Да будут прощены грехи

      Всякое время стоило бы коротать с пользой, и я попросила Софию задержаться в моих покоях для обсуждения уже нашего плана. Если девчонка не сглупит, всё может обернуться лучшим образом. На улице поднялся ветер, рвался в открытые окна, словно предвестник грозы. И что-то подсказывало мне, что грозы метафорической. Я опустилась на обитое жёлтым сукном кресло, запуская пальцы в мокрые ещё волосы, и поёжилась: в одном исподнем было прохладно, стоило бы закрыть окно, чтобы не впасть в новую горячку, но мысли удерживали меня на одном месте. Служанка стояла у изголовья кровати, то и дело переминаясь с ноги на ногу. Не зная, куда себя применить, рассеянно осматривала комнату, избегая моего взгляда. Я усмехнулась, наконец, поднимаясь и подходя к ней.       — Я не наткнусь в коридорах на генералов или короля? Здесь точно ночами никто не блуждает? — София перестала топтаться и задумалась, но, кажется, не над моим вопросом.       — Нет, король живёт по часам, а офицеров я здесь не видела. Но, госпожа... Я смогу убедиться, что вы не сбежите, проследовав в комнату к другой даме. А по пути в библиотеку вы можете сбежать, ведь направитесь именно туда.       — Понятно, — протянула я, улыбнувшись тому, как скоро и уверенно начинает проявляться её рассудительность. Она могла бы стать большой умницей, если бы не сословие. — Но нет, София, сбежать по пути в библиотеку у меня не выйдет. Даже предположив, что дорога от покоев до выхода мне известна, ворота наверняка будут закрыты, иначе любой проходимец смог бы попасть в королевский дворец ночью, коли бы это взбрело ему в голову. Тогда как окна первого этажа должны быть заперты, то исключим тот этаж вовсе. И что же имеется в конце? Я могла бы спрыгнуть отсюда, пока ты ходила за одеждой: да, высоко, но ты отсутствовала достаточное количество времени, чтобы я успела привязать куда-нибудь простыню и спуститься без вреда для себя. Однако же, я всё ещё тут, ведь и такой вариант бессмысленен, если не безумен.       Я говорила спокойно, размеренно. Всё перечисленное казалось мне слишком очевидным, чтобы его не понять, но София отвела взгляд, сосредоточенно размышляя над сказанным. Мне и впрямь не хотелось всё это проговаривать. Слишком уж легко из моих слов определялась ненужная для неё мысль: если я и не сбегу — к чему контроль, к чему весь этот спектакль? А если всё-таки соврала — зачем тогда отправлять меня в библиотеку одну? Но София, по всей видимости, таких связей пока не видит. И слава Богу.       — Скажите, зачем вам это? Вся эта вылазка.       — Дело чести, — сухо ответила я, пожимая плечами.       — И только? — она пронзительно всмотрелась в мои глаза, а я застыла, ошеломлённая её вопросом. Я бы ответила всё, что думаю о нём, но прикусила щёку, оберегая себя от непоправимого. Я не могу вспылить. А София — всего лишь неосмысленный ребёнок.       — Моя дорогая, — начала я, стараясь говорить как можно мягче. Ведь девушка на самом деле не виновата в своём непонимании. — Я скажу тебе раз и навсегда. И не буду повторяться. Честь, достоинство, гордость и собственные убеждения — это то, ради чего никогда не будет стыдно положить на плаху голову.       Она не нашлась, что ответить, но мои слова, кажется, затронули в её душе что-то важное, о чём мне не дано было узнать. Любопытство скользнуло в моих мыслях диким, но бессмысленным порывом, и я отвернулась, рассматривая, наконец, посиневшее, будто от холода, тёмное небо. Ощутив новый укол ледяного ветра, я раздражённо шагнула к окну и захлопнула створки. Они отозвались в ответ неприятным громким скрипом. Сквозь мутные стёкла размытым кругом начала проглядывать луна, выбравшаяся из заточения наплывших туч. В той стороне восток. В той стороне моя Родина.       — София, в библиотеке наверняка не оставляют свечи зажжёнными? — я подумала, как неудобно было бы идти по коридорам со свечой. В моём деле темнота — главный помощник.       — Это верно, — задумалась девушка, нахмурив густые брови. А затем, вынув из своей затёртой от частой носки тканевой сумки какой-то кожаный мешок, протянула мне. — Вот, возьмите! Тут кресало и всё необходимое! Умеете с ним обращаться?       — София! Ты моя маленькая умница! — прилив благодарной радости заставил меня засмеяться. София зарделась, тщетно стараясь скрыть проступающую довольную улыбку. — Умею, умею.       — А тебе известно, кто послан прислуживать сардинской вдове, к которой мы идём? Как часто бывает в её покоях?       — Да, известно. Это Ганна, женщина в летах. Насколько мне известно, не частит. Но если вдруг будет в комнате или коридоре, думаю, поверит и тому, что нас послали по особому распоряжению, — София закрыла второе окно и подошла к небольшому столику, на котором теперь помимо свечи разместилось несколько склянок — мнимые чудодейственные мази для растирания. Я улыбнулась одними уголками губ: толковая девчонка немного осмелела. Из неё, как из податливой глины, можно сотворить нужный предмет, главное лишь не пережечь в печи.       Киваю, нутром чувствуя что-то нехорошее. Неправильное. Но что? Служанка, уже не молодых лет, Ганна... Ганна... Бросает в холод. Созвучие с Йоганном заставляет вспомнить россказни офицера о холере и лихорадке. Этому непорядочному солдату, распускавшему руки, любителю распутных девиц, нынче плохо. При смерти, как и вдова. Я могла бы обрадоваться, но ведь что-то тут не чисто... Может, за ту пощёчину его покарал Господь, а может, и вовсе то не холера? Мальчишка молча ехал в карете бледный, весь в крови, но держался так, что и не скажешь, будто ему... Или всё-таки скажешь? Я и сама ехала остаток пути едва живая, дрожащая от озноба, но было трудно не заметить его синие губы, пустой взгляд. То был не стыд от публичной порки. Я напрягла память: ведь я его видела, а значит, могу точно припомнить каждую мелочь. Вот он сидит как статуя, белый, словно вырезанный из мрамора, опустив в пол свои серые глаза, напоминающие две острые льдины. Его скулы заострились — сжимал зубы. И что-то ещё... Я заметила что-то ещё, едва придавая тому внимание.       Его ноги. В белых кюлотах подрагивали мелко, не заметишь, если не вглядишься, а я вглядываюсь всегда. Всё это означает лишь одно. Это не холера, нет, и лихорадка у прусского солдата не от хвори. Шпицрутены. Офицер хлестал мальчишку без жалости, пока дождь, заливший траву, не смешался с кровью. Сколько он потерял? Добрался до Берлина чуть живой, и что теперь? Офицер скрывает наказание, отговариваясь холерой! С чего бы это? Но сейчас мне не до загадок Йоганна. Уж не знаю, заслужил ли он то, что получил, но не сейчас мне толковать об этом. Подождём.       — Госпожа, вам помочь сменить одежду? — голос Софии был взволнованным. Спектакль заставлял её нервничать.       — Почему в этой комнате нет часов? — задумчиво протянула я, оглядывая беззвёздное небо. Луна поднялась чуть выше, но ещё не достигла своей вершины, а значит, пока не полночь.       — Мне это неизвестно, госпожа. Если хотите, схожу проверить время.       — Нет, — остановила я её, продолжая наблюдать за замершей картиной снаружи. Уже окончательно стемнело, и этот paysage разбавляли только качающиеся кроны садовых деревьев. Служанка зажгла свечи, оросив комнату каплями слабого света. Но выбираться из покоев ещё рано. Есть ли хоть какой-то шанс, что вояки ворвутся сюда среди ночи?       — Может, я принесу вам еды? Госпожа, вы не ели с самой горячки!       — С горячки?       — Я кормила вас бульоном, — от удивления я раскрыла рот, не зная, стоит ли теперь рассмеяться. София ведь совершенно права, я ничего не ела, если не считать какого-то бульона, о котором даже не помню. Кивнула, не произнеся ни слова, и девушка быстрым шагов вышла из покоев. Она права, мне стоит принять хоть что-то. Я прислушалась к ощущениям: есть не хотелось. Может, это отголоски болезни, а может я слишком поглощена предстоящей вылазкой.       София вернулась и поставила на столик небольшой круглый поднос, на который уместились глиняная миска и чашка, внутри которой дымился какой-то отвар, благоухающий с детства ненавистными мне ароматами гвоздики. Я подошла ближе, всматриваясь в какой-то тёмный бульон с небольшими кубиками овощей, ломоть хлеба и остатки холодного мяса. Начавший было пробуждаться аппетит угасал с каждой секундой, вызывая желание отвернуться, но, бросив взгляд на старающуюся угодить мне Софию, я приказала себе растянуть губы в улыбке и присесть на стул рядом. Подхватив пальцами влажный кусок свинины, заставила съесть. Ambre гвоздики, как назойливый комар, сопровождало каждый мой вдох, распространяясь вокруг большим омерзительным облаком. Проникало в нос, провоцируя приступ головной боли. Я отодвинула от себя тарелку и поднялась, забирая с края кровати одежду слуги.       — Вы совсем ничего не поели... — расстроено прошептала София. Я поджала губы и покачала головой.       — Ничего не хочу. Поем, как вернёмся от вдовы.       Я стянула с себя ночную рубашку и облачилась в мужские тряпки: завязала под шеей галстучный платок на белой хлопковой рубашке, застегнула серый жилет, запрятала, туго перекрутив длинные волосы. Надела брюки на застёжках — повезло, что подошли по росту: доходили мне до колен. Под них — застиранные белые чулки. Накинула сверху длиннополый коричневый камзол с широкими обшлагами и накладными карманами из тонкого суконного драпа. Его манжеты оказались велики и доходили почти до кончиков пальцев. Может, то и к лучшему: не будут видны тонкие запястья. Вот только с обувью не вышло: чёрные кожаные башмаки с пряжками были мне не по размеру. Я сделала несколько шагов, стараясь не выстукивать громко слетающими с пяток ботинками. София протянула мне в руки чёрную сношенную шляпу, как оказалось, большую для моей головы.       — София, если меня заметят, возникнут вопросы, почему одежда мне не по размеру?       — Вы молодой мальчишка, госпожа. На вас ещё не сшили достойный камзол. Всё остальное сидит ровно, — девушка пожала плечами, осматривая меня с ног до головы.       Передвигаясь медленно и несколько нелепо из-за башмаков, подошла к высокому зеркалу с позолоченной резьбой и осмотрела свой новый костюм для предстоящей роли. В отражении показался щуплый мальчишка среднего роста с круглыми печальными глазами. Овал лица с пухлыми щеками придавал мне теперь облик ребёнка. Шляпа сползла на лоб, делая меня угрюмой. Из-под неё выбивались несколько белокурых локонов, завившихся от почти высохшей влаги. Шрам, рассёкший лицо, создавал вид беспризорника-попрошайки, озлобленного под тяготами жизни. Даже смешно. Не такое впечатление я собиралась произвести. Но даже в этой странной одежде, местами большой, я смогла преобразиться в мальчика-слугу. Быть может, это должно было меня порадовать, но сердце в груди сжалось сильнее.       Со всей суматохой прошло достаточно времени, и я в очередной раз выглянула в окно, разыскивая на небосводе светящийся шар луны, но чёрное полотно неба заволокло грузными тучами. Мне стоило больших усилий отыскать бледное свечение сквозь тонкие просветы среди них: луна поднялась высоко, а значит, время близится к полуночи. Можно начинать. Шумно выдохнув, подошла к стене у зеркала и достала из витиеватого парного стенника одну тонкую восковую свечу, задумалась. Быть может, стоило предварительно обернуть её в платок? Чтобы не запачкать воском одежду, и к ней, в случае обыска, не возникло вопросов. Я обратилась к Софии, и та подала мне кусок ткани.       Аккуратно положив свёрток и мешок с кресалом в карман кюлотов, я вышла из покоев, двигаясь медленно, напрягая пальцы на ногах, чтобы неудобная обувь не слетела в неподходящий момент. Коридор вдоль анфилады действительно был пуст и тих, так что я слышала, как каждый мой вымученный шаг отзывался глухим стуком, охватывающим всё пространство. Дальше так продолжаться не может. Что разумнее: снять ботинки и пройти остаток пути по коридорам босиком, рискуя наткнуться на проходящих слуг, или идти так, как есть, надеясь, что стук моих башмаков не будет услышан в покоях, если в них вообще кто-нибудь есть? Выбрав не рисковать, я прошла до первой развилки и повернула направо, заприметив ближайшую дверь: белую, с треугольной лепниной. В этом самом месте я должна покинуть служебные ходы и молиться, что не попадусь на глаза какому-нибудь страдальцу, мучащемуся от бессонной ночи. Прильнула ухом к холодному дереву, выслушивая каждый шорох. Тишина.       Анфилада осталась где-то за поворотом, и теперь я вышла к узкому пространству, почему-то названному Софией галереей. В темноте без свечей было трудно различать присутствие дверей, ведь мне необходимо пройти мимо трёх жилых комнат. Позади меня виднелось широкое окно, окружённое по обе стороны чьими-то бюстами. Свет из него с трудом попадал в коридор: луна, по-видимому, так и осталась скрываться в тучах. Я сделала несколько карикатурно маленьких шагов, соблюдая тишину спящего дворца. Если бы кто-то увидел меня такую сейчас — упал со смеху. Едва я прибегала к попытке увеличить шаги, башмаки соскальзывали с пяток, а шляпа неловко спадала на глаза, перекрывая и без того скудный обзор. Эти тёмные огромные стены, нелепая одежда не по размеру — я чувствовала себя уязвимой со всех сторон, утопающей в огромных лохмотьях, путающейся в ботинках, как в сетях. Поправила шляпу, окончательно спавшую на глаза, и остановилась. Дыхание перехватило, и всё тело напряглось, словно меня окунули в ледяную прорубь: дверь одной из жилых комнат была значительно приоткрыта, и рыжий свет лисьим хвостом огибал часть прилежащей стены. Это вторые покои. А нужная мне дверь находится после третьих.       Снимаю башмаки и прижимаю к груди, как будто этот жест поможет мне стать маленькой и незаметной. Делаю ещё несколько осторожных шагов, оценивая ширину открытой двери. Достаточно большая, чтобы заметить моё передвижение, начать расспрашивать. Я стою, теряя время. Вдруг дверь приоткрыта, потому что человек собирается покинуть покои? Нужно идти.       Едва дыша, передвигаюсь настолько медленно, насколько могу. Комната равняется со мной, как тайный неизведанный противник. Отблески свечи из приоткрытой спальни играют на дереве двери раскалённой музыкой. Делаю ещё один шаг. В колене что-то хрустит, и я замираю, как пойманная мышь. Господи, хоть бы гость этой комнаты не услышал! Хоть бы задремал! Прижимаю башмаки сильнее, как что-то спасительное. Требуются огромные усилия, чтобы не побежать, не ускориться, а пройти дальше медленно и без рывков. Минула третья дверь, и я аккуратно надела обратно свои ботинки, протягивая скрывающиеся под манжетами дрожащие от волнения пальцы к дверной ручке. Кожа касается холодного металла, и я, затаив дыхание, тяну. Дверь отзывается в ответ протяжным скрипом, спровоцировав приступ нервного головокружения.       В лицо ударила кромешная тьма. Аромат книжной бумаги врезался в нос, и в любой другой момент я, наверное, покрылась бы приятными мурашками. Но сейчас напряжённо замерла, прислушиваясь: кажется, всё-таки никого. Я сделала ещё один шаг и тихо прикрыла за собой дверь, доставая из кармана кожаный мешок, перевязанный тонкой ниткой. Перевязан он был крепко, и я никак не могла подцепить хоть какой-то её край. В этой темноте, куда не пробирался даже лунный свет, мне казалось всё живым и дышащим, словно вот секунда — и кто-то наткнётся на нелепого слугу, стоящего у двери без дела. Время идёт, а я теряю его зазря. Вцепившись зубами в нить, постаралась перекусить или хотя бы потянуть, чтобы ослабить намотанный узел. Зубы скрипнули в тишине так громко, будто все звуки мира слились в один мерзкий протяжный скрип, ударились в голые стены. Но предательница-нитка поддалась, и я, наконец, смогла открыть мешок и аккуратно вынуть из него кремень, огниво и трут. Проделывать всё необходимое, чтобы добыть огонь, на весу было крайне затруднительно. Решив разложиться на полу, я опустилась на колени, облокачиваясь ладонью о...       — Нет... Нет, нет, нет! — стальное огниво выпало из руки и с глухим звоном ударилось о деревянные доски пола. Этот чёртов дворец сведёт меня с ума! Нет, конечно, пол из дерева есть и у нас, но сейчас, когда кругом царствует мрамор, обрекать библиотеку на полностью деревянное существование несколько неразумно... Один неловкий жест, взмах руки — и свеча попадёт на этот пол, натёртый, вероятно, воском или маслом. Я поскребла дерево ногтем, отметив, что оно довольно скользкое. Тогда нужно найти окно. Как-то добраться до него. Ведь есть же с этой стороны окна? Я помню, что моё выходит в сад, предполагаю, что кабинет, где меня допрашивали, был с той же стороны. Библиотека находится на этаже с покоями, справа от анфилады, при повороте, а значит, её окна должны выходить в другую сторону.       Осторожно двинулась вдоль левой стены, едва касаясь пальцами шершавой деревянной облицовки — вероятно, резной: я то и дело нащупывала непонятные фигуры и ямки. Коснулась шкафа, стараясь не скрипеть кожей по гладким стеклянным дверцам, такому холодному, как и всё в этой комнате. Сейчас печь в библиотеке не топилась, и угас даже аромат копоти, а я плелась, словно сосланная в дальний уголок Сибири — одинокая, дрожащая и борющаяся за жизнь в этих холодных, нагнетающих стенах.       Дошла до угла, повернула, следуя за изгибами книжных шкафов — моих друзей и itineraria. Каменный подоконник даёт о себе знать, и я вслепую протягиваю руки в углубление в стене, нащупывая деревянные ставни. Открыть их не составляет труда, впуская слабый уличный свет в мой библиотечный закуток. Всмотрелась в окно: белый фасад здания с широким ризалитом, на котором расположилось несколько статуй. Под ними — колонны с резными капителями, а по бокам от ризалита разбрелась длинная аркада. Под окнами я заметила тёмный квадрат пустой площади. Получу огонь, и меня сразу заметят в окне, возникнут вопросы, кто и что забыл в библиотеке, но выбор не велик. Зато сейчас я чуть больше поняла расположение комнат в дворце.             Снова разложила кресало на твёрдую поверхность. Сжала пальцами кремень и стальное огниво. Да, зря я обманула Софию, сказав, что умею пользоваться сим инструментом. Ударяю одно о другое в надежде на искру, но ничего не происходит. Время идёт. Спешит. Несётся. А я стою у открытых ставен и тщетно стараюсь добыть огонь, словно древний человек в своей холодной гнетущей пещере. Сколько уже на часах? Глубоко за полночь? Как там София, что происходит в моих покоях? Снова ударяю кремнем о сталь и снова ничего. Вернуться? Бросить глупую затею? Принять, что девчонка опозорила меня, втянула в глупые интриги, в нелепые обстоятельства, подставила под гильотину... Опять удар. Такой же пустой, ненужный, нелепый, не дающий ничего, кроме напряжённого тела и замершего сердца, в надежде, что никто меня не слышит. Ещё раз. И ещё. Снова. И снова, и снова! Искра касается лежащего на подоконнике трута, и тот начинает тлеть. Я, задерживая дыхание, замираю, как хищник замирает при виде близкой добычи. Чувствую, как сильно расширились мои глаза, достаю свечу и в полутьме подношу к этому тлеющему куску ткани, наблюдая, как фитиль загорается новой надеждой. Загасив трут и спрятав в мешок кресало, судорожно закрываю ставни и позволяю себе немного отдышаться.       От страха дышать стало тяжело, и я закрыла глаза, обостряя слух и обоняние. Было так тихо, что мне казалось, будто весь мир вдруг исчез. Если бы не моё шумное дыхание, можно было бы поверить наверняка: я оглохла. Аромат книг и деревянных шкафов действовал успокаивающе, но тонкий ambre дыма свечи и едкого воска напоминал о моей цели. Когда я, наконец, смогла сделать ровный вдох, заставила себя всмотреться в полки и сделать шаг. Кажется, здесь находилось несколько тысяч книг. Может, сотен тысяч. Библиотека была поистине огромна, и найти здесь что-то необходимое, в особенности, если оно располагалось на верхних полках, кажется, было попросту невозможным. Муки разочарования терзали меня. Я стояла у края огромной комнаты, заполненной книжными шкафами, с насмешкой возвышающимися надо мной, такая крохотная, с маленьким лучом света в руках. Я не могла разглядеть ничего дальше собственного носа, чёрные громады обступали меня со всех сторон, с каждым моим шагом пугая всё больше. Я снова теряю холодный ум, утопаю в страхе. Нужно думать! Действовать! Нужна тактика. Если быть уверенной в скурпулёзности пруссаков, то книги в библиотеке должны располагаться в определённом порядке. Стоит вернуться к входной двери и начать оттуда. По всей вероятности, первые полки просто обязаны принадлежать книгам — научным, обучающим, развивающим. Я вернулась к началу и вновь замерла, прислушиваясь к каждому шороху, но было тихо, как в гробу. От подобного сравнения по коже прошёл холод. А может, всего лишь сквозняк в этом мрачном помещении? В библиотеке я и впрямь замерзала с каждой секундой всё сильнее, лишь нависшая опасность горячила мою кровь. Только сейчас я поняла, насколько здесь было холодно. Комната не отапливалась ночью, что очевидно, и к нынешнему часу любой нежданный посетитель мог попросту окостенеть. Долгое время находиться здесь опасно во всех смыслах.       Двинулась вдоль рядов дубовых шкафов, подсвечивая корешки разноцветных книг и собственное перекошенное отражение в отблесках свечи, воск которой понемногу начинал стекать по пальцам. Если будет капать на пол, может, и ничего страшного, а может, в чью-то рассудительную голову закрадутся подозрения. Я подставила вторую ладонь и стала быстрее осматривать названия. География, алгебра, несколько томов истории — я оказалась права в своих догадках, скоро здесь должны появиться словари.       Но они не появлялись. Ни в следующем шкафу. Ни в соседнем тому, да и книги теперь представляли собой исключительно философскую тематику. Я сделала глубокий вдох, тщательно стараясь успокоить подступающую бурю тревоги. Развернулась к другому ряду. Может, словари и вовсе на самых верхних полках, до которых мне никогда не добраться? Сколько же времени я трачу здесь впустую? Просто уйду. Да, вернусь, и Господь с ними, и с этой вдовой, чёрт бы её побрал.       Но судьба оказалась на моей стороне. Ведь мой взгляд зацепился за тёмно-синие корешки с золочёными буквами, по-немецки гласившими, что я смотрю на словари. Немецко-английский, немецко-итальянский, немецко-французский. Но никакого сардинского. Я задумалась, поднося свечу чуть ближе к застеклённой дверце. Зная географию и побывав в Сардинии, я понимала, что в том королевстве речи велись и на итальянском языке, и на сардинском — он отличался от итальянского, хоть и был несколько схож. Девчонка, когда мы прибыли в Геную, ни слова не могла разобрать, а значит, либо врала о незнании итальянского, либо... А что тут ещё может быть? Лживая змея! Обманывала меня всю дорогу! Не знает языков, вдова офицера, конечно! Сейчас бы вдове офицера да не знать языков!       Я сжала свечу в кулаке, и несколько капель воска окропили ладонь. Мне было обидно. Больно. Хотелось придушить собственными руками её за всё, что она со мной сотворила! А я! Защищала её, чего ради?! Бросить всё сейчас? Уйти, пусть подыхает? Нет, я уже совершила эту вылазку.       Тихо открываю шкаф, стараясь не испачкать его ещё не до конца застывшим на руке воском. Скрипучая дверца стонет, угрожающе звякая неплотно вставленным в неё стеклом. Как бы оно не упало на меня... В нос ударяет затхлый запах старой бумаги. Касаюсь пальцами шершавого корешка и тяну на себя словарь итальянского языка. Так же бережно закрываю дверцу, вновь слушая недовольный скрежет, словно осуждение моим мыслям.       Остаётся вернуться тем же путём. Я подхожу к двери и, затушив пальцами свечу, оборачиваю её тканью, прячу в карман и жду, пока исчезнет яркий аромат дыма. Открываю дверь и прислушиваюсь: если раздадутся шаги — пойду в обуви, а коли тишина — сниму, чтобы избежать шума. Мне всё ещё везёт: коридоры пусты и беззвучны, словно я брожу в собственном сне. Даже дверь, мимо которой я кралась так напряжённо, уже не играет отблесками свечей на стене. Всё складывается хорошо. Слишком хорошо. Где же я просчиталась?       Мне удалось вернуться в свои покои, и София, сидевшая на кресле, вся вытянувшись струной, вскочила и подбежала ко мне, оглядывая книгу. Будто не веря собственным глазам, что я вернулась.       — Здесь всё было тихо? — прошептала я, осматривая комнату в поисках хоть какого-то доказательства пребывания здесь кого-то, кроме моей служанки. Но, кажется, сейчас она и впрямь была моей соратницей.       — Да! Теперь отправляемся в покои к той пленнице? — она говорила быстро, сгорая от нетерпения. Я удивлённо вскинула бровь. Девчонка впервые почувствовала себя живой? Делает хоть что-то, кроме уборки, да безмолвного прислуживания. Она, ещё совсем молодая, не успела зачерстветь и смириться с собственной участью служанки.       — Не будем терять времени, — задумчиво кивнула я, невольно возвращаясь к размышлениям о предательстве сардинки.       — Дорогу помните?       — Помню. Встречаемся в покоях вдовы.       София послушно покинула комнату, а я, прикрыв глаза, совладала с нарастающим волнением. Всё не может идти так гладко. Но не время сеять гнетущие мысли, буду придерживаться задуманного. Я быстро открыла словарь в поиске первой необходимой фразы, чтобы начать разговор с порога, и вновь вернулась в служебный коридор, то и дело прокручивая в голове: первая развилка, налево, большой шкаф на крюках, направо, вторая дверь — моя. Охраняются ли её покои у служебного хода? Мои — нет. Но разве это не удивительно? Или король настолько уверен в собственных слугах?       По служебным коридорам идти было спокойнее. Пока здесь не было господских дверей, я могла идти обутой. А от этой умиротворяющей тишины, нарушаемой лишь моими шагами, в голове то и дело молниями сверкали мысли о несправедливости. Девчонка обманывала меня в порту, изрекала короткие фразы на своём сардинском, будто бы только его и знает! Я не могу найти ей оправдания. Не хочу даже пытаться. Если вдова виновна — она поплатится. Мне вновь стало обидно. Захотелось дать ей пощёчину. Она поставила на мне клеймо шпионки! Пока я её жалела, она подставила меня без раздумий! Сколько ещё языков она знает?!       Тот шкаф, который София обрисовала как «шкаф на крюках», был обычным деревянным гардеробом, держащимся совершенно просто: изогнутый металлический штырь был вставлен во вкрученную в стену петлю. Этот был первым среди череды точно таких же шкафов, но, видимо, именно перед ним и необходимо свернуть. Меня встретили служебные двери вдоль анфилады, все плотно закрытые. Коридор, слабо освещаемый ночным светом, был совершенно пуст. Я нахмурилась и прошла ко второй двери. Она оказалась не заперта. Мне ничего не мешает, мои задумки сбываются, словно замысел Божий... Но ведь так не бывает? Я тихо отворила дверь.       Свечи в комнате не были потушены, и в их слабом тёплом отблеске я ясно различила маленькую фигуру вдовы, лежащую на кровати на боку. Она не видела меня. И, вероятно, не слышала, а может, попросту решила, что в покои зашла служанка. Софии ещё не было, но её слегка дрожащий голос уже слышался из-за двери. Я боялась и шагу ступить без её прихода, так и оставаясь у служебного хода, несколько скрываемая цветастой ширмой. Покои вдовы не отличались от моих, разве что плафон на потолке обрисовывал иную религиозную сценку, которая сейчас интересовала меня в последнюю очередь. Я слегка вытянула шею, тихо втягивая носом стоящий в комнате аромат гвоздики: у кроватного столика также находился поднос с глиняными кружкой и тарелкой. Прислушалась. Щебетание Софии было едва различимым, слов не разобрать. Несколько строгих отрывистых фраз мужским голосом... И дверь, наконец, отворяется.       Вдова не пошевелилась, хотя, чувствовалось мне, навряд ли она сейчас дремлет. Служанка прикрыла дверь и, держа в руках свои склянки, прошла в середину комнаты, всматриваясь в меня острым взглядом. Я покинула своё укрытие, снимая головной убор, чтобы не напугать умирающую шпионку. Услышав вторые шаги — мои, — она вскочила так резко, что уронила на пол белую прямоугольную подушку и угол тонкого одеяла. Вдова была в одной ночной рубашке. Бледная, испуганно крутила головой, прижимаясь ближе к изголовью кровати. Вид Софии её не пугал, но двое незнакомцев в покоях, очевидно, для неё непривычны и неправильны. Я медленно прошла к столику, позволяя пламени осветить моё лицо. Остановилась вполоборота, заглядывая в тёмные глаза сардинки, как и всегда полные страха. Выражение лица вдовы на мгновение сменилось облегчением — она меня узнала, но затем вновь обрело страдальчески-напуганный вид. Вероятно, та суровость, с которой я неотрывно разглядывала её, не осталась незамеченной. Отметила её и София, слегка дёрнувшись в сторону постели. Полагала, что я вцеплюсь в горло этой бедняжки? Ошибалась. Я подошла ближе, держа перед собой книгу и, открыв, проговорила заготовленную фразу:       — Ты разговариваешь по-итальянски, я знаю это, — её глаза расширились ещё больше, она сглотнула, осматривая комнату в поисках спасения, но его не было. Её взгляд скользнул по глиняной посуде. Я усмехнулась, покачивая головой. Вдова сникла, как мышь, загнанная в угол. Этот жест не добавлял её положению и намёка на невиновность. Но не стоит рассуждать раньше времени. Быть может, за девчонку говорит страх.       Она не походила на умирающую: бледность была единственным её недостатком. Даже потеря аппетита не стала ей союзником: тарелка пуста, хоть из кружки ещё шёл пар. Ясно наверняка: горячка вдовы была такой же ложной, как и холера мальчишки Йоганна. Офицер снова соврал королю, а тот доверился.       — Я говорю плохо, — прошептала она, избегая моего взгляда.       — Но говоришь, — я задумчиво пролистнула страницы в поисках нужных слов. Как и ожидалось, вдова знала итальянский, а значит весь спектакль, устроенный в порту, был подстроен. Или она просто боялась? — Как твоё имя? — я постаралась смягчить свой тон, хотя теперь, когда девушка знала, что её поймали, всё это, может, и не имело значения.       — Маргарита.       — Ты понимаешь, зачем я здесь? — я подошла совсем близко, теперь нависая над сжавшейся в комок девушкой. Она кивнула, и в отблесках свечи я заметила на её длинных ресницах капли слёз, ливнем скатывающиеся по щекам. Мне вновь стало её жаль. Как глупо. Она так хорошо играет? Я провела с ней несколько недель и достаточно умна, чтобы раскусить ложь, но эта девушка запомнилась мне исключительно слабой и немощной.       — Не бойся, я ведь спасла тебя, помнишь? — вновь перелистав несколько страниц, прошептала я. Вдова шмыгнула носом, поднимая на меня красные глаза.       — Я... Они говорят со мной на другой языке. Что я им сделать?       — Письма, — коротко бросила я, сокращая время поиска по словарю.       — Нет... — её взгляд стал стеклянным, а грудь начала прерывисто вздыматься. Маргарита захрипела, словно в комнате вдруг исчез весь воздух. Этого ещё не хватало. Я стиснула зубы, стараясь как можно мягче взять её за руку, и ободряюще улыбнулась, встретившись с тёмными глазами. — Я не знала.       — Всё хорошо, — заставила себя произнести эту фразу и, присев рядом на край кровати, провела ладонью по её растрёпанным волосам. Она прильнула головой к моей груди и разрыдалась. Я поджала губы, переводя взгляд на Софию, которая, не понимая ни слова из нашего итальянского разговора, старательно осматривала дверь, готовая в любой момент метнуться туда, если кто-то посмеет войти.       Маргарита плакала долго. А я терпеливо ждала, чувствуя, как внутри разгорается вулкан страха за потерянное время. Я не могу остановить этот поток слёз, мне нужно лишь ждать. И вдова действительно, тяжело глотая пропитанный тошнотворной гвоздикой воздух, вдруг отодвинулась от меня и потянулась к кружке. София подала её со стола, и девушка прикоснулась дрожащими губами к чему-то травяному и успокаивающему. Сделала несколько крупных глотков и, будто очнувшись от какого-то cauchemar, облокотилась о спинку кровати. Я подняла с пола упавшую подушку и заботливо подоткнула под спину Маргариты. Вернуть доверие оказалось не сложно.       — Расскажи. Расскажи, что было.       Вдова всхлипнула. И рассказала.       — Я обычная дочь пастуха. Без денег, без имя. Я не знала ничего, даже грамоте была с трудом обучена, знать лишь язык, на котором говорили в моём доме в деревне — сардинский. А он... Молодой, темноволосый, высокий красавец из знатного рода. Офицер! — вдова говорила на ломаном итальянском очень медленно, так что я успевала искать в книге перевод, почти не перебивая её просьбами повторить. Ошибалась в словах, в окончаниях, что усложняло моё понимание, но вскоре я пообвыклась. — Он был верхом на каком-то белом... Comente si narat custu in italianu? Arare... На жеребце. Был в нашей деревня проездом, искал... приют? Где спать. Он посмотрел на меня своими огромными чёрными глазами, и я поняла, что влюбилась. И он влюбился в меня. Мы поженились уже спустя неделя, мой отец был счастлив: такая судьба для дочери! Амадей был уважаем нашим королём Карлом. Даже представил меня ему однажды!       Я неотрывно глядела на неё, вычитывая каждую черту лица, стараясь поймать каждое движение, указавшее бы на ложь, но вдова была честна в своих повествованиях. Или слишком умна, гораздо умнее меня... Я сощурилась, рассматривая глаза Маргариты. Ведь они — зеркало души. Сейчас были наполнены болью воспоминаний, и я, как никто лучше, понимала эту боль. И меня заставляли вспоминать то, что я предпочла бы всем сердцем забыть. Вдова продолжала.       — Учил итальянскому. Мало. Мы прожить всего год, когда он отправился на войну. Но писал мне. Просил у короля надо мной... за мной... присматривать. Не бросать, если что случится с ним. Я каждый день молилась и перед сном. Он был... Моя любовь! Единственная! Если бы мне дали воз... воз-мож-ность оказаться на войне и погибнуть за он, я бы согласилась без раздумий!       Она говорила горячо, а пламя свечей, отражавшееся в её глазах, словно рождалось из глубин души. Вдова была слабой. Но может от того, что её жизнь лишили всякого смысла? Ей больше не за кого бороться. Маргарита растворилась в своём муже. Никогда не обретая себя, она обрела его.       — И после... гибели мужа было тяжело. Я хотеть... хотел... вернуться к отцу, но король сказал, чтобы я помогла своему возлюбленному. Мой долг. Моя ноша, как его жены. Что мой Амадей хотеть... хотел, чтобы я помогала. Сделала так, чтобы его смерть не была... пустой? Напрасной. Король держать меня в Турине, как дорогого гостя, но я не покидала своих покоев. Два года. Не знаю, почему это время я лишь существовала в Турине. Я лишь молиться в Суперге за своего любимого погибший мужа и плакала. Не выходила из комнаты, только в церковь. И два года спустя король наказал мне встретиться с мужчиной. Сказал: мужчина — друг моего мужа. Что я должна взять письмо и передать ему. Всего одно письмо! Что оно от мужа было, что затерялось, важное! К королю! И я пошла. Разве можно отказать королю? И хотела исполнить волю мужа. Я не знала, что в этих письмах, я клянусь, не знала! Я даже писать умею с трудом.       Она снова заплакала. Громко. В содроганиях. Так, что на минуту мне показалось: сейчас в комнату зайдут! София метнулась к двери и остановилась, не зная, как спасаться и как спасать меня, но никто не вошёл. Я вздохнула, осознавая, что подобные срывы случались со вдовой не единожды и что конвой по ту сторону привык к этим крикам плача. Я сидела рядом, бессмысленно разглядывая отражающиеся в окне язычки пламени мирно горящих свечей. Эта женщина подвела меня под плаху. Что должна я чувствовать теперь? Но всё во мне как будто отмерло. Не было сожаления, жалости, осуждения или злобы. О чём мне толковать? Что деревенская девчонка, в один момент получившая всё, о чём не могла и мечтать, всё, кроме собственной воли, доверилась королю, который попросту воспользовался именем уже мёртвого офицера, чтобы как инструментом владеть никому не нужной вдовой? Я моргнула, отвлекаясь от окна и теперь рассеянно рассматривая страницы словаря в поиске нужных слов.       — Маргарита, — тихо начала я, заставляя себя взглянуть на отчаявшуюся девушку. — Посмотри мне в глаза.       Она послушно, безвольно и безропотно выполнила моё поручение. Её губы всё ещё дрожали, она то и дело прикусывала их, давясь очередным приступом плача. Я долго смотрела, изучая лицо вдовы, стараясь запомнить его таким: удивлённым, ничего не подозревающим.       — Я задам тебе вопрос, — я продолжала смотреть на неё, нагнетая страх, говорила резко и отрывисто. — Ты знала, что в этих письмах?       — Что? — её удивлению не было предела.       — Один. Ты знала? У тебя секунда.       — Но...       — Два. Отвечай. Три!       — Нет! Нет! Не знала! Я не знала! — вскричала Маргарита, отклоняясь от подушки и снова начиная задыхаться. Я довела её. Я жестока. Но поставить лгуна во что-то неожиданное, ограничить время — значит сбить его с толку, заставить отвечать быстро не разумом, а языком. Вдова не была лгуньей. Я закрыла словарь и притянула к себе бедную девушку. Она и впрямь оказалась заложницей обстоятельств, влюблённой и наивной, мечтающей отплатить почившему мужу за всё, что тот успел сделать за их короткую совместную жизнь.       — Тебя сопровождали, когда ты встречалась с этим «другом мужа»?       — Только в карета. В саду, где была встреча, я одна, — её голос был тихим и хриплым от слёз.       — Как тебе объяснили то, что ты должна быть одна на этой встрече, если это всего лишь письмо от мужа?       — Сказать... Сказать, что в письмах про предателя королевства, что доверять можно только мне, чтобы этот предатель не увидеть письма. Я ведь... представлена королю лично моим мужем.       — Почему ты оказалась одна, когда на тебя напали прусские служивые?       — Я не... Я не знаю! — прошептала она надрывисто, сжимая в руках край одеяла. — Я вышла из сада, там стола мой карета, но вдруг на голова — мешок, я выронила письма, а потом вырваться и бежала. Долго, — слёзы с новой силой потекли по её щекам, словно вся она состояла только из слёз. Как всё это странно. Хотя, с другой стороны, король использовал вдову, как что-то ненужное, не стал подставлять верных ему соратников, и если что пойдёт не так — девчонку не жалко, пусть пропадает. Но если ему настолько были нужны эти письма, почему не подготовил всё основательно? Если только сам не был осведомлён об их содержании.       — А почему в порту Генуи ты молчала? И на корабле. Всё это время моряки говорили на известном тебе языке, а ты делала вид, что не понимаешь ни слова.       — Я боялась... Боялась! Говорить плохо! Я сделать дела — на меня напали, так лучше оставаться деревянной куклой — меньше бед!       Я слегка подтолкнула кружку, которую Маргарита всё ещё сжимала в руках, призывая сделать ещё несколько глотков. Отвар уже остыл и перестал разносить повсюду отвратительный аромат гвоздики. Вдова, продолжая жаться ко мне, как котёнок во время грозы, допила остатки успокоительного. Пожевала губами и шмыгнула носом.       — Всё в порядке? — спросила я, поправляя прядь её волос. Она кивнула.       — От слёз губы онемели, — расстроенно прошептала она, притягивая к себе одеяло. Я вздохнула, вспоминая себя после смерти моей милой Аксиньи.       — Спи, — прошептала, отклоняясь от девушки и на прощанье проводя пальцами по её тонкой ручке. Выглядит, как настоящая аристократка. Не прогадал офицер. Маргарита снова всхлипнула, укладываясь на подушки. Я многозначительно посмотрела на Софию, та кивнула и мы вместе прошли к служебному ходу.       — Вы узнали всё, что хотели? — тихо спросила она, когда мы, наконец, вернулись в мои покои. Я молча прошла к затопленному камину и всмотрелась в беснующийся огонь.       — Да. Её попросту использовали. Бедняжку было не жалко: она безродная, и нет больше мужа, который её защищал.       — Раз безродная, то можно измываться, — едва слышно проронила София. Я тяжело вздохнула, ничего не ответив.       — Офицеры говорили, что она в горячке, что умирает. Сейчас она кажется здоровой.       — Не могу сказать того же о вас, — заметила служанка. Я, наконец, оторвалась от созерцания кипящего камина и обернулась. — Вы так ничего и не съели.       — А, ты об этом, — протянула я, присаживаясь на колени у огня и, помедлив всего мгновение, положила в него словарь. Синий переплёт медленно чернел, бережно ласкаемый алыми языками. — Подай кочергу.       — Прошу, госпожа. А зачем вам... Ах! — увидев книгу, София отшатнулась, прижав ладони к губам. Я медленно перевела взгляд на девушку и, забрав кочергу, перевернула обуглившийся словарь и подкинула ближе к нему несколько тлеющих угольков. Меня не покидало чувство, что я в чём-то ошиблась. Что моя вылазка, где я по счастливому случаю не попалась никому на глаза, лишь кажется мне таковой. Но разве мог меня кто-то видеть? Откуда? Из той приоткрытой двери?       — Госпожа, — я вздрогнула. Голос Софии прозвучал совсем близко: она присела рядом со мной, озабоченно изучая моё лицо. — Хотя бы переоденьтесь.       — Тогда проконтролируй, чтобы этот словарь сгорел дотла, — я передала ей кочергу и встала, скидывая с себя мужскую одежду. Поняла ли София, что камин — единственный способ избавиться от словаря? Повторной вылазки в библиотеку я могу и не пережить. Возможно, догадалась, но пояснять у меня совершенно не было сил. Переодевшись, я снова покосилась на тарелку с едой и, взяв ломоть хлеба, устроилась на постели, наблюдая, как София старательно подталкивает палкой догорающий словарь.       Хлеб был жёстким и едва жевался, а я смотрела в одну точку и думала: что я сделала не так? Что не предусмотрела? Когда София уже забирала одежду, оставленную мной на стуле, я, наконец, очнулась от навязчивых мыслей.       — Удастся аккуратно отнести её? Я хочу спать, — София коротко кивнула и вышла. Чувствуя прилив головной боли, я только сейчас осознала, насколько сильной была моя усталость. Я завернулась в одеяло и, едва коснувшись подушки, провалилась в сон.       Кажется, мне ничего не снилось. Или снилось что-то, чего я никогда не вспомню. Но проснулась я на рассвете от громкого топота.       — Госпожа! Госпожа, просыпайтесь! — София подбежала к кровати и принялась бесцеремонно толкать меня за плечо. Я открыла глаза и, всё ещё находясь в дымчатой полудрёме, попыталась сесть.       Способность мыслить вернулась не сразу, но как только я заметила огромные глаза служанки, полные ужаса и отчаяния, всё решилось само собой. Мой немой вопрос повис в воздухе, а София то открывала, то закрывала свой маленький ротик, как рыба, попавшая вдруг на мель. Её слова сорвались с губ чем-то тяжёлым, ударившим меня по голове:       — Вдова, у которой мы были ночью. Она умерла.