Да будут прощены грехи

      Не знаю, куда запропастилось моё сердце, не до конца понимаю, утро сейчас, день ли. Как-то умудряюсь сесть и даже обвести странным взглядом комнату, которая вдруг смешалась теперь в один большой, бессвязный и бессознательный круг нелепых очертаний.       — София, — мой голос слышится холодным и чужим, я успеваю задаться вопросом, точно ли слова вылетают из моих губ, — я тебя не расслышала. Мне почудилось, будто ты сказала, что вдова скончалась.       Ответом мне послужило отрезвляющее долгое молчание. Я зажмурилась, призывая сердце перестать пропускать удары. Слова Софии всё ещё сложно понять. Вдова умерла. Девушка, из-за которой я здесь, из-за которой я потеряла нянюшку, из-за которой предстала перед королём, теперь почила в одиночестве, в холодной комнате на чужбине, будучи использованной в чужой интриге. Маргарита. Она успела лишь перестать быть вдовой офицера и сардинской девчонкой хотя бы в моих глазах.       — Нам конец, — София говорит тихо, голос её дрожит, и я поднимаю на неё всё ещё плывующий взгляд. «Нам». Не «мне», а «нам». Что движет ей? Почему она всё ещё думает и обо мне? Отчего я не слышу обвинений и угроз рассказать всё Фрицу? Держится рядом, отвечает, докладывает и только потому, что я отнеслась к ней по-человечески? Верится в это с трудом.       — Нас кто-то видел? — протягиваю я, бесцельно разглядывая резной столик. Мои мысли где-то далеко, а чувства притупились. Я вспоминаю эти печальные щенячьи глаза хрупкой девушки в карете. Вспоминаю её крик на том проклятом корабле, когда мы отплыли из Генуи. Вспоминаю...       — Нянюшка! — кричу, что есть мочи, но голос тонет в неистовом рёве беснующихся волн. И я продолжаю её звать, видя: она лежит на том самом месте, где секунду назад стояла я. Она должна вот-вот подняться. Ну же! Пусть поднимется! В самое ухо мне кричат что-то по-немецки, я жмурюсь от громкого звука, не вслушиваясь в произносимые слова. Всего пара шагов разделила меня с моим единственным членом семьи, и никто не может помочь подняться бедной старой женщине. И я делаю эти шаги. Кто-то из продажных матросов хватает меня за руку, а я тянусь к моей Аксинье, кажется, вовсе не чувствуя преграды. Её седые волосы выбились из-под платка и почему-то окрасились алым. С силой рванув руку, чудом выворачиваюсь из хватки и падаю на колени. Глаза нянюшки открыты. Она, не моргая, смотрит куда-то в сторону.       — Вставай, нам нужно идти, — шепчу я, приподнимая руками её голову. Под пальцами что-то проминается, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Череп проломлен, кровь медленными струйками сочится из дыры на мои ладони.       — Надеюсь, что нет, госпожа, но если видел?       — От чего вдова умерла? — продолжаю смотреть в одну точку, отгоняя воспоминания.       — Горячка. Все верят. Она же болела.       — Болела, — фыркнула я, проводя рукой по волосам. — Да... Ты видела её, какая горячка? Или хотите сказать, будто её речь, её вид — то попросту предсмертная агония? Не знаю, плакать тут или смеяться. Ладно, София, возьми себя в руки. Всё под моим контролем.       Но руки дрожали, словно я уже была поймана за хвост, как грязная мышь в погребе. Подозрения, что я что-то упустила, возрастали с каждой секундой. Прислушалась. Всё было тихо, только тяжёлое сопение Софии разбавляло мнимое спокойствие. Я переместилась на край постели и взяла глиняную чашку. Аромат гвоздики испарился, и теперь отвар источал только лёгкий травяной фимиам. Я сильнее сжала пальцы. Наблюдает ли София за моими попытками скрыть волнение и страх? Кажется, она поглощена лишь мыслями о возможной каре. Мечется вдоль окна, как загнанная лошадь, искусывая губы; прохаживается мимо commode a la serpentine, проводя рукой по змееобразному гладкому изгибу. На комоде единственным украшением восседает цветастая ваза — та самая, которую я хотела использовать для защиты, встретив служанку в первый раз. Если бы только девчонка знала все мои мысли...       Я медленно покачала кружку, рассматривая, как на тёмной поверхности отвара лёгким золотистым блеском отражается дневной свет. Вокруг меня, как по злому року, гибнут люди. Кого ещё ждёт этот удар? И ждёт ли он меня? Может, я что-то упустила и Маргарита действительно была тяжело больна? Я не лекарь, к медицине отношения не имею, с чего утверждать, будто вдова не выглядела увядающей? Как сказала София, все убеждены в гибели девчонки от лихорадки. Я поднесла кружку к губам, улавливая едва заметный гвоздичный отзвук. Успокоительный отвар сейчас был как никогда кстати. Я вздохнула, отстраняя чашку — если ambre гвоздики ещё слышен, остался ли её отвратительный привкус? Может, и чёрт с ним? Мне нужно успокоиться, а дрожащие руки уж точно не подтвердят моё смиренное поведение и честное пребывание в покоях. Травяной отвар — единственный помощник. А всё же что-то я упустила... Тогда, при вылазке к Маргарите. Неужели что-то, связанное с приоткрытой дверью? Нет, наверняка нет. Заметь меня кто в библиотеке, я бы услышала. А когда обратно шла, в коридоре уже никого не было...       — Ай! — громкий звон, грохот удара и вскрик Софии. От неожиданности я подпрыгнула на кровати, проливая отвар на руку и белые простыни, на которых теперь растекалось зеленовато-бурое пятно. Своими метаниями девчонка свалила с комода вазу, окрасившую паркет множеством мелких капель цветных осколков и несколькими рваными крупными черепками.       — Вот же собака! — выругалась я по-русски, отставляя чашку на столик и вытирая руку. София тихо заскулила, осматривая результат своей рассеянности.       — Сядь на кресло, успокойся, — я махнула рукой и встала с кровати. Она так обеспокоенна, потому как знает больше, чем рассказала? Или боится расправы за вылазку, не доверяя моим словам? А могу ли я доверять её?       — Я принесла вам халат, — пробормотала она, подавая мне со спинки кресла золотисто-коричневую ткань, и опустилась на мягкую обивку, закрывая тонкими пальцами взволнованное лицо.       — Спасибо, София, — протянула я, облачаясь в тонкий капот. Он был тёплый, по-видимому, из камлота, и эта маленькая деталь всё же оставила приятный флёр. — Где же ты его достала?       — В сундуке взяла. Вам выделили несколько вещей, сложили в сундук. Я подумала, пока у вас горячка, какая уж тут одежда из шерсти, — она сделала небольшую паузу, стараясь совладать с надломившимся голосом. Я запрятала волосы под капот и, почесав руку, обратила свой взгляд на служанку. Та будто пыталась сделаться маленьким комочком, детской куклой, с заботой посаженной на креслице. Чем-то неживым, но требующим бережного обращения. Опустила голову на подлокотник, поджала ноги, прикрылась ладонями. — Теперь вы здоровы. И холодает.       Я долго и безмолвно всматривалась в её фигуру. Что же я чувствую? Вину? Да, вероятно. Я втянула девчонку в свои дела, и теперь она дрожит от страха. А я всё ещё не понимаю, могу ли верить ей всецело. Ведь замечательно помню, как София не созналась в разговоре с тем странным мужчиной, так отчаянно желавшим мне пыток.       Осознание, что я беспрерывно расчёсываю руку, пришло не сразу, и едва я взглянула на кисть, застыла в немом ужасе. Неровные красные пятна, рассекаемые полосами от моих ногтей, покрыли бледную кожу и теперь зудели и жгли, словно я попала в куст крапивы. Тысячи игл одновременно прорезали мою плоть, вызывая пламя где-то в самых костях. Я очнулась от остолбенения и принялась дуть на руку, но места покраснений словно бы онемели. То ли боль поглотила все возможные ощущения, то ли обожжённые места попросту потеряли чувствительность. Что же это? Не может же всему виной быть гвоздика?       — София, — произнесла я не своим голосом: теперь он звучал предельно низко и хрипло. Она очнулась от хандры и, подняв голову с подлокотника, тот час же ахнула, заметив меня застывшей с вытянутой рукой и потрясённым видом.       — Госпожа, что с вами? — она вскочила с места и ловко перепрыгнула через осколки. — Откуда...       Договорить София не успела. Почти одновременно мы обернулись на громкий топот рядом с комнатой. Спустя секунду двери отворились, и в покои вошёл король. Я превратилась в похолодевшую статую, мгновенно забыв о любой боли, боясь даже дышать. Он был со своей свитой: несколькими молодыми мужчинами — кто их поймёт, каких чинов, — вставшими позади своего предводителя с крайне заинтересованными лицами. Двое были совсем юнцами, ещё двое — почти сверстниками Фридриха. Отличался от пришедших лишь один. Ему было около сорока: длинный нос с горбинкой, смуглая кожа, пронзительный взгляд. Пришедший смотрел на меня, словно пытался зачаровать, также неотрывно, как и все, но эти тёмные глаза напоминали мне холодное болото. В них читалась смерть.       — Фройляйн Синявина, вас при дворе не обучали, что нужно делать, когда пред вами стоит король? — Фриц не повышал голос, но каждое слово звучало так пронзительно и громко, будто меня отхлестали кнутом по ушам. Я сделала неловкий книксен, заставляя себя оторвать взгляд от пугающего мужчины. Мороз, блуждающий теперь по коже, обхватывал горло удавкой. Король смотрел на меня с тем самым пламенем, которым сжигал своих провинившихся офицеров. И молчал. Ему не нужно было говорить, чтобы накалять до предела всю существующую в человеке тревожность. Я стояла, совершенно маленькая и беспомощная рядом с этим невысоким, но большим человеком, практически нагая, неуклюжая и бестолковая. Эфемерный натиск сводил с ума, и теперь сами стены шептали мне: «Расскажи, расскажи всё!» Не повиноваться было слишком трудно. Но я приучена к труду.       — Госпожа Синявина, поступил донос, — наконец начал Фридрих, не дождавшись от меня ни слова, — о ночной вылазке в покои вдовы сардинского офицера Амадея Франциска.       Он замолчал, но не ради трагической или нагнетающей паузы: король сдерживал свой гнев и всё негодование, чтобы не отправить меня сразу на эшафот. Слегка наклонив голову, Фриц шумно втянул носом раскалённый от напряжения воздух, его лицо побледнело. Я не могла сжать пальцы в кулак, не могла закусить губы и щёки, не могла стиснуть зубы. Любой мой жест успокоения будет принят как попытка сокрыть правду. А значит, вся надежда лишь на силу воли.       — Как по-вашему, я похож на слепого? Душевнобольного? Молчите... Сдаётся мне, что ответ отрицательный. Так почему же, фройляйн, вы сбегаете из покоев ночью и встречаетесь со шпионкой, видно, полагая, что я и мои люди в этом дворце состоим для украшения и марша барабанов? — медленно произнёс король. Он стоял совсем близко нависшей ледяной скалой. Привычно всматривался в глаза, улавливая каждое их движение. Я лишь заставила себя оскорблённо нахмурить брови в напускном удивлении. Моё молчание, дававшееся с огромным трудом, подействовало на короля, как красная тряпка, и он вскричал: — Отвечайте!       — Я не покидала своих покоев, — я с облегчением отметила, что голос не дрожал, а ответ прозвучал тихо и холодно. Фриц презрительно усмехнулся.       — Фройляйн, я многое могу стерпеть и многое могу понять. Но я не позволю держать себя за идиота, — прошипел он, делая шаг ко мне. Теперь между нами было неприлично маленькое расстояние. Я выдержала несколько секунд тишины, борясь с безрассудным страхом.       — Ваше величество, — я говорила нарочито медленно, давая себе возможность думать раньше, чем открывать рот, — я в крайней степени ценю вашу доброту и то, что сейчас нахожусь в тёплой комнате, а не на холодном каменном полу тюрьмы. Вся Европа знает о вашем благоразумии и благородстве, но...       — Ваша лесть вам не поможет, — король скривился. Его слова ударили в живот, перехватив дыхание. Находясь над самой пропастью, оставалось лишь смириться со скорейшей гибелью, и я продолжила.       — ...но свои покои я не покидала. С вдовой не общалась, нас ничего не связывало и не связывает, — он смотрел на меня устало, и в каждой этой тихой секунде читались разочарование от потери времени и нескрываемое недоверие к каждому услышанному слову. Он видел мой театр и был совершенно прав. Но смирение со скорой гибелью проясняло рассудок, и теперь я явственно осознавала: я не оставила ни одной причины уличить меня в шпионаже. У них нет ничего, окромя устного доноса.       — Заканчивайте свой спектакль. Мне есть чем заняться и без ваших змеиных игр, — Фридрих не желал меня знать и видеть. Я тот самый тяжёлый мешок с зерном, который надо тащить в гору без особой нужды. Фриц смерил меня странным беззлобным взглядом и повернулся к молчаливой свите.       — Обыщите комнату. Проверьте всё. Не забудьте про камин, — пятеро мужчин, с подозрением на меня покосившись, разбрелись по углам, и я воспользовалась этими секундами, чтобы их рассмотреть. Они все, кажется, были разных чинов, если рассуждать исходя из их обшлагов и мундиров. Странный человек с пронзительным взглядом сразу прошёл к камину и, схватив кочергу, принялся копаться в чёрных угольках. Мне очень хотелось усмехнуться или хотя бы вздохнуть, но я удержала то пресное выражение лица, над которым работала всё это время. Двое молодых людей привлекали меня больше. Вероятно, потому, как были невероятно красивы: один — с густыми волнами золотых волос, миндалями карих глаз, прямым греческим носом; второй — коротко остриженный, с по-мальчишечьи наивным выражением лица. Оба высоки и статны, хорошо сложены. Поэтому ли Фридрих держал их при себе? При дворе в Петербурге поговаривали о его странных наклонностях.       — Но что же мы всё-таки ищем? — протянул тот, что с золотистыми волосами. Он сановито прошёлся к осколкам и слегка поддал носком сапога самый крупный из них.       — Всё, что могло бы послужить доказательством шпионажа фройляйн Синявиной, Михаэль, — холодный и равнодушный взгляд короля вдруг наполнился чем-то светлым. Я моргнула, вспоминая, что не должна показывать чувства, но, кажется, моё лицо уже успело отразить пронёсшиеся пагубные мысли, потому как Михаэль вдруг поморщился, презрительно меня осмотрев. Я резко опустила голову, осознавая, что снова потеряла контроль над ситуацией, и зацепилась взглядом за покрасневшую руку. «Губы онемели», — пронеслась в голове фраза Маргариты.       — Ты, каммермэдхен, — Фриц перевёл взор на Софию, и она вытянулась в тонкую струну, — где ты была этой ночью?       — В своей каморе, ваше величество, — прошептала девчонка, едва дыша. Я всмотрелась в её побледневшее лицо и отметила, что перепуганные круглые глаза наполнены стойкостью.       — Неужели? И ничего не слышала? — допрос прислуги Фридриху не приносил ни малейшего наслаждения. Весь его вид отражал глубокое разочарование. На мгновение он вдруг показался мне обычным человеком, совершенно осознающим нелепость происходящего.       — Нет, ваше величество, — она сцепила руки в замок, неловко заламывая пальцы.       — Ваше величество, она врёт. Даже на месте не может стоять смирно, — солдатский грубый голос. Глухой и по-странному знакомый. Я впилась глазами в говорившего: он, поигрывая в руке кочергой, отстранённо изучал угольки.       — Она не каждый день с королём говорит, — пожал плечами Михаэль, стаскивая с моей кровати одеяло. Я отвела взгляд, не в силах наблюдать за происходящим.       — Лютке, твоё дело — обыскивать комнату, а не блистать умением указывать на очевидное, — вдруг рявкнул Фриц, позволяя Софии хоть немного выдохнуть. Судя по всему, этот пренеприятнейший узколобый Лютке не слишком в фаворе у короля. В больший почёт идут такие, как Михаэль? Значит, и тот, второй, должен вызывать у Фридриха прилив дружеской теплоты. Но чем же знаком мне этот ядовитый голос? Он ли и есть тот самый господин, угрожавший Софии? Только тогда, ночью, тон его был не столь деревянным. Куда же делась змеиность? Выбрал играть в дурака?       Я хотела всмотреться в лицо девушки, прожечь на ней взглядом дыру, но отвела глаза в сторону, стараясь не глазеть ни на кого из присутствующих. Мелкие осколки вазы теперь разнеслись по всей комнате. Королевская свита скинула на пол подушки, одеяла, простыню и перину, оголив шершавые доски. Разнесли из камина угольки, вывернули ящики комода. Фридрих тяжело вздохнул и потёр пальцами переносицу.       — Да нет здесь ничего, — тихо произнёс один из тех, кто был постарше: коренастый, в светлом напудренном парике.       — Она могла сжечь эти вещи, спрятать, передать служанке. Ваше величество, я знаю, что я видел, и глазам своим верю, — Лютке проговорил это так спокойно, что моё сердце, кажется, перевернулось внутри и замерло. Эта фридриховская собака меня видела?       — Ваше величество, — наконец решилась я, — во дворце говорят, что вдова мертва. И мне кажется, что её отравили.       — Что вам ещё кажется? — король закатил глаза. Мне предельно надоело его нежелание меня слушать. — Вдова умерла от горячки. Она болела. Не нужно тратить моё время на ваши глупые сказки.       — Это предположение возникло не случайно, — я заговорила чуть громче, не глядя ни на кого, кроме Фридриха, — потому как отравить пытались меня.       Фридрих замер и обвёл взглядом свою свиту. Я не могла прочесть по его лицу ни одной мысли и молча ждала, чувствуя, как часто в груди забилось сердце.       — И как же? Подбросили вам отравленную книгу об охоте? Или перчатки с ядом? Не припомню, чтобы при моём дворе водилась Екатерина Медичи, — сухо произнёс он и на мою попытку возразить лишь сделал жест рукой, давая понять, что разговор окончен.       Я покосилась на чашку с отваром, а после — на свою руку. Показать ожог? Скажет, что больна чахоткой: мало ли от чего у меня эти пятна. Нужно что-то придумать, что-то сделать, решить. Я резким движением схватила в руки глиняную кружку. Фриц вздрогнул, а его свита приблизилась ко мне с воинственным видом. Захотелось усмехнуться, но я удержалась и, впиваясь в Фридриха холодным взглядом, опустила в отвар указательный палец. Комната погрузилась в непримиримую тишину. Лютке равнодушно замер, Михаэль нахмурился, а коротко остриженный молодой фаворит, широко распахнув свои круглые детские глаза, усмехнулся. Король смотрел на меня в ответ, как на неразумного ребёнка, но я осталась непреклонной, уверенная в собственных догадках. Может быть, все были столь удивлены моим порывом, а может, попросту повезло, но никто не осмелился прервать мои странные манипуляции. Окружённая безмолвием, я чувствовала себя Порцией, пронзающей своё бедро ножом, чтобы доказать Бруту стойкость. Прошло меньше минуты, когда палец пронзила жгучая боль. Он заметно покраснел и уже начинал неметь. Я отставила чашку обратно на стол и протянула к королю руки, демонстрируя увечья.       — Господи... — его шёпот был полон искреннего недоумения. Он поднял на меня растерянный взгляд. Холодность и разочарование вдруг испарились, открывая передо мной нового короля: обеспокоенного и... восхищённого?       — Этот отвар сегодня я пролила на руку. А если вдова мертва, возможно ли, что и ей был подан тот же отвар? — подвела черту я, осматривая покалеченный палец, который теперь не чувствовался вовсе, а после обвела присутствующих взглядом, удовлетворённая всеобщим недоумением. Но больше всех удивлена была София. Она стояла, осматривая меня огромными глазами, полными ужаса и стыда от осознания того, что могло произойти. На мгновение я представила, что всё это был именно её хитроумный план: принести яд вдове, затем мне — и всё по приказу того ночного посетителя. От подобных мыслей стало неприятно, и я, воспользовавшись минутной тишиной, окунулась в раздумья. Осмотрела служанку: такую крохотную и беззащитную рядом с этими самодовольными мужчинами. Никого из них, кроме Лютке, я не могла бы назвать отравителем, как ни о ком из них не сказала бы обратного. Один раз я уже ошиблась: Маргарита действительно была замешана в передаче политически важных писем, хотя, кажется, оставалась лишь заложницей обстоятельств. Мне не хотелось бы повторять собственных ошибок. Если рассуждать поверхностно, то всё говорит о вине Софии: своя на кухне, своя в покоях, ей открыты многие двери, её запугали. Однако же, я почти уверена, что София не причастна.       — Обыскать... — голос короля стал хриплым и неестественно тихим, он сжал кулаки, но гнев скользил в каждом слове. — Обыскать. Комнату. Вдовы. Сейчас же! Маттеас, останься.       Свита покинула комнату, в которой теперь находились четверо: Фриц, София, я и Лютке, всё смотрящий на меня странным безынтересным взглядом. Но глаза его отражали озлобленность. Король в один шаг приблизился к столу и взял в руки чашку.       — Ваше величество! — Лютке бросился к нему, протянув вперёд руки. Фридрих поднял ладонь, останавливая пыл фаворита. Аккуратно поднёс отвар к носу и шумно втянул воздух. Я опешила, не зная, восхищаться ли такой смелостью или ужасаться.       — Какой яд здесь может быть? — он поставил кружку обратно и всмотрелся в пятна на моих руках.       — Лучше спросить у неё, ваше величество. Если вдова действительно умерла от яда, а не от горячки, то это итог её вылазки, — Лютке продолжал разговор нарочито медленно и глухо, выстраивая из себя обычную солдатню. Он кивнул в мою сторону. Я не дрогнула, но внутри всё сжалось от несправедливого обвинения. Фридрих молчал, сосредоточенно о чём-то размышляя.       — А себя я решила отравить за компанию? — так же медленно протянула я, удерживая голос ровным. Лютке не среагировал. Король, наконец очнувшись от собственных мыслей, теперь всматривался в каждого из нас.       — А себе вы плеснули яд, чтобы отвести подозрения. Вы ведь его не пили, лишь устроили спектакль с самоотверженным маканием пальца в жидкость, — он вытянул губы во что-то наподобие глуповатой улыбки и пожал плечами. Каким бы Лютке себя ни строил, замечание было умным: выбралась к вдове, отравила её еду и свою. Ведь я действительно почти ничего не ела и не пила, да и покои покидала. Фридрих скривился, но этот привычный для короля жест придал мне уверенности.       — Вы думаете, я настолько глупа, чтобы сначала прокрасться к вдове ночью, рискуя быть замеченной, а потом оставить её мёртвой, чтобы все знали, что я была последней, кто с ней говорил? Это самоубийство, а не убийство. Право слово, даже обидно, — на моё удивление Фридрих ободряюще усмехнулся. Я успела скрыть замешательство, прежде чем оба мужчины обратили на меня свой взор.       — И всё ж таки вы это сделали, — подытожил Лютке, словно моя вина уже давно доказана. Он строит из себя недалёкого дуболома, неужели такая «солдатская прямота» помогает ему при дворе? Я заставила себя улыбнуться.       — Господин, и откуда же у меня яд? Я выращиваю его под подушкой?       — Ну, где вы его выращиваете — это дело десятое, — ответил он всё в той же медленной манере, почесав подбородок. — Я ведь знаю, что видел вас. Я своим глазам верю.       — Ты сказал, Маттеас, что видел кого-то, кто переоделся в слугу и решил, что это была фройляйн Синявина. Но это мог быть кто угодно.       — Эй, ты, — обратился Лютке к моей служанке. — Ты сказала, будто ничего не слышала этой ночью. Спала крепко? Или эта фройляйн была очень тиха в своём побеге?       — Я не спала, господин, — ответила она несколько резко. — Госпожа спала, я проверяла несколько раз. Она плохо себя чувствовала, ведь её тоже хворь взяла.       — Ваше величество...       — Хватит! В моём дворце кто-то отравляет людей, а ты решил устроить мне словесную перепалку?! Приходи, когда найдёшь что-то более весомое, чем просто слова. А я пока в здравом уме, чтобы не судить людей бездоказательно.       Я почти не дышала, наблюдая, как прусский король превращается в моих глазах из простого женоненавистника в человека с острым умом. Быть может, это лишь обманчивое впечатление, но мало кто стал бы рассуждать о доказательствах, когда вопрос стоит о доверии к словам приближённого или пленницы. Лютке молча отвёл взгляд, всем своим видом показывая крайнюю степень смирения перед королём. А чёрные угли глаз разгорались раздражением.       Двери вновь отварились без стука, и в покои вошёл один из фаворитов — с по-мальчишечьи наивным лицом.       — Ваше величество. В покоях вдовы посуды не оказалось. Я опросил слуг, но никто из них ничего не выносил из её комнаты, и когда нашли тело, подноса уже не было. Однако же, он приносился вечером: бульон, хлеб и травяной отвар. Вероятно, она и впрямь была отравлена, — он был строг и настроен решительно.       — Хорошо, Тренк, — Фридрих тепло кивнул, снова погружаясь в свои мысли, но в комнату вновь вошли.       — Ваше величество, — это был Михаэль. Слегка запыхавшийся, но определённо довольный собой, — я решил зайти в кухни, обыскал всё сам, — не тот случай, чтобы доверять разному сброду, — и под печью нашёл вот это.       Он протянул ладонь, покрытую белым платком из плотной ткани, на которой лежал увядший фиолетовый лепесток. Фридрих подступил ближе, я подкралась вслед за ним, никак не понимая, что это такое.       — Аконит, — произнёс Михаэль с невероятной гордостью. Фриц покосился на меня. Я вскинула брови в ожидании последующих объяснений, но, кажется, всем остальным они не требовались.       — Значит, кто-то подмешал его в еду... — протянул Тренк, я искоса вгляделась в лица тех, кто был мне виден, но никто из них не выражал разочарования или ненависти. Даже Лютке, в причастности которого ко всему происходящему я была уверена, стоял неподвижно и со слишком явной неохотой осматривал мою комнату. Все эти разговоры о неизвестном мне аконите породили ужас: что, если весь passage с окунанием пальца, с пролитым на руку отваром тоже скажется на здоровье? Пойдёт ли заражение дальше? Я умру?       — Фон Киттель, — обратился король к Михаэлю, — принеси сюда кошку. Я должен быть уверен, что мне здесь не врут.       Он послушно вышел из покоев, я тихо вздохнула, ощущая, как грядёт что-то нехорошее.       — Кто приносил сюда еду? — строго спросил Фриц.       — Я, в-ваше величество, — София дошла до той крайней степени бледности, когда её уже можно было спутать со стеной.       — А-а! Вот и сообщница! — Лютке странно рассмеялся. Мне стоило страшных усилий не вцепиться в его бесстыжие глаза.       — Сообщница или нет, — протянул Фридрих, — однако же, яд в покои попал именно через неё.       — Я не знала! Отвар выдала мне Берта! — её голос переходил на высокие ноты, несправедливые обвинения поджигали изнутри. Я впивалась в неё взглядом, стараясь охватить всё: от движения глаз до жестов рук, но они говорили лишь о том, что девчонка всего лишь напугана и не знает, как оправдаться.       — А мы можем быть в этом уверены? — холодно заметил Тренк. Губы Софии подались синевой, пальцы задрожали от бессилия. Она ведь и впрямь не выпутается, кто ей поверит? Кто она есть, чтобы ей верили? Я обратила взгляд на короля, который задумчиво разглядывал служанку, но мысли его были не здесь. Он не воспринимал Софию всерьёз, как, видимо, и любую другую женщину, но теперь это было мне помощью.       — Допросите всех слуг, — произнёс он. — И эту. Допросите так, чтобы сознались сами.       София знала этот двор лучше меня и, вероятно, также знала, о каком именно допросе идёт речь. Потому как задрожала осиновым листом и впервые за долгое время посмотрела вдруг на меня. Мне же оставалось лишь догадываться о здешних разговорах. Меня не били, вдову тоже, но София — челядь.       — Да эта девчонка не умеет ни читать, ни писать, даже мысли свои с трудом выражает, — хмыкнула я, не приводя никакого итога. Король скептически поднял бровь. Я пожала плечами. — Ну а что? Обычная служанка, которая мечтает лишь о том, чтобы в мире появилось средство, помогающее в мытье посуды. У неё сейчас сердце разорвётся от страха.       — А вы так хорошо её изучить успели? — процедил Фриц. Я продолжила.       — А что изучать? Взгляните на неё. Она едва ли сможет отличить офицера от лакея, — под стать моим словам, София сейчас и впрямь выглядела как плаксивый ребёнок, загнанный в угол.       — И что нам с её вида? — лениво вздохнул Лютке. Меня раздражал теперь один звук его голоса, не говоря уже о нём целиком.       — Что обвинять можно всех подряд. И будет крайне неразумно вцепиться в первую попавшуюся жертву, признать виновной во всём именно её, пока по королевскому двору гуляет отравитель. Даже меня, господин Лютке, вы подозреваете в убийстве.       — Потому что вы убийца! — Лютке засмеялся. Гадко, самоуверенно и как-то наигранно.       — Нет ничего, что доказало бы сейчас хоть чью-то причастность, но вы избрали жертвой меня. Ежели вы, ваше величество, считаете справедливым меня казнить, я готова, — сухо обронила я и протянула руки к королю в ожидании ареста. Фриц устало вздохнул.       — Лютке, я ценю твою безропотную верность, но ты начинаешь действовать мне на нервы. Всё здесь убеждает меня лишь в присутствии предателя в моём окружении, который решил покуситься на двух пленных дам. А значит, вторую из них я беру под более тщательный контроль.       Все умолкли. Я опустила протянутые руки. Хотелось взглянуть на Софию, которую мне пока что удалось защитить, но я призвала себя смотреть лишь на короля. Он был утомлён и вымотан, всё происходящее злило и обезоруживало. Его можно понять: кто-то решился на убийство пленных в его дворце. Дисциплина пошатнулась. И если он так умён, как о нём говорят, Фриц не станет пытать ни меня, ни Софию.       Вновь открылась дверь. Мои покои превратились в проходной двор, и я устало прикрыла глаза. Все насторожены. Все играют в свои игры, но что делать мне? Я во вражеской Пруссии пытаюсь отвоевать себе хотя бы право слова.       — Я принёс кошку, — произнёс Михаэль, подступая к столу и забирая чашку с отваром. В его руке извивался до ужаса худой чёрный кот. Дышал хрипло, кричал и царапался, чувствуя неладное. Шерсть была тусклой, спутанной и больше походила на вату. Белки глаз пожелтели.       — Вы где её нашли? Почему такая тощая? — ужаснулся Фридрих.       — Болеет. Кухарка сказала: после того, как окотилась — осунулась, и всё тут. Увядает, — пожал плечами Михаэль и вопрошающе посмотрел на короля. Тот оглядел кошку печальным взглядом и с неохотой кивнул. Сделал шаг в сторону, открывая себе лучший вид на происходящее. Не трудно было догадаться, зачем Фрицу понадобилась кошка, но до самой последней секунды мне не хотелось верить, что всё это произойдёт на моих глазах.       Михаэль опустился на пол, перехватывая животное за шкирку. Оно взвизгнуло и яростно, но тщетно забило задними лапами. Тонкие белые пальцы покрыли красные царапины, комната наполнилась шипением и угрожающим рыком. Михаэль приоткрыл пасть кошки, продолжающей извиваться ужом в борьбе за свою маленькую и, кажется, никому не нужную жизнь, и аккуратно влил в неё отвар. Кошка зашипела, снова попыталась сбежать, но стальная хватка позволила ей лишь биться в бессмысленных конвульсиях. Моё тело словно окатило ледяной волной. Мне захотелось отвернуться, зажмуриться, отойти, но ледяной взор Фридриха приковал к месту. Король смотрел не на кошку. На меня. Словно проверяя на выносливость. Я стиснула зубы и перевела взгляд на бедное животное.       Яд подействовал не сразу. Первые несколько минут тянулись так долго, что я успела занервничать. Без часов в комнате я не могла рассчитать, сколько мы ждём: пять минут, больше ли? И вдруг что-то произошло. Кошка всё ещё пыталась вырваться, но движения её стали замедленными и нелепыми. Лапы не слушались. И она это понимала. В маленьких янтарных глазах застыл ужас. Я покосилась на Фрица. На его лице читалось беспокойство. Мучения кошки не доставляли ему радости, но он не останавливал экзекуцию. Шипение превратилось в дикий вой боли и отчаяния. Кошка забилась сильнее, и её чёрное тельце охватила дрожь. Визг длился недолго, сменившись вдруг хрипением. Тяжёлое дыхание заставило животное обмякнуть в крепких человеческих пальцах. Из пасти потекла слюна, заволакивая морду густой белой пеной. Мелкая дрожь переросла в крупные судороги, и теперь кошка билась в припадке, осознанно вращая глазами, умоляя о помощи. А пена вдруг стала розовой. Паркет оросили капли, хрип сделался громче, а попытка завыть обернулась струйкой красноватой слизи.       — Вам нравится на это смотреть или без моих приказов не ясно, что коту помощь нужна? — резкий рык Фридриха заставил всех вздрогнуть. Кошка изогнулась, повернув голову, и затихла, повиснув на руке маленькой чёрной тряпочкой. Тельце ещё вздымалось от слабого дыхания.       — Долго мучается, — сухо заметил Лютке. Михаэль поднял кошку, из пасти которой всё ещё капала слюна и, небрежно отерев пол белым платком, удалился из покоев.       Я глупо моргнула, поворачиваясь в сторону двери, и поймала напряжённый и опечаленный взгляд короля.       — Я запамятовал, как ваше имя? — тихо заметил Фриц.       — Вы и не спрашивали. Наталья, — проронила я, стараясь придать голосу жизни.       — А вы очень умны для русской женщины, — вдруг произнёс он спокойно.       — Вы так удивлены, потому что я русская или потому что я женщина? — прошептала я, отгоняя от себя образ кошки, бьющейся в предсмертных конвульсиях. Фриц долго смотрел мне в глаза, а затем усмехнулся.       — Уберите отсюда поднос с едой, — приказал он и отошёл к двери.       — Ваше величество, что будет с Ма... — я осеклась, и голова пошла кругом, но, быстро взяв себя в руки, успела продолжить, — мёртвой вдовой? Её отправят на Родину?       — С чего бы? — Фриц поморщился. — Её закопают здесь. На каком-нибудь приходском кладбище.       Он говорил так резко и безразлично, что мне стало не по себе.       — Я могу хотя бы присутствовать на её похоронах? Из-за неё я здесь. Из-за того, что хотела помочь. Я бы хотела её увидеть. Если позволите.       Фриц не ответил. Он просто покинул мою комнату, как и всегда до этого: молча, по-солдатски.       Следом вышел Тренк. Лютке взял со стола поднос и всего на мгновение задержал на мне прожигающий до костей умный взгляд. И невозможно было не понять: он знает, что он видел. И глазам своим верит.       Он покинул комнату, оставив наедине нас с Софией. Я смотрела на растёртое розоватое пятно на полу и молчала.       — Я хотела сказать спасибо... — тихо пролепетала служанка, нарушая тишину. Я подняла руку вверх, ладонью останавливая её речи.       — Я не хочу. Не хочу об этом говорить. В этой проклятой стране происходят проклятые вещи. Ты лгала мне! — вскинулась я, поворачиваясь к Софии. Она поджала губы, сдерживая слёзы. — Я слышала ваш разговор ночью! Я знаю, что это был Лютке!       София не ответила. По её щекам полились слёзы, делая наивное лицо ещё более детским. Я покачала головой, готовая испепелить девчонку одним только взглядом.       — Но самое ужасное, — я выдохнула, — это то, что непонятно, кто ещё во всём замешан, кроме Лютке. Не будет же он играть этот спектакль в одиночку. Такое без помощи проделать будет трудно.       — А если всё-таки один? — София откашлялась и шмыгнула носом, утирая непрекращающиеся ручьи слёз.       — Не-ет, — я усмехнулась. — Он не один.       — Но всё не так плохо! Ведь можно вычеркнуть господина Тренка и господина Михаэля! Они помогали, а значит вина не на них. Это уже что-то, верно?       — Нет, София, я бы не верила никому, — как бы я ни злилась, София всё ещё была моим единственным помощником. — Михаэль крайне самодоволен, Тренк скрытен. Об остальных и вовсе ничего неизвестно. Как можно судить об их непричастности? София, мы при дворе. Здесь каждый извернётся так, чтобы подставить других и обелить себя. Но душу гнилую это не выбелит. Ни Тренку не верь, ни Михаэлю, ни тому мальчишке, что покои мои караулит — унтер-офицеру, тебе ясно?       — Ясно, — прошептала она, опустив глаза, но щёки её вспыхнули от упоминания офицера. Я снова покачала головой.