается благополучно для нас. Тогда, во-первых, контрабандисты могут наброситься на нас, словно в публичном доме, прямо на пирсе. С другой стороны, вряд ли им бы хотелось привлечь внимание австрийского надзора, пусть даже и наверняка купленного. Но нельзя недооценивать людскую жадность. Если я права, то единственный выход — бежать сейчас, надеясь на русский авось, что мы найдём кров, добравшись целыми и невредимыми. Но я не привыкла выживать слепой надеждой. Пока нет действий — будем ждать. Ещё на нас могут напасть те головорезы, если они смогли отследить наш путь. Что вполне вероятно... Кажется, тогда, в Турине, я кричала про порт. Не будь дураками, успели бы определить, что именно я имела в виду под портом. Если нападут — тогда... Тогда .. Чёрт, везде одно — побег! Нужно думать ещё! Я чувствовала: что-то надвигается. Что-то нехорошее.       — Вы хотели меня видеть, госпожа? — капитан вышел тихо, или я слишком задумалась, чтобы услышать шаги. Говорил по-французски с сильным акцентом, не слишком учтиво, немного пренебрежительно. Поверх старой камзольной рубашки надет короткий кафтан из плотного сукна, у пояса — кортик.       — Я прошу вас взять нас до ближайшего мирного порта. Нам нужно добраться до России. Я заплачу, — тихо проговорила я несколько дрожащим от холода голосом. Капитан долго молчал, глядя в мои глаза, а затем сухо рассмеялся.       — Ну нет. Взять на борт трёх русских девок — вы не найдёте столько денег, чтобы окупить свою морскую прогулку, — он не переставал смеяться. Хрипло, мелочно. Жадно. Я всё поняла.       — А если найдём? — распрощаться с увесистым кошелем под моей юбкой — не самое страшное, что может с нами произойти. Достаю мешок, настороженно наблюдая за серьёзным взглядом капитана, в нём с каждой секундой исчезают все эмоции, кроме одной. Жадность многое творила с людьми, побуждала к убийствам, всякого рода зверствам. А на что способен ради денег этот капитан? Он поджал губы, силясь перевести огненный взгляд с денежного мешка на меня. Я протянула руку, предлагая взять деньги. Украдёт? Вряд ли... Он забрал кошель резким движением и принялся взвешивать его на руке.       — Этого слишком мало, — протянул он, пряча кошель за пазуху. Я едва не скривила губы. Говорит, что мало, но деньги уже забрал, чтобы я не смогла их вернуть и отказаться от сделки. Это было ожидаемо. Я перевела взгляд на сардинку. Как ей объяснить, что нужны деньги? Вся моя наличность теперь у капитана.       Она внимательно смотрит на меня, снова чуть не плача, словно ребёнок. Иногда от этого начинаешь уставать, но не мне её судить. Я показываю руками на верхнюю юбку и капитана и вижу в её глазах просветление. Дрожащими пальцами девушка отвязывает свой мешочек и протягивает мне. Судя по весу, денег там немного, а значит капитан останется недоволен. Он выхватывает второй кошель из моих рук очень по-свойски и снова отправляет его за пазуху, покачивая головой.       — Да этот оборванец просто нас грабит! — с негодованием прошептала нянюшка, и я разделяла её гнев. Но капитан, очевидно, попросту играл с нами в уже проверенную им игру: две девушки, одетые прилично, по-дворянски, и одна кормилица — значит, деньги есть у двоих, а он не хочет продешевить.       — Маловато будет, милостивые госпожи, — он улыбался, не скрывая издёвки. Не нужно было ничего пояснять — капитан видел мои изумрудные серьги. Мелочность людей никогда не перестанет меня поражать. Он заберёт последнее с трёх дам, очевидно находящихся в беде. Благородный рыцарь. Таким нельзя доверять, но есть ли у нас выбор? Вероятно, есть, но почему я его не вижу? Что я сделала не так? Ответ был на поверхности: позволила жалости руководить собой — больше так не будет.       — Возьмите это, — не слишком крупные серьги, инкрустированные изумрудами и бриллиантами, ложатся в грязную, мозолистую руку капитана. — Больше у нас ничего нет. Мы заплатили высокую цену — отдали всё, что было. Вы поможете нам? Или попросту ограбите?       Капитан оскалил гниющие зубы и махнул рукой в приглашающем жесте. Один из матросов вопрошающе взглянул на капитана, разводя руками.       — Hanno pagato il nolo, — что-то тихо сказал капитан, и мы двинулись за ним.       — Если у ворот города был австрийский караул, как же вы попали внутрь с вашим дилижансом? — Фридрих устало вздохнул, снова оценивая меня взглядом.       — Дала им денег, — сухо ответила я.       — И им тоже? — король засмеялся. — Любопытный у вас способ решать дела, фройляйн. Наверняка он потребовал от вас большого ума.       «Не думаю, что ваши шпионы решили проблему с угоном корабля иным путём. Австрийцы проверяли документы и товар, но раз мне удалось откупиться, вряд ли тем головорезам просто дали пройти за даром», — подумала я, спокойно глядя ему в глаза. Его нападки не переставали бить по нервам, заставляя и без того ослабшее тело сильнее слабеть. Фриц взглянул на часы.       — Заканчивайте коротко. Что произошло потом? — я прикрыла веки, осознавая, что теперь мне придётся коснуться воспоминаний о смерти моей няни. Постараюсь передать сведения, не задумываясь.       — В Средиземном море корабль захватили ваши солдаты под голландским флагом. Вероятно, этот корабль вы арендовали у каких-то купцов. К сожалению, мне было неизвестно, что пока я бежала от головорезов, пришедших даже не по мою душу, эти самые преследователи, услышав мой глупый крик «в порт», всё прекрасно поняли и также направились в Геную. Экипаж корабля сдал нас довольно скоро и успешно, но в ходе захвата погибла моя няня. После схождения на берег под конвоем в числе четырёх человек мы проследовали от Триеста до Берлина. О тайных бумагах и письмах мне было неизвестно, об участии вдовы в шпионских заговорах осведомлена не была. Ввязалась в сию драму только потому, что мне стало жаль напуганную девушку.       — Женщина на борту — дурной знак, даже за деньги и изумруды, а тут целых три, — тихо протянул Шверин, разводя руками. Фридрих усмехнулся, я вздохнула. Женщина на борту — примета плохая, но ещё хуже только фридриховская солдатня. Причём не важно где — на корабле или на суше.       — Это всё? — генерал поправил отвороты мундира.       — Всё.       — Думаю, сей увлекательный разговор пора закончить, больше мы не узнаем, — волевым голосом приказал Фридрих.       — Разве что отдадим под пытки? — тихо предложил подавший вдруг голос старый офицер. Король поморщился.       — На кой чёрт мне их пытать? Заприте в комнате, и пусть не попадаются на глаза, пока не найдётся автор тех бумажек. Проводите допрашиваемую обратно в покои, она меня порядком утомила.       — Согласен, в пытках смысла нет, мы не Калигула и не Нерон, чтобы над женщинами издеваться, — подытожил Шверин.       — Но... — офицер вновь вступил в этот нелепый разговор.       — Но? — голос Фридриха снова стал ледяным и резал, как наточенный кинжал.       Я задумалась. Если меня запрут в комнате — всё кончено. Неизвестно, сколько ожидать конца расследования, если письма писал человек думающий, то изыскания продлятся целую вечность. Тем более, что необходимо узнать у сардинской вдовы о произошедшем. Если сведения верны, и та действительно умирает, то счёт идёт на дни. Нужно заручиться нейтралитетом короля к моей персоне. Речи не может быть о поддержке или симпатии — это попросту невозможно, однако отсутствие ненависти и презрения сыграло бы на руку. Есть ли шанс мне, как женщине, избавиться от предубеждений в его глазах? Получалось ли у кого-нибудь до меня?       Мне нужна была надежда.       Я мельком осмотрела комнату: Фридрих был занят разборками с офицером, Франц косился на них и явно не был в эту минуту настроен на слежку за мной.       — Господин фон Шверин! — беспокойно и спешно прошептала я, перегибаясь через стол к генералу. Он поднял на меня заинтересованный взгляд, явно очень удивлённый моему обращению. Я говорила настолько быстро, насколько вообще была способна, лишь бы успеть проговорить всё, пока Фридрих вовлечён в другую беседу. — Я взываю к вашей человечности и добропорядочности, клянусь, что не замешана в передаче писем, и умоляю ответить лишь на один вопрос: неужели нет ни одной женщины, к которой король не был бы столь предвзят и несправедлив?       Глаза Шверина сузились, он словно старался посмотреть сквозь меня, добираясь до потаённых уголков души. В них застыло сомнение. Он приоткрыл тонкие сухие губы, готовый что-то сказать, но не решился. Моя слепая надежда гасла с каждой секундой этого молчания. Не сказать, что информация, которую я испрашивала сейчас, была слишком важна для дальнейших планов, однако изучать врага требовалось настолько тщательно, насколько представлялось возможным. Но Шверин вдруг задумчиво вздохнул и, глядя куда-то мимо меня, прошептал одними губами:       — Мужской ум, — мои глаза расширились, я почти перестала дышать, внимая словам генерала, однако тот замолчал. Я не прерывала эту тишину, боясь спугнуть хрупкую нить доброты. Шверин прекрасно понимал, что мне требуется и зачем, но всё тянул, раздумывая. А время шло.       — У меня есть шанс? — наивная фраза, брошенная в слепой надежде, может покрыть льдом остатки милосердия, но что-то внутри меня чувствовало, что Шверин не желает зла. По крайней мере, пока. Генерал снова замолчал, оценивающе разглядывая моё лицо.       — Каролина Генриетта Гессен-Дармштадтская, ландграфиня, покорившая многих своим мужским умом, и короля в том числе, — он ответил, снова переводя взгляд за мою спину. Ответил прусской пленнице! Что это: тонкая игра, везение, или он правда увидел, что я не лгу? Самый рациональный вариант: проверяет меня, хочет узнать дальнейшие действия, на что я способна. Вполне возможно, что Шверин действительно проявляет какое-то сочувствие, но он стратег, а значит, уже просчитал все возможные исходы.       Я обернулась, стараясь проследить, куда смотрит генерал. Фон Шверин отвечал не мне. А Александру Великому.       Тихо выдохнула. Теперь нужен рывок — пусть незрелый и холостой, но надежда есть. Этому человеку можно доказать свою значимость, и я начну с малого — запомнюсь ему.       — Ваше Величество, — громко сказала я, поднимаясь. Пол словно просел под ногами, я аккуратно опёрлась руками о прохладную поверхность стола, сохраняя равновесие. Король остановился и обернулся. В глазах читалось раздражение. Моё сердце забилось сильнее. — Я могу быть полезна вам!       — Что? — король словно не верил собственным ушам. Было ли с моей стороны дерзостью сказать такое? В статусе пленницы дерзость — всё, и мне нужно выбираться из этого статуса.       — Я могу... — я запнулась, распираемая волнением, пробивающим тело мелкой дрожью. — Я умна и образованна, поверьте, в моём лице вы не увидите обузы.       Чувствовала себя вещью, пытающейся быть проданной подороже. Мне стало противно от самой себя. Словно бы на аукционе описываю все достоинства, все способы быть применённой. Фридрих выгнул бровь, оставаясь совершенно серьёзным.       — Вы слишком самонадеянны, — сухо ответил он и вышел за дверь.       Я медленно опустилась обратно. Меня трясло, как в горячке, от страха, переживаний и общей слабости. Шверин тяжело встал со стула, поправляя мундир, и жестом дал указание унтер-офицерам выпроводить меня из комнаты. Франц подошёл, кивнув мне головой. Снова вставать.       — Госпожа Синявина! — не успев подняться, я услышала едва слышный шёпот Шверина, уже приоткрывшего дверь, чтобы выйти. — Вы ведь понимаете, что никто не поверит на слово в вашу невиновность?       Он говорил спокойно, даже с некоторой грустью, но эта фраза заставила посмотреть в глаза правде. Как бы ни хотелось укрыться в слепых надеждах, Шверин справедливой пощёчиной вернул меня на землю. Я коротко кивнула. Он кивнул в ответ одними только глазами, лишь на мгновение задержав на мне взгляд. Его силуэт исчез за закрывающейся дверью, оставив меня с двумя офицерами, но подарив немного уверенности. Я снова была одна, но, быть может, впервые не одинока.