Да будут прощены грехи

      Трава была очень мягкой. И омерзительно влажной: от этого грязь так и липла к ладоням. Рядом резвилась маленькая Белка — белая болонка, прозванная так за неугомонный характер. Правда, сейчас её шерсть покрылась бурыми пятнами мокрой земли, перемежаемой с травинками. Пахло сыростью и почему-то гарью, словно совсем рядом что-то тлело. Оглядевшись в поисках огня, я ничего не обнаружила, потянула носом воздух и подняла глаза на синее-синее небо. На нём в причудливые формы смешались бледные облака, одно из них напоминало мою Белку: такое же маленькое, пушистое и забавное. На душе стало тепло.       Болонка, разыгравшись, потянула меня за платье, загрязнившееся и сырое. Она игриво рычала, силясь оттянуть подол, перебирала маленькими лапками по скользкой траве. Но ткань не поддавалась, и Белка, ловко отпрыгнув, принялась лаять на непослушное платье. Я засмеялась.       — Эй! Пусть твоя собака перестанет лаять! — недовольный мальчишечий голос. Уже несколько басовитый, но всё ещё по-странному детский. Я подобрала подол чуть ближе, оглядываясь на незваного гостя. Соседский графский сын: в укороченном красном кафтане европейского кроя, жилете с вышивкой, в рубашке с кружевным воротником. На ногах башмаки на пряжках, чистые-чистые. На голове лёгкий парик. Он ещё ребёнок, постарше меня, но одевается и ведёт себя, словно уже получил имение в наследство и несколько тысяч душ. Болонка, почуяв незнакомца, залаяла рьянее, приседая на задних лапах, то отпрыгивая, то приближаясь.       — Она просто играет, — я пожала плечами, придвигаясь ближе к неуспокаивающейся защитнице. Мальчишка протянул к собаке руку, словно пытаясь схватить. Замахнулся, когда та в очередной раз подала уже осипший от старания голос.       — А теперь она лает на меня! Если твоя шавка меня цапнет, кто в ответе, а? — он сделал шаг навстречу и грозно навис надо мной. Белка взвизгнула и, подпрыгнув, вцепилась зубами в отворот рукава, повиснув и продолжая рычать. Мальчишка в удивлении раскрыл рот, но после секундного замешательства схватил её за шкирку, извернулся, закрывая рукой пасть, и тяжёлым шлепком прошёлся по её спине.       — Не трогай! Отдай! — вскинулась я, тут же поднимаясь с земли. — Отдай, она ведь просто охраняла!       — Она порвала мой кафтан! — мальчик перехватил Белку, не перестающую лаять, поудобнее. Моё сердце рухнуло куда-то вниз, я замерла, не в силах сделать хоть что-то.       — Она его даже не поцарапала, — едва и смогла проронить я, чувствуя, как злоба внутри разгорается и требует свободы.       — Нет уж! Пойдёт твоя собака на скотобойню! Я папе скажу! — он, придерживая за крохотную шейку, заставил собаку поднять голову и озлобленно поморщился.       — Отдай мою собаку! — сказала я чуть громче. Мальчик засмеялся и сжал Белку сильнее. Она пискнула и попыталась выкрутиться, чтобы дотянуться клыками до его руки.       — Или что? Твоя собака меня укусила! — кажется, он сдавил её ещё, потому как та жалобно завизжала и заскулила. Мне стало больно. Белка, такая маленькая и беззащитная, теперь висит как игрушка в руках негодяя, которого совсем не трогает собачий писк. Она не выберется оттуда. Её не отпустят! Заберут у меня! Я ринулась к мальчишке, целясь отнять свою маленькую несчастную болонку, но болезненный удар заставил меня отшатнуться. На глаза навернулись слëзы.       — Но ты же сам виноват! Сам! — крикнула я надрывисто, вытирая ладонями стекающие капли слёз. Как несправедливо! Ведь Белка всего лишь меня охраняла, он подошёл сам, сам кричал!       — Ну, давай! Реви! Девчонка, — последнее слово он выплюнул с презрением. — Что ты ещё можешь?       Злоба, обида, несправедливость клокотали во мне разрывающейся бурей. Он смотрит на меня свысока, хоть я и не какая-то крестьянка! Он позволяет себе бить мою собаку! И я снова побежала, вытянув вперёд руки, в надежде толкнуть его так же больно, как он толкнул меня. Сдавить его руки, чтобы он завизжал, как моя болонка!       Я не заметила, как оказалась на земле. От удара мальчишки горела губа. Рот наполнился солёной тёплой жидкостью — упав, прикусила язык.       — Отдай мою собаку! — всхлипнула я обессиленно, и слëзы вновь полились по щекам.       — Да на! Забирай эту дуру! Пусть она и тебя искусает! Плакса! — и мальчишка кинул в меня болонку. Та перекрутилась в воздухе, неловко изогнув тельце, и упала на траву, ударившись головой. Скулёж на миг превратился в дикий вой, я подползла к Белке, дрожащими руками прикасаясь к грязной слипшейся шерсти. Лапы по-страшному дëргались, я провела пальцами по её шейке, стараясь успокоить, но собака не вставала. Руку окропило что-то мокрое, и я обнаружила, что из приоткрытой пасти течёт пена. Что это? От страха сердце пропустило удар.       — Белка! Белочка, вставай! — заплакала я, шмыгая носом. Болонка не слушала или не слышала, продолжая дёргать лапами. — Белочка, я дам тебе кость! Большую! Или кусок мяса! Пожалуйста, встань, всё хорошо, этот мальчишка ушёл!       Я пригнулась к самому её белому уху. Моя Белка пахла свежей травой и домом. Она была тёплой, это придавало уверенности. Ведь если тепло, значит, всё ещё может быть в порядке. Там, где тепло, есть жизнь. Так говорила мама. И Белка будет жить. Обязательно будет! Нужно только растолкать её.       Но мои толчки не помогали. Болонка билась в судорогах, окропляя белой пеной сырую землю. Билась долго. А потом вдруг перестала. И была ещё тёплой. Но что-то холодное внутри меня подсказывало, что мама не всегда была права...       А потом Белка превратилась в кота. Худого, облезлого. Он тоже бился в судорогах на моих руках. А я смотрела, смотрела, смотрела. Я убила этого кота. Я убила свою болонку. Свою няню.       Я проснулась.       Сон продолжал оставаться со мной ещё несколько долгих секунд. Я всё ещё чувствовала на руках тепло увядающей мохнатой жизни. Сжала рукой одеяло, возвращаясь в новый день.       Однако же аромат гари никак не исчезал.       Мне понадобилось слишком много времени, чтобы заставить себя мыслить. События прошедшего дня ударили по мне, ещё не до конца оправившейся от болезни, с тройной силой. Голова закружилась, а перед глазами пролетел блеск огоньков. Я втянула носом горький воздух и зашлась кашлем. Ambre гари усиливался с каждым вдохом, а блеск не исчез: знавесь опоясывали и ласково поедали всплески пламени. Языки дошли до трети ткани, когда я, не отдавая себе отчёта в действиях, спрыгнула, наконец, с кровати, твёрдым движением сорвала полыхающий лён и схватила кувшин, оставленный у постели кем-то из доверенных лиц Фридриха ещё вчера. С шипящим звуком залила водой остатки ткани. Едкий дым ударил в лицо теплом. Вода растекалась к босым ногам, поднося чёрные ошмëтки былой занавеси. Что за дьявольщина?       Я подняла уже осмысленный взгляд на место, где минуту назад горела занавесь. Оконное стекло успело слегка закоптиться. На полу небрежно лежал мокрый огарок свечи в золотистом подсвечнике. Только теперь я явственно ощутила, как сильно жжёт мой раненый палец и как зудят на коже места, на которые пролился отвар. Они всё ещё были красными, а кое-где уже нарывали волдыри. Я принялась дуть на неистово ноющие ожоги.       Откуда свеча?       Ответ складывался в голове довольно быстро: вероятно, я свалила с подоконника, когда срывала полыхающую ткань. Но что она забыла на моём подоконнике? Нелепая лужа на полу продолжала распускать кривые тонкие ручейки в разные стороны. Я помню наверняка, что ещё вчера здесь не стояло никаких свечей. Довольно бестолково было бы размещать их у податливой огню шторе.       — София! — несколько грубо рявкнула я, чувствуя, как вскипает злоба. Девушка пришла быстро и сразу уцепилась взглядом за погорелую ткань, странным комом разместившуюся на мокром паркете.       — Госпожа... Что здесь произошло.? — не своим голосом прошептала она, медленно подходя ближе. Действительно. Что же могло здесь произойти, моя маленькая София? Лгунья, лгунья! Ладони непроизвольно сжались в кулаки, я представила, как пальцы сжимаются на её горле. Хотелось приставить её к стене, накричать, дать пощёчину! Шею что-то больно перетянуло. Прикоснулась пальцами: крестик перекрутился и свесился на спину. Я поправила цепочку, освобождая натёртую кожу.       — Это ты мне скажи, — мой голос тоже прозвучал по-иному. Было неимоверно трудно сдерживать справедливую ярость. София держит меня за дуру?       — Я... — только слабое тихое «я». Служанка присела у лужи, рассматривая своими огромные глазами чёрные кусочки пепла. Всматриваясь в детское личико, полное непонимания и испуга, я почувствовала, как стихла поглотившая меня злоба. Ведь совершенно по всем обстоятельствам она виновна! Но девчонка так доверчиво выкладывала мне всё во время нашего разговора о библиотеке... Так честно боялась и переживала. Лгала? Играла? Неужели настолько хороша? Тогда получается, что я настолько плоха. Не могу же я не разбираться в людях, моя гордость задета. А пусть так! Положим пока, будто София и правда играет на обе стороны. Тогда будем извлекать выгоду для своей. Однако же, вопрос остаётся открытым: София настолько неосмотрительна и подла или кто-то подставляет её?       Повисло странное напряжённое молчание. Я тяжело выдохнула, отступая от воды, начинавшей морозить голые ступни. Что это? Чистая случайность? Нелепое стечение обстоятельств?       — Зачем ты поставила свечу на подоконник, маленькая моя? Штора ведь загорелась, — по всей видимости, голос мой звучал по-театральному любезно, слишком сладко. Я не особенно пыталась скрыть истинные чувства. Но София не поняла этого. Или притворилась, что не поняла.       — Я не трогала свеч, — она поднялась и осмотрела подоконник, закапанный жёлтым воском. Я закусила губу, думая о своём. Окончание вчерашнего дня взаперти прошло тускло и обыденно: больше не было ни одной примечательной детали, ни одного происшествия или гостя. А значит, всё случилось, когда я уже погрузилась в сон.       — Ты, должно быть, слышала шум? Или впустила в покои гостя? — произнесла я, понимая, что вопросы ни к чему не приведут. Так бы и созналась София в содеянном, ежели и впрямь виновницей была она.       — Нет, но... Я отходила, — вдруг призналась она. Я резко подняла голову, удивлённая подобным оборотом. Вопросительно вскинула брови. София замялась, стыдливо поглядывая на окно, словно оно было её спасением.       — Тебя... отвлекли? — осторожно уточнила я, стараясь уловить каждый жест служанки, но ничто не выказывало лжи. На мгновение сомнение в собственных способностях и впрямь ударило по гордости.       — Да, — тихо ответила она, в который раз заливаясь краской. Я закусила губу, удерживая спокойствие. Снова тот грубый мальчишка, унтер-офицер? Неужели его слова и приглашения действуют на неё настолько сильно, что та теряется и забывает обо всём? Выходит, помани её этот возлюбленный — София и вовсе мыслить перестанет?       — Подробнее, — процедила я, подходя ближе к девушке.       Ей было неловко. Крайне неловко. Словно она разрывалась между любовью и странной привязанностью ко мне. На мгновение мне стало стыдно от наплывших подозрений, но обида от несправедливости быстро покрыла любые чувства. Ответом мне последовала многозначительная тишина. Я прикрыла глаза, прислоняя прохладные пальцы ко лбу.       — Всё ясно, — ждать ответа дальше не было никакого резона, priorités расставлены, и, к сожалению, в фаворе сейчас не я.       — Карл... тот унтер-офицер... говорил со мной... Всё сложилось так странно, — я едва слышала её речь. В ней смешались стыд, неловкость, надежда. Её отвлекли, она вышла, разговорилась с объектом своей влюблённости. Он замешан? Его подослали? Или втянули в игру очередной пешкой? Али выжидали подходящий момент и всё совпало? Мне хотелось накричать на Софию, привести в чувства, донести всю l’absurdité de la circonstancen, но ничто из этого не привело бы к требуемому итогу. Поэтому я ответила лишь короткое:       — Понятно.       — Но вы ведь не думаете, что он совершил поджог? — София обеспокоенно нахмурила брови, глядя куда-то под ноги. Она избегала моего взгляда: не была уверена в том, что говорит, но очень уж хотелось верить. Вопрос показался забавным. Особенно учитывая мои истинные подозрения. Я промолчала. А что тут ответить? Важнее — в чём же raison сего действия? Убить меня пожаром? Но огонь невозможно контролировать, перейди он с занавеси дальше — да, я бы погибла, но и пожар не остановить. Загорелся бы весь дворец! И очевидным оставалось то, что я проснусь от ароматов гари... К тому же, свеча свечой, но пламя могло погаснуть и само. Quelle absurdité! Каков итог? Либо поджог устроил кто-то неопытный и неразумный — то есть София, — либо кто-то крайне старательно подводящий все нити к ней.       Я усмехнулась, покачав головой. Экая странная получается игра! Если дело не в Софии, то неприятель мой гораздо рассудительнее, чем мне показалось в начале... Легко победить глупого соперника. Намного больше чести принесёт победа над умным.       Но если в Софии?       Она всё стояла у подоконника, высматривая неровные восковые капли. Я покосилась на окно, открывающее мрачный пасмурный вид. Казалось, само небо предрекает окутанную тьмой тоску и безысходность. Безветренно. По-странному мёртвая тишина. Этот paysage пугал своим безмолвием, как немой глас беды.       Один грубый удар в дверь, вновь распахиваемую без предупреждения.       — Что за запах дыма? — громкий голос, слегка надменный, но ровный и уверенный. Карл — кажется, так его окрестила моя служанка?       — Почему вы позволяете себе проникать в мои покои так просто? — произнесла я тихим, нарочито слабым голосом. Этот вопрос вертелся на языке с того самого дня, как офицер вошёл сюда впервые. Однако же дерзость, уверенность или попытка добиться справедливых объяснений могли бы спровоцировать очередной удар по лицу. Но мне хватило Йоганна. Пусть видят меня такой, какой им привычнее.       — Вас бы больше порадовало, оставь мы дело с попыткой вашего отравления? Стоит определиться: спокойная жизнь здесь и с нашим присутствием или встреча с вашей почившей подругой на том свете, — он был полон пренебрежительного яда. Суровая солдатская уверенность выливалась на меня, словно желая напомнить положение здесь.       Но всё сказанное звучало нелепо. Пока офицер подходил ближе к месту пожара, пока София, покраснев до самых ушей, стояла в углу крайне взволнованным монументом, пока другой неизвестный мне гвардеец прикрывал двери в комнату, я размышляла. Полагая, что сквозь щели действительно просочился жжёный запах, почему расставленный караул не вошёл сюда сразу? Чем они занимались? Ведь я успела потушить пламя, начавшее своё горение ещё во время моего сна, позвать Софию — к слову, довольно громко, чтобы это услышали караульные, — обсудить с ней произошедшее. Чёрта с два они беспокоятся обо мне после случая с ядом. Тем более, что пока до конца и нет доверия к моему статусу жертвы.       — Что здесь было? — он подвинул чёрным сапогом лежащую на полу штору и обернулся ко мне. В тёмных глазах отражались нетерпение и надменность. Я открыла рот для объяснений, но офицер перебил меня. — Отвечайте кратко и по делу.       — Ну да... — прошептала я холодно, глядя на Карла в упор. Он был красив. В самом обычном понимании этого слова. Однако же, было в нём что-то змеиное. И чем дольше я смотрела, тем скорее хотелось отойти подальше от этого человека. Но, кажется, София так не считала. Служанка стояла, перебирая в руках тонкую ткань фартука, стараясь поймать столь желанный взгляд, но сталкиваясь с ним, так резко и смущённо устремляла глаза в пол, что трудно было не понять её мыслей. — На подоконнике стояла свеча, опалила занавесь, та загорелась.       Я начала свой краткий рассказ, вполне определённо понимая: офицер пожмёт плечами и не придаст должного значения. Тот насупился и рявкнул:       — Вы всё время притягиваете беды! — я осталась недвижима и молчалива. Это не я притягиваю беды, это вы их плетёте. Но что толку объяснять недалёким служивым смыслы бытия? И всё же какой-то он странный... — Молчите?       — А что мне сказать? — медленно проговорила я, пожимая плечами. Он вызывал отторжение одним своим видом, сильнее него раздражало лишь назойливое оцепенение Софии. Всё, что мне оставалось — быть немногословной. — Вы просили ответить кратко и по делу.       Офицер развернулся на пятках и вышел. Даже не взглянув напоследок на Софию, которая смотрела на него во все глаза. Хлопнула дверь, я подступила ближе, прислоняясь к прохладному гладкому дереву.       — Ну что там? — низкий хриплый, но молодой голос.       — Эта русская дура поставила свечу на подоконник и едва не сгорела, — брезгливо выплюнул Карл. — Доложу королю.       — Почему бы попросту не кинуть её в темницу и не представить под пытки?       — Не знаю. Не собираюсь рассуждать. Не здесь, — сухо произнёс мой визитёр, и разговор стих.       Я отошла, тихо ступая по полу всё ещё босыми ступнями. Не буду вдаваться в причины беспамятной любви молодой служанки к мужчине при должности и внешних данных. Но ведь с ним что-то не так. Или то мне лишь кажется, и я вижу угрозу во всём?       Я скривила губы в презрении и подошла к отмеревшей, наконец, Софии. Она прикрыла глаза, тяжело выдыхая. Кажется, ей самой было больно и тошно от того, как ведёт себя её тело рядом с этим самодовольным болваном. Я задумчиво покосилась на окно, снова встречая тяжёлое хмурое небо, и, прикоснувшись рукой к голове служанки, притянула её к себе, сжимая в объятиях. Та обвила руками мою талию, вжимаясь всем своим плотным тельцем, и тихо заплакала. Я провела ладонью по её волосам, уходя в свои мысли.       Необходимо понять, кто ещё замешан в убийстве вдовы и покушении на меня. Или покушениях, если считать случившийся пожар. Как подступиться к Карлу? Даже думать о нём было тошно, этот тяжёлый, озлобленный человек вызывал во мне бурю ненависти одним воспоминанием.       — Принеси-ка мне одежду, София, — прошептала я, мягко похлопывая её по плечу. Она шмыгнула носом и, поклонившись, пошла к двери, но остановилась, услышав мой оклик. — И, София... Ты умная девчонка. Будь осторожнее с этим Карлом.       Она тяжело вздохнула, опустив голову, и вышла, ничего не ответив. Я поджала губы, уверившись: эта влюблённость ещё выйдет девчонке боком, если я ничего с этим не сделаю.       София вернулась, держа в руках тёмно-красное платье из самой дешёвой ткани.       — Это должно быть вам в пору, — заметила она, помогая мне одеться и снова шмыгая носом. — И ещё... вам передали еды. Её проверили — не отравлена. Поешьте, пожалуйста, вы крайне бледны.       — Спасибо, София, — устало улыбнулась я. Оставалось верить на слово, ведь голодать который день я не смогу. Живот сводило предательской болью, я бы отдала любые деньги за кусок мяса. Если бы у меня были эти деньги.       Служанка принесла хлеба и скудного вида пареных овощей, неаппетитный вид которых не отбил у меня тяги к еде. Она была пресной, кажется, вовсе не имела вкуса, однако же смогла утолить голод. Но не страх за собственную жизнь. Прислушившись к ощущениям, не отметила тошноты или жжения, больше убедившись, что те проявятся позднее, чем успокоившись.       В дверь постучали, но не вошли. Наверняка не Карл. Я отставила в сторону пустую тарелку, удивлённая не меньше Софии, вставшей вдруг в позу насторожившейся кошки. Эта маленькая девчонка выглядела забавно, когда начинал проявляться её характер. Я кивнула, разрешая открыть дверь.       В покои медленной походкой прошёл Михаэль. Всё так же свеж и гладко выбрит, осмотрел зорким глазом комнату, с насмешливым удивлением отмечая обгоревшую на полу штору. Повернулся ко мне, странно улыбнувшись. Я поднялась с кресла, приседая в неглубоком и быстром реверансе. Совсем не хотелось мне видеть сегодня фридриховских гвардейцев. Любой из них мог оказаться моим убийцей. А что я могу знать о Михаэле? Уверен в себе, горделив, несколько небрежен и вальяжен. Высокопоставленный офицер, наблюдательный исполнитель.       — Его величество, король Фридрих, приказал вам отправиться на похороны почившей шпионки, — он бесцеремонно и с крайним любопытством рассматривал мой шрам. Я слегка склонила голову, сражённая подобным приказом. Король смилостивился, пожаловал исполнить мою просьбу присутствовать при погребении? Нет, не верю! Это политика, здесь не место человечности!       — Я благодарна коро...       — Благодарна? — Михаэль снисходительно и уничижительно рассмеялся. Я завела руки за спину, впиваясь ногтями в ладони, но демонстрируя на лице равнодушие. Снова пренебрежение! — Это не милость. Вы устраиваете malveillance. Видно, тесно вам в покоях? Пойдёте и увидите, к чему ведут такие игры.       — Я... Устраиваю malveillance? — моё положение ухудшается с каждой минутой.       — Доложили, что вы подожгли занавеси, — он сощурился, вновь пробегаясь безразличным взглядом по моей комнате. Я медленно выдохнула.       — Прошу меня простить, господин, — говорю я с трепетом, волнительно проводя ладонью по другой руке. — Я испугалась огня и ничего не поняла спросонья.       — И всё это, конечно же, не ваших рук дело, — он поджал губы и насмешливо кивнул. Но теперь смотрел на меня, а не на комнату. Я уцепилась за этот взгляд, ни на секунду не отводя глаза.       — Вчера весь вечер провела в забытье, тот кот то и дело всплывал в памяти, — вздыхаю, глазами изучая правильные черты лица, рассматриваю длинные ресницы. — Быть может, и впрямь неосмотрительно оставила свечу у окна. Засмотрелась на сад, задумалась...       — Пройдёмте. Я буду сопровождать вас, — сказал он тише обычного. Я подняла обожжённую руку, коснувшись пальцами виска.       — Мне не хотелось тревожить короля подобными пустяками, — мой голос с каждым словом становится всё слабее, а взгляд не перестаёт изучать тёмные глаза. Михаэль чуть задирает голову, отбрасывая назад волосы. Он привык к такому взгляду: долгому, заинтересованному, восхищённому. Потеха для самолюбия, но пока нельзя сказать его или моего.       — Вы готовы? — ответил он, словно не слыша моих рассуждений, но лицо выдавало подпитываемое мной самолюбие. Кажется, на этом и впрямь можно играть.       — Да, господин. Вам не придётся меня ждать, — делаю очередной мягкий реверанс и добавляю тихо и печально: — Значит, я увижу её мёртвой... Девушку, у которой не знаю даже имени...       — Её звали Маргарита, — отвечает Михаэль, снова всматриваясь в мой шрам — жест, полный неприличия. Словно в кунсткамере меня рассматривают — диковинное диво, девушка со шрамом на пол-лица. Клеймо от замужества.       — Маргарита... — тихо повторяю я, опуская глаза в пол, а затем вновь поднимаю на лицо офицера, стараясь пересчитать густые ресницы. Лёгкая непроизвольная улыбка трогает его тонкие губы, но он прячет её за тенью надменной суровости. Мне хочется рассмеяться, но я заставляю себя вспомнить Маргариту. Отравленную, не принятую, обманутую. Что я чувствую? Словно бы... ничего? Пустота, как если бы мне пришлось теперь идти не на похороны, а в чей-то салон — обыденность.       Михаэль открыл двери, позволяя пойти впереди, и я снова оказалась в длинном светлом переходе.       — И вы будете сопровождать меня на похоронах? — держать голос тихим и слабым неприятно и почему-то тяжело, но я стараюсь. Поворачиваюсь к офицеру лицом, мельком оглядывая караул гвардейцев: Карл, глядящий куда-то поверх меня, и второй — низкий, неказистый, впившийся глазами в мой уродливый шрам.       — Отчего интерес? — Михаэль отвечает холодно и небрежно, жестами указывая, чтобы я шла. Я мягко и печально улыбаюсь, слушаясь приказа. Стук каблуков отзывался глухим эхом.       — Меня пугает вид мертвецов. А коли мертвец был мне знаком — и вовсе... Те разбойники, напавшие на нас... поле, усеянное их телами, снятся мне каждую ночь, — я лгу. Гибель разбойников была для меня меньшим ударом, чем пережитое и переживаемое. Вслед за нами, непрестанным напоминанием моего плена, двинулись оба стражника.       — Я слышал об этом, — произнёс он и замолчал. Я также молчала, осторожно исследуя поворот за поворотом. — Далеко от Берлина?       — Его величество король Фридрих и один из офицеров, сопровождавших нас в плен, отметили, что где-то в лесах под Фюрс... Фюр... Простите мою память, господин! Далеко ли это — не припомню, у меня начиналась лихорадка, — то, что всё произошло под Фюрстенвальде, я помнила. Сама дорога в пути заняла меньше суток, значит, мы проехали вёрст пятьдесят.       — Видно, вы говорите о Фюрстенвальде, — высокомерно бросил он. Я не ответила. Ему и не нужен был ответ, хватило и подтверждения, что он умнее, памятливее.       Мы спустились по лестнице, направляясь к выходу, вышли из дверей, останавливаясь у колонн. Мне открылся вид на широкую, мощёную камнем площадь. Вдоль фасада недвижимо стоял караул. У ступеней — карета с четырьмя гнедыми. На одной из них, запряжённой цугом, сидел форейтор. Было и впрямь безветренно. Где-то вдали виднелись деревянные вывески трактиров и лавок.       — Фройляйн, мы вышли не воздухом подышать, — сказал Михаэль, глядя на меня сверху вниз. Я растянула губы в виноватой улыбке, проходя и вперёд и высматривая между конями стоящую поодаль повозку.       Это были похоронные дроги. На них лежал наспех сколоченный деревянный гроб, прикрытый сверху простой грубой тканью. Под ней покоилось тело. Крышку прибивать не стали, видно, в спешке, чтобы не тратить время на лишние хлопоты. Я подошла вплотную к коням, открывая вид на двух тонких кобыл, вполне лощёных, но не выносливых: низкая холка, узкая грудина, несколько короткий круп. На облучке с уставшим видом возничий перебирал пальцами повод. Прислушиваясь к чувствам, с тоской осознала, что не испытываю совершенно ничего, глядя на странную процессию.       — Фройляйн, извольте сесть в карету, — я очнулась от мыслей, оборачиваясь к протянувшему мне руку Тренку. Присела в почтительном реверансе, касаясь его тёплой ладони. Лицо солдата не означало ничего: сухо и строго он выполнял порученный приказ. Я секунду помедлила, но, подобрав подол платья, погрузилась в карету и села на лавку. Тренк, Михаэль и низкий гвардеец также разместились внутри.       Я мельком осмотрела незнакомца и Михаэля, севших супротив. Все, попавшиеся мне на глаза, могли быть участниками нелепого заговора против двух пленниц, которые, по их мнению, знали что-то, чего не должы были доложить королю. Маргарита ничего уже не поведает, а вот я... Знать бы ещё, что? Сначала яд, потом пожар, а что теперь? Сейчас им ничего не стоит забить меня где-то в пустынном месте, разломать карету и сообщить Фрицу, что мы неудачно врезались в дерево, какая occasion! Однако же, не слишком вероятно, будто и все гаврдейцы рядом со мной, и кучер, следующий за нами на дрогах, вплетены в один клубок интриг. Хотя... Но, рассуждая, что в этой поездке никто меня не убьёт, надо подобраться к истине, изучив каждого.       От мыслей о смерти по рукам пробежал холод. Если на меня набросятся гвардейцы — это конец. Не смогу отбиться, даже пискнуть не успею, когда те огреют по голове древком. Перед глазами возник образ умирающей на моих руках Белки. Сердце сжалось. Прошло столько лет, а воспоминание всё ещё отзывается глубоко внутри болью: я не защитила свою же собаку. Вероятно, тот случай был первым, когда я поняла, что грубой силой никогда и ничего не добиться. Что стоит стать разумнее.       Карета тронулась. Я покосилась на гвардейцев, бесстрастно глядящих под ноги. Один Михаэль, переполненный любопытством, то и дело переводил на меня взгляд. Я вспомнила Софию в присутствии Карла, её жесты, чувства, отчётливо отражённые на лице. Дождавшись, пока солдат вновь взглянет на меня, поднимаю глаза, сталкиваясь с ним, а затем спешно и смущённно отвожу в сторону. Кажется, именно так делала моя служанка? Жаль, что она не играла. Я вновь прислушалась к ощущениям, проверяя, проявились ли уже признаки отравления, но пока самочувствие мне не изменяло.       В окне показалась знакомая уже базилика, всё такая же хмурая в этой серой погоде. Промелькали торговые лавки и жилые домики. Поездка была недолгой.       — Я вижу церковь. Почти приехали, — тихо, будто сам с собой, проговорил Тренк. Карета действительно остановилась, словно услышав его слова. Карл открыл дверь, и я, не дожидаясь приглашения, спрыгнула с подножки и осмотрелась.       То, что Тренк окрестил церковью, оказалось лишь поднятыми настилами для возведения стен и первыми ярусами колонн: круглый каменный каркас, окружённый грубыми деревянными балками и навесами из парусины. Известь, щебень, доски... И могилы. Строгое, но несуразное кладбище собрало в себе отголоски всевозможных захоронений: серые надгробия с именем и датой, кресты, а где-то попросту деревянные дощечки с выжженными на них крестами. По всей видимости, кладбище было новым, а покоились на нём приезжие и иноверцы.       — Давайте, выгружайте, — скомандовал Карл кучеру на дрогах. Тот, крякнув, спустился и принялся спускать на землю гроб. В помощь ему подошли двое. Погрузили на плечи и понесли к пустующему участочку земли. Я, стараясь не сильно крутить головой, осмотрелась в поисках священника, но кругом были лишь солдаты. Михаэль кивком приказал мне идти вслед за шествием.       — Один не вскопаю, — недовольно просипел кто-то прямо под моим ухом. Вздрогнув, обернулась, натыкаясь на загорелого низкого мужичка в обносках — могильщика, как поняла я. Он смотрел на Тренка, всё почёсывая левое плечо. От мужичка разило табаком и какими-то травами. Я отступила на шаг, натыкаясь на Карла, недовольно поджавшего губы.       — Поможем. Отчего ж не помочь. Выдай лопаты, — спокойно кивнул Тренк, оправляя рукава мундира. Могильщик шумно втянул носом сырой воздух и, недовольно бросив что-то напоследок себе под нос, удалился в сторону церкви. Тренк поднял на меня спокойный рассудительный взгляд. — Попрощаетесь?       — Я... не так хорошо её знала, — проронила я, обдумывая слова солдата. Он мягко усмехнулся, чуть склоняя голову, а затем вздохнул, посмотрев на тёмные тяжёлые облака.       — Из всех здесь присутствующих вы её хотя бы знали. Уважите память умершей? — Тренк говорил тихо и монотонно, с его словами было трудно поспорить. Прошёл к деревянному гробу, небрежно оставленному на земле. Дождавшись, пока я подойду, аккуратно подцепил длинными пальцами грубую ткань, заменяющую саван, открывая мне лицо умершей.       Только сейчас я поняла, что чувствуют люди на похоронах. Моя пустота внутри заполнилась чем-то вязким и леденящим. Маргарита лежала на голых досках. Руки свело, когда я увидела чуть приоткрытые в последнем слове тонкие чернеющие губы. Никогда раньше не приходилось мне стоять над телом в гробу, таким чужим и забытым. Чёрные кудри спадали на покатые плечи, щёки впали. Я помнила их ещё более округлыми и розовыми. Теперь передо мной лежал перетянутый восковой маской череп.       — Как твоё имя?       — Маргарита.       Её руки с по-странному скрюченными, одубевшими пальцами положили на грудь. Маленькая и тонкая, она будто уже превратилась в скелет.       — Я боялась... Боялась! Говорить — плохо!       От гроба пахло сладковатой гнилью. Меня замутило, но я наклонилась чуть ниже, заставляя себя всмотреться в мёртвое лицо. Чуть больше дня назад она говорила. Чувствовала, дышала, плакала и надеялась. А теперь лежит здесь, не заслужившая быть похороненной в родной земле.       — Так лучше оставаться деревянной куклой, меньше бед!       Теперь холод исходил, кажется, от самой Маргариты. Слабый порыв ветра усилил аромат разлагающегося тела, перемешивая его с запахом сырого дерева. Она лежала неподвижно и совершенно не была похожа на спящую. Слегка сведённые к переносице чёрные брови говорили обо всей боли, что девчонка успела пережить за такую короткую и бессмысленную жизнь. Кто любил её? Кто запомнил? Перед смертью она страдала. Наверняка молила о помощи.       Перед глазами пролетели яркой страницей мрачная комната и девушка, корчащаяся на полу от судорог и боли, как та кошка, отравленная отваром. Моё сердце колотилось так сильно, что вдыхать стало совсем тяжело. Нужно было что-то сказать, может, поцеловать или хотя бы дотронуться до руки, но тело не слушалось. Я видела мертвецов. И убивала сама. Но Маргарита, такая спокойная среди серого кладбища рядом с недостроенной церковью, не была похожа ни на одного из них. Голова закружилась, и белое лицо расплылось перед глазами. Я сделала шаг назад, обращая взгляд к низкому небу. И, наконец, услышала звон лопат и хлюпанье выкапываемой земли. Оказалось, что Тренк давно уже оставил меня наедине с Маргаритой и теперь вместе с Михаэлем помогал могильщику с погребальной ямой. Темпельгоф, указывая что-то руками, поддал ногой небольшую горку выкопанной земли. Недалеко остались лишь Карл и второй, неизвестный мне караульщик, молча и бесстрастно разглядывающие погибшую.       Где-то рядом заржали кони, я отступила ещё, отводя взгляд от гроба.       — Эй! Заколотите крышку! — крикнул Михаэль. Могильщик отошёл от ямы, и к дребезжанию лопат вскоре добавился стук молотка, забивающего кованые железные гвозди в грубые доски. Глухой и резкий звук проникал в голову, я закусила губу, осматриваясь, чтобы отвлечься, и вдруг заметила старого офицера. Того самого, который вёз нас с Маргаритой в плен и избил Йоганна. Он следовал ко мне медленной походкой. Кажется, прибыл на кладбище со своими солдатами несколько раньше нашего.       — Вы, кажется, говорили, что по чистейшей случайности связались с почившей, — изучающий взгляд фон Темпельгофа впился в мои глаза. — Ваш шрам не зажил. Как досадно.       Он остановился рядом, задумался, разглядывая ближайшую могилу. Я молчала.       — Слышал, вас хотели отравить? — он снова взглянул на меня. Я коротко кивнула. Чего он хочет? Сначала окресил меня переносчицей холеры, теперь приходит с расспросами.       — Сочувствую. Надеюсь, больше никто не изъявит желания досадить вам... Признаться честно, вы мне симпатичны, фройляйн, — я осталась бесстрастной, но внутри всё заколотилось. Он запамятовал, как с презрением предлагал королю отдать меня под пытки? Или держит за дуру?       — Благодарю вас на добром слове, господин.       — Пока не благодарите. Я мог бы заняться вашим делом, — Темпельгоф сощурился и вдруг протянул мне пергамент. — Возьмите это. Прикажу подать перо и чернила. Напишите всё, что помните от встречи с сардинкой до приезда в Берлин.       — Я... — словно удар молнии. Я похолодела, а в голове прояснилось, как будто только что вынырнула из проруби. Чего он хочет? Зачем ему мой почерк? Я подняла раненую отваром ладонь. — Моя правая рука обожжена и болит, а левой писать не умею.       — Значит, не так вам важна свобода, — он скривил тонкие губы в усмешке, развернулся и так же медленно, словно прогуливаясь, отошёл. Я прикрыла глаза, выдыхая, но сердце не унималось. Что за спектакль мне устраивают день за днём?       Среди всех присутствующих я заметила холодные серые глаза, впившиеся в моё пожизненное клеймо — в шрам. В них отражались обида и усталость. Йоганн. Он выглядел опечаленным и всё ещё несколько бледным. Видимо, последствия «болезни» ещё давали о себе знать. Я вспомнила его пропитанную кровью рубаху, безнадëгу в глазах, полных боли. Нетрудно было понять: Йоганн считает виновницей всех бед меня. И, может, задушил бы сейчас собственными руками.       С громким карканьем, заставившим вздрогнуть, мимо пролетела ворона. Темпельгоф проводил её взглядом и утомлённо вздохнул. Где-то на краю кладбища что-то шевельнулось, и офицер обернулся.       — Ветер начинает бушевать? — проговорил он сам с собой. Я покосилась на Йоганна. Тот прожигал Темпельгофа полным ненависти взглядом. Можно лишь поспорить, кого он теперь ненавидел больше.       Нащупав пальцами цепочку, достала крестик и сжала в ладони. Господи, за что? Нет, не время отчаиваться и не место. Подойдя ближе к почти раскопанной яме, вновь услышала неистовое ржание коней. Михаэль и Тренк одновременно подняли головы, устремляя взгляд куда-то позади меня. Их глаза вдруг расширились. Тренк рванул вперёд, что-то внутри меня сжалось, я, едва успев приподнять подол платья, отскочила в сторону. В полвершке от меня проскакал жеребец, задев руку изрядным крупом, подняв туман пыли. Заднее копыто провалилось в яму, конь взвыл, гневно исходя пеной, неловко изогнулся, выбрался и выбежал к церкви, фыркая и вставая на дыбы, лишь чудом ничего не сломав себе и не затоптав других. Особенно меня. Не отойди я на шаг, жеребец прошёлся бы по мне. И в проклятой яме этой гнили бы мы с Маргаритой вместе...       — В порядке? — воскликнул Тренк, запоздало уводя меня за руку. Я очнулась от оцепенения, глотая ртом пыльный воздух. Что это было? Случайность? Кони пугливы, но всё же...       — Да, — потирая ушибленный локоть, ответила я. К месту сбежались солдаты. Карл и Михаэль, схватив беснующегося коня за поводья, тщетно пытались его успокоить. Темпельгоф и пара неизвестных гвардейцев подошли к Тренку, поглядывая в сторону кареты и дрогов. Темпельгоф побледнел.       — Какой пёс спустил коня?! — он бросил на меня быстрый взгляд, словно это дело моих рук.       — Как жеребец сбежал из упряжки? — рявкнул Тренк, подходя быстрым шагом к окраине кладбища.       — Чёрт его знает! — крикнул в ответ возничий, выглядывая из-за дрогов. Тренк, осмотрев оставшихся коней, махнул рукой, возвращаясь к месту.       — Вот же скотина, — разъярённо пробормотал могильщик, опираясь о лопату и смахивая грязной рукой со лба капли пота.       — Теперь конь. Вы приносите одни несчастья! — выплюнул Карл. Усмирив скотину, он вернулся к месту погребения, тяжело дыша. — Будь на то моя воля, вы давно сидели бы в темнице.       Я выдержала взгляд, ногти впились в ладони. Один из гвардейцев рассмеялся.       — Чтобы в темнице крыша обвалилась? Или потоп какой случился? Отправьте её к Терезии, и все австрийские планы развалятся! — он самодовольно загоготал. Я скосила глаза на паяца.       — На твоём месте я был бы аккуратнее, Ланге, — неожиданно заговорил Йоганн, не отводя от меня враждебного взгляда. Его голос был крайне тих и бесстрастен. — Она умнее, чем кажется.       Ланге умолк и поднял с земли лопату. Всего на мгновение я всмотрелась в серые глаза Йоганна, чувствуя напряжение. И почему-то нарастающее внутри меня упоение. Он злился, возможно, даже ненавидел, но, как ни странно, признал мой ум. Этот жест был приятен. В другой момент я бы посмеялась над озлобленностью мальчишки, но не теперь, когда вся череда событий вдруг превратилась в неустанную круговерть. Может, это он вспугнул коня? Нет, не успел бы.       Йоганн вдруг прошёл вперёд, будто подходя ближе к могиле, но, остановившись возле меня, прошептал так тихо, что я почувствовала его тёплое дыхание:       — Думаешь, тебя не похоронят так же? — я смотрела перед собой, не повернув и головы, словно вовсе не слыша сказанного. Краем глаза заметила, как он усмехнулся. — А может даже глубже.       — Можно опускать! — крикнул могильщик, откладывая молоток. Трое гвардейцев подняли гроб и поднесли к месту погребения.       Йоганн отошёл, старательно наблюдая, как гроб, перетянутый верёвками, опускается, наконец, в сырую землю. Я прикусила изнутри щёки, борясь с наплывшим страхом. Да нет, Йоганн, ты не прав. Я думаю об этом каждую секунду.       — А отпевание? — вырвалось у меня само собой. Темпельгоф фыркнул. Ответом мне послужило молчание, сопровождаемое опусканием гроба в яму. Они даже не пригласили священника, чтобы отправить бедную девчонку в последний путь...       Могильщик недовольно вздохнул и принялся наспех сбрасывать землю, падающую на доски с глухим стуком, ножом режущим сердце. Я стояла, не в силах пошевелиться, а перед глазами то и дело всплывало мёртвое восковое лицо Маргариты. Сами собой придумывались сюжеты её страшной мучительной смерти. Я сжала в руке подол платья, задев ожоги, и те засаднили. Голова закружилась от боли и обиды.       — Ну, всё, — коротко обронил могильщик, забирая лопаты, и быстрым шагом удалился. Я всмотрелась в свежий холмик новой могилки, едва удержавшись, чтобы не поморщиться от презрения ко всем этим малодушным фридриховским псам, бесчеловечно похоронившим беззащитную вдову.       К могиле подошёл Михаэль. Усмехнулся, презрительно вглядываясь в сырую землю, словно хотел разглядеть под ней само тело Маргариты. Сделал ещё один шаг ближе и сплюнул на свежую насыпь. На секунду я перестала слышать, медленно втягивая носом гнилой воздух и стараясь держать лицо.       Ни креста, ни надгробия. Только пустая сырая земля, на которой остался лишь грубый след чужого сапога.       — Может, бросить сюда камень? Чтобы никого не положили сверху этой интриганки.       Тренк в раздумьях поджал губы, согласно кивая, и подволок к насыпи крупный гладкий булыжник, небрежно бросив его у изголовья.       — Всë, не сбежала от справедливости, — вздохнул Тренк, отряхивая руки.       — Пусть гниëт здесь, — озлобленно бросил Михаэль, снова сплюнув на могилу.       Моё тело свело слабой нервной дрожью, за мгновение вдруг стало холодно и зябко, точно в этой сырой и мёртвой земле лежу я. Неуверенная в правильности решения, прохожу к серому безмолвному камню, опускаясь на колени.       — Куда?! — воскликивает кто-то, но отчего-то не решается мне помешать. Я снова остаюсь одна рядом с Маргаритой, не удостоившейся быть похороненной по-христиански. Надолго ли в памяти пруссаков останется её имя?       Задубевшие пальцы опускаю в мягкую землю, разнося горький запах, и замедленно подношу к камню, неловко вырисовывая чёрными комьями единственное, что на нём помещалось:

Тысяча семьсот сорок семь.