Да будут прощены грехи

      В некоторые моменты своей жизни мне хотелось просто забиться в угол потемнее, как мышь, сбежать от людей, несправедливости, глупости и собственной, и чужой, расплакаться, пожалеть себя. Вот и сейчас был один из таких моментов. Я просто устала. Бороться, защищаться, думать, искать — мне плохо, досадно, печально. В моей теперь комнате тихо и тепло. И одиноко. Хороший момент, чтобы биться в истерике, упиваясь мыслями о боли, горечи и безысходности. Но, кажется, я не обладаю такой роскошью, как проявление слабости.       София появилась в покоях довольно скоро, я успела лишь доволочиться до постели и упасть. Слёзы не текли: как оказалось, сил не было даже на это. Или я попросту разучиваюсь плакать. Она подошла медленно, осторожно разглядывая моё вымученное лицо. Не решалась ничего спросить, а у меня не было сил на разговоры. Не знаю, достаточно ли служанка умна, чтобы попросту оставить больную в покое, или пристанет с расспросами, запомнив мою утреннюю доброту — значит, придётся искать новые силы на ответы.       Я прикрыла глаза, а тело отказывалось расслабляться. Хотелось спать, но по рукам и ногам то и дело пробегала нервная дрожь. Я тяжело выдохнула, стараясь лежать, не шевелясь, вслушиваясь в тихое сопение Софии: та всё ещё стояла надо мной, словно оценивая, не умираю ли. Даже забавно, но я не отказалась бы просто побыть наедине с собой и этой комнатой. Сон никак не шёл.       — София, — окрепшим голосом произнесла я, когда тело, наконец, перестало дрожать. Она тихо ахнула, вероятно, полагая, что я уснула или не поняла, что та ещё здесь.       — Да, госпо...жа... — запнулась она, по-видимому, вспомнив о моей просьбе не называть меня так.       — Подай зеркало, пожалуйста, — приподнялась на локтях, разминая шею. Служанка взяла со столика небольшое ручное зеркало, обтянутое тёмной кожей, и протянула мне.       Я горько усмехнулась, разглядывая бледное лицо с налипшими на лоб грязными от пота волосами. Под глазами пролегли тёмные круги. Я словно пугало. То, что служанка соорудила на моей голове перед выходом на допрос, прекрасно бы подошло для отпугивания ворон. Шрам уродовал белую кожу, словно изогнутая кочерга. Снова дотронулась пальцами до шершавой полосы, отозвавшейся ноющей болью. Было ясно наверняка: рубец навсегда останется на моём лице напоминанием обо всей боли, пережитой за последние несколько недель.       — Мне здесь позволено мыться? — вздохнула я, впиваясь усталым взглядом в Софию.       — Конечно. Я сейчас принесу полотенце и таз! — она говорила воодушевлённо. Развернулась и убежала в дверь для прислуги. Я снова откинулась на подушки и скривила губы в ироничной ухмылке: великое место, где люди моются, обтирая тело мокрой тряпкой!       София вернулась, принялась снимать с меня это нелепое голубое платье. Я задумалась. Пора предпринять хоть что-то для собственного спасения, я не обладаю возможностью ожидать чуда. Самым безболезненным вариантом был бы тот, в котором я мирно сижу в теперь уже своих покоях, дожидаюсь помилования или действий императрицы. Однако сейчас, когда известно, что некоторый человек жаждет отправить меня под пытки, глупо не предпринимать защитных мер. Или не защитных. На досуге я выделила для себя три вопроса, из которых пока невозможно определить личность предполагаемого обидчика, а также отписать Елизавете Петровне — она наверняка не знает о моём пребывании на территории Пруссии в качестве пленницы. Остаётся одно: сардинка. Если та ещё не скончалась. Как поступить, чтобы добиться своего? Только после горячки я не знаю, способна ли к глубоким размышлениям, но, кажется, выбора нет. Ждать полного выздоровления глупо. Могу попросту не дождаться.       Я взяла в руки свежее полотенце и, опустив в позолоченный таз с прохладной водой, провела грубой тканью по шее, спускаясь ниже, оставляя оживляющий мокрый след. В голове прояснялось.       Сардинка, как и я, заперта где-то в комнате и под надзором, вероятно, более тщательным, чем я. Однако это лишь предположение: я не знаю даже, кто стоит у моих дверей. Нужно подготовиться основательно, узнать ответы на все вопросы.       Обернув влажным полотенцем плечи, зачерпнула ладонью воду и оросила спутавшиеся волосы. София даже подала кусок оливкового мыла: а я уж подумала, здесь моются сырой водой, да божьим словом. Мокрые пряди неприятно скрипели под пальцами, а по шее скатывались тёплые капли.       — София, — я приложила полотенце к груди и, понизив голос до хриплого шёпота, прилегла. Выгляжу я гораздо более болезненно, чем чувствую себя сейчас на самом деле, а значит, придётся играть.       — Что с вами, вам плохо? — моя милая служанка подбегает ко мне, протягивая руки. Учащённо дышу, прикрывая глаза, медленно киваю. — Подать воды? Позвать лекаря?       Теперь София суетлива и крайне обеспокоена. Даже не знаю, жаль ли мне девушку за её наивность? Но у меня нет иного выхода: я либо пешка, либо шахматист. И третьего, увы, не дано.       — Голова... кружится... — говорю отрывисто, делая короткий вдох после каждого слова, держу губы слегка приоткрытыми, позволяя им высохнуть.       — Я схожу за помощью!       — Нет... — протягиваю спокойно. Я знаю: она меня послушает. — Просто... поговори со мной... пожалуйста...Посиди рядом.       — Вы уверены? — несколько секунд София стоит, борясь между выполнением просьбы и тем, чему её учили годами, а после осторожно и нерешительно присаживается на край кровати. Сквозь ресницы удаётся разглядеть её встревоженное выражение лица. Девушка сжалась, словно пугливый котёнок в грозу.       — Да... Мне нужно отвлечься. Этот дворец такой странный, из множества построек, тебе не страшно здесь? Так легко заблудиться... — стараюсь говорить медленно, словно каждое слово даётся с трудом. София верит.       — И правда, но я здесь с самого детства, ко всему привыкнуть успела. И чаще я прислуживаю в этом крыле, тут светло и тихо.       — Тихо? — удивилась я и замолчала. Не стоит расспрашивать открыто.       — Да, даже днём, что уж говорить о ночи! Пока не поселили вас — теперь у дверей караул, но они тоже не шумят, им, видно, не положено... — рассуждала София, всё больше обвыкаясь разговаривать со мной.       — А мне вот всё равно не по себе от этих шагов в коридоре... Тебя они не пугают? Знаешь, — я осторожно приблизилась к ней и зашептала, словно подруга, пришедшая посплетничать, — когда я сидела на допросе, то меня окружали несколько солдат, таких суровых и холодных, аж дрожь пробирает. Серьёзные, сосредоточенные вояки. У тебя тоже так при виде их?       — Честно сказать, — девушка стеснительно улыбнулась и вновь слегка сжалась от неловкости, поднимая на меня круглые глаза, — от некоторых из них и правда мурашки! Как вспомню... Но они держатся отстранённо и не смотрят на прислугу, да и редко бывают в этом крыле. Оно хоть и жилое, но живёт тут мало кто.       Я понимающе покивала головой. Значит, ходят здесь солдаты редко и внимания на слуг не обращают. Это радует.       — Ты знаешь, я родом из Петербурга. Столицы. Там холодно и серо, но как красиво! Ох, София, ты бы видела его! — снова начала я разговор с пустого факта, который должен казаться чем-то родным и сокровенным, вплетая то, что уже известно королю и генералам. — Там меня назначали фрейлиной к её высочеству Великой княгине. Ты ведь никому не расскажешь, да?       «Ты ведь никому не расскажешь?» — такая хитрость не раз играла на руку подлецам и сплетникам. Сказать что-то, о чём уже всем известно, под покровом секрета, словно я доверяю только этому собеседнику. Прости меня, София.       — Конечно, что вы! — в её глазах загорелись огоньки признательности. Я изобразила на лице благодарность и продолжила.       — Во дворце, где проживает императрица, для прислуги есть отдельные коридоры, ты представляешь! Они ходят себе, выполняют работу, а главное — никаких тебе графов и генералов с высокомерными лицами! — улыбнулась я. София засмеялась. Смех у неё был заливистый, хоть и не звонкий. Сразу было понятно, что бедная девочка не видела жизни и всё ещё жила мечтами.       — Да, у нас тоже есть такие коридоры! Это и правда огораживает от недовольных господ, а если вдруг что уронишь — никто не накричит! — задумалась она, продолжая улыбаться. Значит, и здесь есть отдельные ходы без фридриховских псов, прекрасно.       — А мне всегда милее дворцов были деревенские домишки. Во всех этих коридорах так легко заплутать! Иной раз иду по наказанию императрицы в какую-нибудь комнату или в кабинет, а оказываюсь совсем в другом крыле, — задумчиво протянула я. Нужно узнать больше. Расположить. Втереться в доверие! А главное — не заиграться. София не должна понимать, что я играю, пусть видит во мне друга, а я постараюсь не ранить её. Служанка пожала плечами.       — Вы правы. Я тоже боялась заблудиться, но мне поручили оставаться в этом крыле, за его пределами была лишь однажды... — внимательно всматриваюсь в её лицо. Прежде чем задать новый вопрос, нужно понять, хочет ли она рассказать подробнее о своей вылазке или мне необходимо перевести тему, чтобы не вызвать подозрений? София молчит, рассматривая свои пальцы. Спрошу аккуратно.       — И что же, заплутала? — мой тон был по-дружески обеспокоенным. По крайней мере, я очень старалась сделать его таковым. Служанка засмеялась.       — Нет, там было недалеко. До Rittersaal от этого крыла дорога узнаваемая. От жилого крыла она самая прямая: по застеклённой галерее вдоль двора, там всегда пахнет кухней, — Риттерзал... Рыцарский зал? Нужна ли мне информация о нём? Спрашивать, куда он выходит, опасно. Если только она сама не скажет по собственной наивности. В каком-то роде можно считать, что мне повезло со служанкой. Будь на её месте матёрая — пришлось бы выкручиваться по-иному.       — Rittersaal? Комната для военных трофеев и гобеленов?       — Говорят, его стены помнят рыцарей ордена... Хотя теперь там только шпалеры и званые вечера. Но, госпожа, видели бы вы его красоту и аккуратность! Жаль, мне больше не довелось в нём побывать... А король каждое утро в одиннадцать проходит через этот зал! — София резко умолкла и потупила взор, словно сказав что-то лишнее. Я вздохнула. К чему мне знать, что король каждый день проходит через этот зал? Покушаться на него я не буду — о таком и думать глупо.       — София... Ты испугалась, — заметила я.       — Вы ведь здесь... как... — тихо начала она.       — Государственная преступница? — закончила я прохладно. Она кивнула. — Посуди сама, София. Кажется, я совсем не в том положении, чтобы чинить подлости. Да и не такой я человек. Или всё-таки похожа на подлеца?       Я мягко улыбнулась, придвигаясь ближе к девушке. Её лицо покрылось красными пятнами — стыд. Врала ли я ей? Подло ли? Эту философию пока отложу.       — Нет, госпожа, что вы! Я... — запнулась.       — В твоём сердце кто-нибудь есть? — нужно переводить тему, а самая лучшая зачастую — дела сердечные. София зарделась сильнее. Я вспомнила того сторожевого пса у дверей моих покоев, позволявшего себе входить к даме без стука. — Ну что ты, что ты? Хочешь, я расскажу первая? В этом дворце у меня никого, кроме тебя и нет. Ты моя единственная здесь подруга.       В последнем я не обманула. От собственной лжи становилось противно, словно медленно погружаюсь в огромную грязную лужу с ледяной водой, пробирающей до костей, а ко мне прилипают пиявками одно за одним все слова, что были мной придуманы. София поднимает на меня взгляд с интересом. Ей нравится беседовать со мной. Кажется, ей даже льстят подобные диалоги с людьми иного сословия. Её и правда жаль. Жизнь поломает эту милую добродушную девчонку. Хочется верить, что моя игра не окажется в списке разочарований наивного сердца.       — Моей первой любовью был молодой граф, — начала я мечтательно. Первая любовь... Скорее влюблённость, что-то ослепляющее, дурманящее или даже дурящее. Про графа я не обманула. — Он был высок, черноволос, кудряв и прекрасно держался верхом... Мне было шестнадцать.       — Ой! Как мне сейчас! — она слушала внимательно. Передо мной сидел любопытный ребёнок, лишённый всякого будущего и счастья только лишь потому, что родился не в семье дворян или купцов. Мне стало стыдно. Обманом выведываю у неё информацию, а ведь она мне верит. Не люблю чувствовать себя волком, подзывающим к своей зубастой пасти маленькую овечку. Но поверь, милая София, если я не предприму ничего сейчас — меня может и не остаться вовсе.       — Мы даже не были представлены друг другу, я лишь томно смотрела на него, когда представлялась такая возможность... — кажется, я в точности описала действия Софии. Схожесть означает стремительное сближение. — Но жизнь такова... Он уехал по долгу службы, и я больше никогда его не видела. Ну а что ты?       — Я... я... — ей было тяжело признаваться в чувствах к унтер-офицеру, возможно, даже постыдно. А стыд — не то, что мне нужно в нашей тёплой дружеской беседе.       — Если ты не готова говорить об этом — не продолжай, — благодарный взгляд говорит сам за себя. Я киваю. Неловкое молчание повисает в воздухе, пока я не придумываю новую бессмысленную тему. — А в Петербурге сейчас наверняка дожди... Сидишь, бывало, у окна и наблюдаешь, как трепетными птицами бьются в стекло косые капли. Тебе тепло, а за окном грозится погода, рвёт листву с деревьев, и тёмные тучи там — далеко, не с тобой. Сидишь и думаешь: а может, всё не так уж плохо? По утру выйдешь босиком на мокрую ледяную траву, вдохнёшь свежего воздуха, ветер прогонит с деревьев мелкие дождевые капли и уронит тебе на лицо. Как я скучаю... Петербург был зачастую суетлив, но всё же...       — Не печальтесь, госпожа! — я вздрогнула, осознавая, что воспоминаниями действительно пробудила увядающую тоску. Вместе с осознанием вернулись в память и причины моих действий. Я не умру на чужой земле. Никогда.       — Всё в порядке, София. Эти воспоминания согревали холодными ночами, пока конвоиры везли меня сюда. Я часто вспоминаю свою библиотеку. Дядя собирал книги со всего света, я могла за ними часами сидеть. Научные, философские, любовные. Несколько томов геометрии и географические атласы! А в центре круглого дубового стола — большой земной глобус! После смерти дяди в доме стало так пусто...       — Почему он умер? — я вздрогнула, выныривая из приятных вспоминаний о доме. София была по-детски любопытна, даже несколько бестактна, и это согревало моё черствеющее сердце.       — Мой дядя Наум Синявин погиб от эпидемии чумы во время войны с Османской империей. Я была совсем ребёнком. Прошло девять лет, а воспоминания о нём всё так же ярки до боли. Всё своё детство после кончины матушки я провела с ним. А после его гибели меня забрал к себе отец, который умер от апоплексического удара, едва мне стукнуло семнадцать. Одна радость — замуж выдать не успел. И остались у меня лишь атласы да книги... — этот разговор по душам пора сводить к чему-то стоящему каждой минуты общения. К чему-то, что принесёт мне пользу. — Ты умеешь читать?       — Ну... да... — протянула София, отводя взгляд. — Я неплохо читаю, но совсем не умею писать.       — А что ты читала? — поинтересовалась я. Нужно как-то перейти к библиотеке. Но как? Предложить ей помочь с чтением? Или сказать прямо, сыграть на её доверии?       — Букварь... — ответила тихо, неловко.       — А хочешь, прочитаем что-нибудь вместе? Здесь ведь есть библиотека, верно? — я вижу в её глазах нарастающий испуг. Она далеко не глупа, хоть и наивна. Кажется, этот план не сработает.       — Мне нельзя брать книги из библиотеки, я ведь простая служанка! Нет-нет! А вам из комнаты не выйти — за дверью офицеры! — да, определённо не сработает. Тогда сыграем в честность. Мне нужно рискнуть попасть в библиотеку, а затем к вдове! Решить уже хоть что-то!       Холодными от волнения руками обхватываю ладони служанки, сжимаю крепко и умоляюще смотрю на неё, встречая обеспокоенный взгляд. Расставим приоритеты: если вдруг она даст мне ответ только на один из вопросов, то что узнать первым?       — София! — говорю тихо и быстро, неуверенность в возможном успехе играет мне на руку, делая голос дрожащим и умоляющим. — Ты единственная здесь, кто обращается со мной по-человечески, не ругает меня, не презирает! Мне некому довериться, кроме тебя, София!       — Что такое, госпожа? — она тоже переходит на шёпот. Её реакция обнадёживает — готовность помочь читается в каждой секунде, проведённой рядом с ней. Одёргиваю себя, заставляя не расслабляться раньше времени. Этот урок уже был мной усвоен там, в Генуе.       — София... Я должна поговорить со второй пленницей. Из-за неё я здесь! Мне просто необходимо понять, что произошло! Может, она сможет объяснить, почему меня здесь держат как преступницу. Я должна узнать правду и... — и что? Что сказать? Нужно преподносить аккуратно, но быстро, — ...рассказать её тому, кто вправе решать судьбы! Я так хочу домой... Я устала!       — Но... Она заперта в покоях, ей прислуживает другая служанка, это невозможно! — девушка в смятении обводит взглядом комнату. Неужели согласится на мою авантюру? Стоило бы притереться к ней сильнее, но это заняло бы несколько дней. А я не могу быть уверена в том, что у меня они есть.       — Просто скажи мне, как туда пройти, всё остальное я сделаю!       — Н-нет! — говорит неуверенно, сама до конца ничего не решила. — Нет, госпожа, это опасно! А если я помогу — меня повесят!       — София, мне просто нужны слова. И только. Никто не услышит, мы говорим тихо, а если заметят, что меня в покоях нет — вина лишь на мне.       — Тогда повесят вас! — вспыхнула она, но на моё благо, всё так же тихо. Мне захотелось улыбнуться: девушка наивная и добрая, но не дура — такие союзники сейчас на вес золота. Особенно в моём положении. Но я сдержалась, продолжая моляще вглядываться в её лицо.       — Помоги мне.       — Госпожа, вы не понимаете, о чём просите!       — Прошу тебя.       — Госпожа, ради вашего же блага...       — Пожалуйста, помоги... Я умоляю тебя! Умоляю! — заплакать не выйдет, хотя было бы очень кстати, но не отпускающее волнение продолжает помогать, и она чувствует, как начинают дрожать мои руки, всё ещё сжимающие её. София смотрит на меня, и не нужно даже стараться, чтобы увидеть в этих огромных голубых глазах борьбу между состраданием и разумностью. Остаётся лишь умолять её. Умолять. Я прижимаюсь губами к её тёплым ладоням, неотрывно глядя на терзаемое сомнениями юное лицо.       — Госпожа... — вздыхает печально, почти обречённо. Отводит взгляд, не в силах найти от меня спасение. Молчит довольно долго, пока я продолжаю держать её руки в плену своих. — Если идти по служебному коридору до первой развилки, повернуть налево, а потом у большого шкафа на крюках свернуть вправо, то вторая дверь будет принадлежать нужным покоям.       — О, София! — я, наконец, отпускаю её руки и бросаюсь на шею, крепко прижимая к груди. Она нерешительно обхватывает меня в ответ. Один вопрос решён. Но только лишь один. Нужно вернуться к библиотеке.       — Вы пойдёте туда сейчас, госпожа? — шепчет София. Теперь и её голос дрожит. Моё сердце сжимается от стыда, и я обнимаю девушку ещё крепче, прикрывая глаза.       — София, я... — голос надрывается, я говорю несколько сухо и сумбурно. Не хочу её обманывать, не хочу пользоваться! Но правде здесь не время и не место. — Я ведь не понимаю её, не могу говорить.       — Что? — удивлена настолько, что отстраняется от меня, а я заставляю себя вновь посмотреть ей в глаза. После всей лжи, что пела ей до сего момента.       — Не знаю языка, на котором говорит другая пленница. Подумала, что, может, в библиотеке... я найду способ... — не могу сказать больше. Даже не произнести просьбу вслух. Но она умная. Она понимает.       — При первой развилке коридора идите направо и выходите первой дверью в галерею дворца. Пройдя прямо мимо трёх жилых комнат, по правую руку увидите дубовые резные двери. Это библиотека.       — Я всегда буду благодарна тебе за помощь, — я говорила искренне.       Она отвернулась, но не разочарованно, скорее пугливо. Я ведь ввязала её в свою игру, и что бы ни пела ей — спрос будет не только с меня, но и с Софии. Но нет, я не позволю моим планам расстроиться. Девушка сказала, что здесь по коридорам ходят редко, а из служебных мне придётся выйти, чтобы попасть в библиотеку. Нужно продумать всё тщательно. А к Софии у меня осталась ещё просьба.       — Госпожа, так вы направитесь туда сейчас? — её голос был печален. Я тяжело вздохнула, обводя тускнеющую комнату мрачным взглядом. Орнаменты больше не светились позолотой, погружаясь в туманный вечер вместе с солнцем. Сквозь приоткрытые окна задувала прохлада.       — Мне нужно время до темноты и одежда слуги. Мужская. Ты сможешь её достать? — я заглянула в её глаза серьёзно, с нажимом. Она устала. Я вымотала её своими играми. Молчала долго, насупившись, рассматривая моё лицо. Я терпеливо ждала. У неё нет пути назад, только не с её характером. София шумно выдохнула и медленно кивнула. Кажется, немного злится. А кто бы не стал, попав в чужие сети? Я с благодарностью мягко дотронулась до её руки и встала с кровати. Девушка тоже встала и быстро удалилась в дверь для прислуги. Обижена на меня. Нужно всё продумать.       С чего бы начать? Если я ошиблась в характере Софии, что вряд ли, та расскажет офицерам о моей вылазке, они доложат королю. Но никаких доказательств против меня нет, кроме слов служанки. Это легко. Справлюсь. Если не принесёт одежду, идти в своём платье неразумно, и тогда я останусь в покоях — лучше не рисковать, нет ничего глупее непродуманного риска, если он не касается жизни и здоровья кого бы то ни было. Хотя, правда не менее важна... Буду надеяться на благоразумие и совестливость Софии.       Что может произойти на пути в библиотеку? Во-первых, мне могут встретиться солдаты. Не думаю, что они узнают во мне беглянку. Единственное, что может произойти, если слухи здесь распространяются так же быстро, как и в России, то я могу быть узнанной по шраму. Господи, помоги!       Необходимо идти, опустив голову, как безмолвная статуя, не спеша, но и не медля, не опуская головы, но опустив взгляд. Шрам не перевязывать — возникнут вопросы. Вероятно, даже больше, чем к самому шраму. А если встретится кто-то, кто знает меня в лицо? Уточню у Софии, появляются ли в коридорах ещё унтеры или, упаси Господь, король да фельдмаршал. Но что-то мне подсказывает, что у последних двух уж точно есть дела поважнее, чем бродить ночами по гостевому крылу.       Я задумчиво потёрла шрам и, закусив губу, прошла к окну. Выходит в какой-то сад. Если бы я чувствовала себя лучше в момент, когда меня вели на допрос, то запомнив дорогу, определила, куда выходили окна кабинета. Я на втором этаже, достаточно высоко, чтобы прыгать, и достаточно глупо, чтобы сделать это, оставшись незамеченной. Удивительно, что Фридрих не велел заколотить эти окна — значит всё не так просто. Ах, чёрт бы с ними! Нужно думать дальше!       По оконной раме мерно вышагивала какая-то чёрная букашка, уверенно направляясь к краю. Я раздражённо дунула в её сторону, и та, покачнувшись, сорвалась с места и вылетела на улицу. А что, если кто-то незнакомый находится в библиотеке? Заметит меня — скажу, что книгу попросил принести король или Шверин. И тогда остаётся найти словарь. Чёрт его знает, где вообще он может находиться. Буду искать слишком долго — опасно. Может, там и вовсе нет словаря с немецкого на сардинский язык. Однако он несколько схож на слух с итальянским, да и государства находятся близко друг к другу, если попадутся эти словари — лучше, чем ничего. Ежели в библиотеке всё же люди — возьму первую попавшуюся книгу и уйду, отложив до завтра. Не хотелось бы этого, но что ж поделать: отступление — не поражение. Если словарь найду и удастся проникнуть к вдове, войду через дверь для слуг... Нет, что-то меня, определённо, смущает. Стоит предварительно выяснить у Софии, насколько привычна служанка при покоях сардинки. И попросить саму пройти через главный вход, чтобы конвой увидел её и не удивился незнакомому голосу из комнаты. А ещё узнать, как часто приставленные к сардинке слуги посещают её покои.       Итак, кажется, теперь продумано всё. Остаётся лишь дождаться ночи. И Софии, если её доброта не заканчивается сочувствующим выражением лица.       Я ещё раз всмотрелась в раскалённое последними минутами заката небо и полной грудью вдохнула холодный воздух. Если солнце уже ушло, значит, сейчас около девяти часов вечера. Нужно скоротать часа три. Спать, как назло, не хотелось. Я осмотрела комнату в поисках чего угодно, способного занять моё внимание, но комната была по-прусски лаконична. Да и кто я такая, чтобы оставлять мне развлечения. Остаётся предаваться размышлениям. Я вернулась на свою кровать и легла, устремляя взгляд в потолок, на котором красовался живописный плафон, изображающий какую-то религиозную сценку: розовощёкие ангелы, держащие в крохотных пухлых ручках огромное белое полотно с коронованным орлом, с булавой и державой, летят куда-то в сторону райских врат. Что я запомнила, исходя из каждой минуты, проведённой здесь? Путь от входа во дворец до странного гранатового зала и из зала до покоев. Кабинет, в котором я была, находится на этом же этаже, а также...       — Госпожа, я принесла одежду, — я вздрогнула от неожиданности. Снова задумалась и не услышала, как она вошла! Я резво вскочила с кровати, подхватывая из рук Софии ком тряпья.       — Ах, София! Ты маленькое чудо! Ты спасла меня!       — Госпожа, — её голос был как никогда серьёзным, — вы точно не планируете свой побег?       Я обернулась, вскинув брови. Какое нелепое предположение: у меня нет ни связей, ни средств, ни паспорта, ни даже денег для побега. Но куда уж ей рассуждать об этом.       — Точно, София. И для того, чтобы убедиться в моей честности, ты можешь пройти к вдове через главные двери. Так ты точно будешь уверена, что я не сбегу и не подставлю тебя.       София задумалась, покусывая губу.       — Ты ведь служанка, никто не задастся вопросом, что ты там делаешь, если принесёшь ей кувшин воды? — продолжала я.       — Но что, если меня спросят, почему я иду через главные двери, а не через коридор для слуг? — её гложили сомнения. Осталось лишь слегка успокоить. Я вспомнила ту солдатню, что успела мне повстречаться. Почти наверняка они ничего не спросят, но глупо их недооценивать.       — Скажи, что у вдовы поднялась температура и наказали послать ту служанку, что умеет растирания делать. И ты пришла. Тогда захвати с собой какую-нибудь склянку. Да смотри, говори спокойно и устало, словно только что мыла пол. Не добавляй лишнего, помни, что у тебя приказ и всё происходящее — твоя обыденность. Про коридор, коли спросят, ответь, что там-то полы и мыла. Но главное — не говори ничего, пока не спросят. Один вопрос — один ответ! Ну что, согласна?       Я сощурилась, рассматривая строгое теперь лицо Софии, и удивление неприятными мурашками разлилось по телу. Теперь в её глазах было то, чего я никогда не видела в неё раньше. Азарт. Сдержать победную ухмылку было непросто. Стиснув зубы, сделала глубокий вдох, ожидая слов. Девушка подалась немного вперёд, нахмурившись, продолжая молчать. Молчала и я. У нас есть три часа — пусть молчит хоть всё это время.       — Согласна, — этот ответ дался ей с неимоверным трудом, но, сказав его, она, кажется, вдруг расслабилась. Словно перешагнула через невидимый порог, проскользнула сквозь прочную стену всего, чему её обучали, как служанку. Голубые глаза горели ярче последних красок закатного солнца, будто бы только что оборвались вдруг её оковы, и она может жить. Я медленно улыбнулась, остужая расцветающее внутри ликование. Слишком рано для победы. Нужно ждать.