Да будут прощены грехи

      Подол нового платья покрылся комьями свежей земли, и теперь меня не покидало чувство, будто какая-то часть Маргариты едет в карете со мной. Причудливыми узорами грязи были измазаны ладони. Наверняка со стороны во мне признали бы крестьянку, возившуюся в поле от зари до зари.       Там, на кладбище, безрассудный порыв заставил меня припасть на колени пред пустой и ненужной могилой. Цифры проклятого года стали моим единственным извинением перед неосмотрительной девчонкой. Была ли я виновна в её гибели? Знал ли кто-то о той ночной вылазке заранее, отчего и принёс отвар? Что-то внутри всё твердило о том, что Маргарита могла быть спасена, хоть каждым деянием и шагала ближе к погибели. Я могла бы покаяться перед королём, рассказать все известия и догадки, и тогда, может быть, тело вдовы погребли бы не в Пруссии. Я испугалась за свою шкуру. Имела ли на это право? Имела. Выбрала себя вместо правды, а что бы она изменила?       Упокой Господь душу рабы твоей Маргариты. И прости ей вся согрешения её вольные и невольные. И даруй ей...       — Эй, ты! — тычок мушкетным прикладом отозвался болью в ноге. Я вздрогнула от неожиданности, отрываясь от разглядывания грязных рук. Йоганн смотрел на меня с неприязнью — как и всегда, когда взгляд его падал вдруг на меня. На мгновение я представила, как бью прикладом его. Как лицо его из озлобленного превращается в напуганное, как по высокому лбу стекает кровь. — Выходи! Русская собака.       И верно, в своих мыслях я не заметила, как мы остановились на площади у королевского дворца. Успокоенная представленной картиной с покалеченным пруссаком, не глядя на него, вышла из опустевшей кареты. Весь обратный путь ехала я в окружении Йоганна, Тренка, Карла и низкого гвардейца-стража. Всё также в необъятной тишине и необъяснимом холоде. Оставшаяся часть солдат следовала за нами так, что можно было услышать топот копыт их упряжки.       — И даруй ей Царство Небесное, — прошептала я, едва размыкая губы и смиренно становясь за Карлом. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.       Скоро я буду в своих покоях. Поставлю свечку. И может, тогда станет легче душе. Не её. Моей.       Двери отворились, и мне стало дурно, когда из-за широких плеч Карла я увидела столпотворение в vestibule, центром чего был сам король, окружённый двумя мирно лежащими на паркете левретками. Едва мы ступили на порог, он бросил на каждого вошедшего короткий взгляд и замер, словно на охоте. Всё происходящее могло быть чем угодно, хоть подготовкой к маршу, но что-то подсказывало: грядёт тяжёлый разговор.       — Ваше величество..? — Тренк прошёл чуть вперёд, с удивлением осматривая присутствующих. Несколько секунд всё было мёртвым. Кажется, даже мухи не посмели бы сейчас побеспокоить королевскую особу, опасаясь расправы. А Фридрих выглядел именно так: напряжённо сведя брови, всё смотрел, смотрел на каждого, кто входит в парадные двери и останавливается, почувствовав неладное.       — Вы сопроводили фройляйн на похороны сардинской шпионки? — голос был несколько охрипшим и тихим. Мои руки будто онемели, а холод перехватил дыхание. Я моргнула, смахивая появившийся перед глазами туман.       — Да, ваше величество, — также тихо и твёрдо ответил Тренк, бросая на меня полный смятения взгляд.       — Молодцы, — медленно кивнул Фридрих, поджав губы. Одно слово — всего одно — заставило волну беспокойства пронзить моё тело насквозь. Я покосилась на Михаэля, стоящего так, что было видно его побледневшее лицо. Глубокое непонимание отражалось в каждой напряжённой черте. Как фаворит, он знал Фрица получше многих. — А... зачем?       — Ваше величество... — произнёс офицер и выжидающе замолк, нервно покусывая губу.       — Я тебя слушаю, Михаэль. Что же ты замолчал? — король скривил губы, не то усмехаясь, не то гневясь.       — Вы отдали приказ отвести русскую на похороны, чтобы преподать ей урок. Мы его выполнили, — он старался держать голос, дрогнувший всего один раз.       — Я дал такой приказ? — губы тронула прохладная улыбка. — Я подошёл, сказал, чтобы пленницу вывели на прогулку через весь Берлин попрощаться с преступницей, а после пусть себе бежит на все четыре стороны?       Vestibule снова погрузился в мёртвую тишину. Было слышно лишь тяжёлое дыхание солдат да скрип сапог переминающегося Карла. Никто не смел отвечать. Я рассеянно опустила глаза, не понимая, опасно ли рассматривать солдатские лица.       — Так, по-вашему?! — одна из левреток вскочила от громкого рявка хозяина, возбуждённо оглядываясь. Я вздрогнула, поднимая глаза. Фридрих сделал несколько шагов вперёд и едва склонил голову набок, глядя теперь на меня.       — Но... нам же поступил ваш приказ... — Тренк прищурил глаза, с подозрением и растерянностью осматривая каждого пруссака.       — Мой дорогой Фридрих, — Фриц повысил голос, поворачиваясь к Тренку. Вторая левретка подбежала к королю и села на нос его чистого сапога, почёсывая серое ухо. — Я что, не помню своих указов?       — Но нам... — вступился Карл, разводя руками, и затих под змеиным взглядом Фрица. Король сделал тяжёлый вдох.       — Вы... сборище идиотов! — полный гнева, почти звериный рык прошёлся по зале, отражаясь от стен как будто бы ещё более громким эхом. Король вновь повернулся ко мне, я затаила дыхание, готовясь к приговору. Умирать не хотелось. — Я удивлён, что она не сбежала! Девка оказалась благоразумнее солдат!       В меня снова вдохнули воздух, и я едва не закашлялась. Успела смиренно опустить голову и тихо выдохнуть.       — Я прошу дозволения разобраться, — Тренк развернулся на пятках и подошёл к королю, полный уверенной готовности. Фриц задумчиво отвёл взгляд в сторону дверей и быстро ответил:       — Хорошо, Тренк. Вы свободны, — король махнул рукой окружавшим его солдатам, и уже через несколько мгновений рядом остались лишь все, кто сопровождал меня на похоронах. Я тихо стояла за спиной у Карла, продолжая наблюдать за накаляющимися обстоятельствами. К чему весь обман? Для чего вывозить меня на кладбище? — Кто первым сделал донесение о приказе?       — О приказе сообщили мне, — голос не был знаком, хоть и глупо было отрицать, что я могла заприметить этого человека на кладбище. Поднять голову и осмотреться было бы слишком нахально.       — Имя?       — Пауль Ланге, — король смерил его рассерженным взглядом.       — Имя того, кто сообщил тебе об этом приказе, Ланге!       — Я... мне слуга передал письмо, вот, за подписью генерала-фельдмаршала, — по всей видимости, он держал его за пазухой, так как вскоре передал королю несколько помятый бумажный лист. Фридрих пробежался по нему напряжённым взглядом и передал Тренку.       — Почерк фон Шверина, — Тренк поджал сухие губы, внимательно всматриваясь в лист.       — Вы хотите мне сказать, что во время серьёзного накала войны с Австрией кто-то рядом со мной решил поиграть в тайного предателя? — измученный, негромкий голос слышался натянутой нитью, готовой вот-вот разорваться. — Подите все вон. Все, кроме пленницы и караульных.       Взгляд короля задержался на Йоганне, продолжавшем стоять недалеко от меня. По лицу пруссака было видно, что он хочет о чём-то сообщить, но никак не решается. Фридрих выжидающе кивнул головой, призывая его к ответу.       — Ваше величество, не связана ли пленная с ложным письмом? Могла сгубить вдову, совершить подлог, дабы выбраться из заточения и связаться с кем-то в открытом месте.       — А ты кого-то видел на кладбище, с кем она могла связаться? — Фридрих подошёл ближе, и теперь я стояла между ними, словно в капкане. Йоганн сглотнул и покосился в сторону. Я всмотрелась туда же, заметив, что Темпельгоф тоже не спешит уходить. Ясно, что сейчас планирует этот маленький пруссак. Убить двух зайцев одновременно. А хватит ли ему на это храбрости?       — Ваше величество, — фельдфебель словно почувствовал, что в сию словесную игру просто необходимо вступить именно сейчас. Он внимательно всмотрелся в моё лицо и продолжил, — простите, что прерываю, но совесть фройляйн действительно не чиста.       — Вы оба продолжите разводить пустую болтовню или предоставите должные доводы? — Фридрих обвёл скучающим взглядом всех нас.       — С тех самых пор, что она поселилась во дворце, стали происходить наинтереснейшие обстоятельства, кои постоянно связаны с ней.       Темпельгоф говорил, всё неотрывно глядя на меня. Растянув губы в едва уловимой, но крайне самодовольной ухмылке. Я покосилась на Йоганна, чей взгляд был, напротив, прикован к фельдфебелю.       — Боюсь, ваше величество, девчонка принесёт ещё много бед своим дурным нравом, — подытожил он. Несправедливость кольцом охватила горло, призывая дать должный ответ, но я сжала зубы. Темпельгоф заметил это, и в глазах его отразилась возросшая сила.       — Я не гувернантка, чтобы думать над должным воспитанием девичьего нрава, Темпельгоф, — отрезал Фридрих.       — Конечно, ваше величество. Но сия фройляйн не оставит попыток бежать, — фельдфебель пожал плечами, а Фриц резко обернулся. С той самой ледяной небрежностью, пугающей сильнее любого крика.       — А они были?       — Да, ваше величество, — размеренный голос словно убаюкивал, втирался в доверие каждой нотой своего звучания. Я расширила глаза, но сумела совладать с собой и лишь нахмурилась. — Она устроила в своих покоях поджог, чтобы всех отвлечь и бежать.       Я открыла рот, чтобы оправдаться, но не успела произнести ни слова.       — Если бы она хотела сбежать, почему не сделала это на кладбище или по дороге? — пренебрежительно скривился Фриц, и я едва не улыбнулась от возросшего вдруг уважения.       — Значит, хотела быстрой смерти. Заодно и нас всех забрать, — Темпельгофу не нужно было лезть за словом в карман. Король не ответил.       — Она ещё по пути сюда пыталась задеть меня саблей, — ногти впились в ладони. Йоганн. Выступил нежданно-негаданно. Полный боли и привычной уже ему злобы, глядел на меня. Я снова при дворе. Снова в клубке змей. — Когда мы бились с разбойниками в лесу, сняла с мертвеца саблю, спряталась за каретой, выжидая.       — Наверняка намеревалась бежать. Значит, есть что скрывать, — вторил теперь Темпельгоф. Я поморщилась, удручённая глупыми нападками.       — Фройляйн? — устало обратился Фридрих.       — Я боялась, что из леса вышли разбойники, и взяла в руки саблю, чтобы защищаться.       — Вам никто не мешает лгать, — Йоганн злился. Пожар в глазах не затухал ни на секунду. Я посмотрела на фельдфебеля: тот оставался словно в стороне, лишь изучая меня пристальным взглядом.       — Айзенхарт прав, лгать вам никто не мешает, — прошептал Фридрих, теперь также проницательно рассматривая моё лицо. Я молча покачала головой. Ежели они всё для себя решили, голыми словами ничего не докажешь. — Однако же, моя благородная армия до сего времени прекрасно справлялась со своими обязанностями. И, как видите, фройляйн Синявина всё ещё здесь. Это всё, что вы хотели сообщить мне? Темпельгоф? Айзенхарт?       Я задумалась. Сердце замерло, в который раз пуская дрожь по моим пальцам. Благородная армия... Фельдфебель-интриган и мстительный солдат. Но кто из них опаснее? Нужно решить! Йоганн ненавидит меня так яростно, но не скрывает этого, а Темпельгоф... Плетёт ли он паутину за моей спиной?       Наверное, я долго смотрела на его хитрые глаза, на омерзительно самодовольную улыбку, которой он одаривал меня каждый раз. Был так насмешлив, пренебрежителен. Глядел в ответ, как разглядывают муравья или какую иную букашку, жизнь которой зависит от одного твоего взмаха башмаком. Дунешь сильнее — и она улетит. Букашку не спасёт её король, не укроет домик из веток и листьев. Она ничто. И я — ничто.       — Не знала, что в благородной армии офицерам позволено избивать своих солдат прутьями за малейшую провинность до полусмерти, а то и до смерти, — тихо проронила я, рассматривая грязный подол своего платья. Гробовое молчание, воцарившееся на несколько мучительно долгих секунд, заставило меня пожалеть о сказанном. Я старалась не смотреть на Темпельгофа, на Йоганна. Не чувствовать их взгляды на себе.       — Мои офицеры? Вы отдаёте себе отчёт в том, что произносите? — голос Фрица звучал, словно молоток, забивающий гвозди в крышку гроба. Я подняла голову. Он вскинул брови и приблизился ко мне. — И кто же?       — Я не знаю ваших офицеров по именам, — не понимаю, насколько удалось мне сохранить ровный тон, потому как пальцы задрожали так, что пришлось завести руки за спину. Фридрих удивлён? Зол? На меня?       — Если вы лжёте... — короля поглощала ярость. Я поборола желание зажмуриться. Он сделал глубокий вдох и совладал с бурей гнева. — Если вам неизвестно: палки и шпицрутены необходимы для дисциплины. В армии невозможно всё решить только... Как вы, русские, это называете? Пряником? Но убийство моих солдат во время наказания — это неприемлемая мера. Обдумайте свои слова, фройляйн. Не стоит играть на моём великодушии.       — Ваше величество, любые праведные удары шпицрутенами имеют свойство заживать. Ваш солдат, — я, не глядя, махнула рукой в сторону Йоганна, — подвергся суровому наказанию пять дней назад с особым остервенением, безжалостностью и кровожадностью.       Темпельгоф молчал, по-видимому, выжидая хода короля. И в рукаве фельдфебеля был туз, который я готова побить, только он не спешил им пользоваться. Фриц хмуро окинул взглядом vestibule, где от былой толпы осталось лишь несколько солдат.       — Сними камзол и рубаху, — скомандовал король. Я, наконец, скосила глаза на Йоганна, с крайним смятением таращащегося на меня. Он помедлил несколько секунд и медленно скинул верхнюю одежду. Я протянула руку, и взгляд пруссака скользнул по моему ожогу.       — Я подержу, господин. Мундиру положено оставаться свежым и отутюженным, — выдавленная улыбка окрасила моё лицо, я видела краем глаза, как одобрительно кивнул Фридрих. Губы Йоганна дрогнули, отражая нежелание, но и он заметил королевский жест, а потому повиновался. Я аккуратно перекинула мундир, разглаживая складки. Солдат шумно выдохнул, крайне медленно стягивая полотняную рубаху. Оголившееся тело его напряглось и теперь подрагивало. Кажется, к нему прилипла ткань, а как только он её одёрнул, послышался тихий треск. Грубо смял тонкими пальцами и прижал к животу, словно не желая, чтобы кто-то увидел на этом белом полотне красные подтёки.       Сердце сжалось в груди, и перед глазами, как наяву, возник тот образ: бледный, изнемождённый солдат, истекающий кровью под дождём у пыльной дороги. Солдат, ударивший меня по лицу.       — Повернись, — ледяной голос короля вернул меня на землю. Йоганн молча развернулся, и я ахнула.       Неровные глубокие борозды, кое-где ещё продолжавшие кровоточить, исполосовали всё, не оставив на широкой спине живой кожи. Местами она словно врастала внутрь, превращаясь в узкие впадины, где рубцы налегали один на другой, будто спаянные огнём. А между лопатками — срослась, словно плохо сшитая ткань. Невозможно было понять, где шрам переходит в попросту засохшие корки крови. Йоганн содрогнулся от волны боли, и я дёрнулась вместе с ним, глотая ртом воздух. С трудом перевела взгляд на Фрица, всё ещё видя перед глазами смесь плоти и крови. Король молчал. В немом недоумении приоткрыв рот, всё осматривая покалеченную спину. На мгновение почудилось, будто я потеряла способность слышать, отмечая тишину, какая была лишь при гневе Фридриха.       — Кто? — прошептал король, вцепляясь пальцами в рукава мундира. Его взгляд прожёг меня насквозь, я нервно дёрнулась, неловко скрывая это под прикосновение к слегка растрепавшимся волосам.       Я видела, как по спине Йоганна пробегает тонкая капля крови.       Слышала, как презрительно фыркает Темпельгоф.       Как тяжело дышит король.       — Он, — коротко отвечаю я, кивая в сторону фельдфебеля.       — Йоганн... Это правда? — в омуте всеобщего молчания слова Фридриха снова разбиваются о стены, пробуждая желание забиться в угол. Солдат шмыгнул носом и обернулся, впиваясь резким взглядом в Темпельгофа.       — Правда, ваше величество, — я никогда не слышала такой его голос. Тихий, осипший, полный отчаяния. Темпельгоф не противился и не спорил. Хитрые глаза сновали по нездорово-бледному лицу Йоганна.       — Темпельгоф? — король не был многословен. А слова были и не нужны.       — Мальчишка бегал по распутным девкам, пока мы везли пленниц, за что и получил, — выплюнул офицер, переполняясь презрением.       — Это неправда, — произнесла я раньше, чем Йоганн успел раскрыть рот. Фельдфебель округлил глаза, поворачивая ко мне своё крайне удивлённое лицо. Мне захотелось рассмеяться.       — Йоганн? — король тщательно всматривался в каждого из нас. В глазах солдата мелькнул страх, но исчез так быстро, что я успела засомневаться в увиденном.       — Это неправда, ваше величество. Я бы не посмел.       — Они оба лгут. Сговорились.       — А доказательства, фельдфебель? — прошипел Фридрих, теряя самообладание. — Покажи мне хоть что-то! Но знаешь, что я вижу сейчас?! Мальчика, истекающего кровью! Мальчика, чья спина стала примером для скотобойни! Ты говорил, что он болен, что в лихорадке? Это твоя лихорадка, Темпельгоф?!       Фридрих перешёл на рык. Его низкий голос проникал в голову, отзываясь страхом. Темпельгоф, как немая рыба, то открывал, то закрывал свой иссохшийся рот. Его переполняла несправедливость. Его. Не меня.       — Эй, вы! — вскричал король, обращаясь к солдатам, расставленным у дверей. Они с тихим ужасом наблюдали за перепалкой, не в силах отвести взгляд от изуродованной спины Йоганна. — Уведите фельдфебеля в Шпандаусскую цитадель.       Солдаты прошли к Темпельгофу. Он, странно мотнув головой, сделал шаг. Один глухой удар каблука о паркет. С таким звуком с доски падают поверженные пешки?       — А теперь поговорим с вами, — Фридрих обратился ко мне, усмиряя тяжёлое дыхание и возвращая лицу холодность. — Вы пройдёте со мной. Одна.       Он махнул рукой двинувшимся стражникам, требуя остаться.       — Но, ваше величество, а вдруг она... — решился один из них, но Фриц смерил его суровым взглядом.       — Ваш король не в силах разобраться с какой-то женщиной? Лучше разберитесь с должным лечением Айзенхарта, — прошипел он и, дав мне знак, прошёл к лестнице. Я, так больше и не взглянув в сторону Йоганна, проследовала за ним, сжимая и разжимая непослушные похолодевшие пальцы. Оставаться наедине с Фридрихом не хотелось. Что будет со мной? Смогу ли я поставить свой разум оплотом его гневу и внимательности? Тысячи лет одиночества предпочла бы минуте с этим деспотом.       После всего произошедшего в зале тишина звенела в ушах и лишь раскаляла напывающий ужас. Теперь всё было спокойно. Слишком.       Мы вошли в небольшой, но просторный кабинет с окнами, выходящими на площадь. В нём ютились бюро, украшенное деревянной мозаикой, застеклённые книжные шкафы и простая мебель для сидения.       Король остановился у одного из шкафов, но не проронил ни слова. Молчала и я, растерянно рассматривая его уставшее лицо и гадая, что меня ждёт. Король не выглядел разъярённым, угрожающим, скорее, крайне разочарованным. Что-то подсказывало, что причиной была не я.       — Будете молчать? — король перешёл на французский, который, кажется, давался ему легче немецкого. Он потёр длинными пальцами переносицу и прикрыл глаза. — Томите в себе идею, что я пригласил вас сюда насладиться тишиной?       — Нет, ваше величество. Прошу меня простить, — надломленно проронила я. Фриц вздохнул и поднял голову, усмиряя, видно, нахлынувшее раздражение.       — Фройляйн Синявина, присядьте, — он резким жестом указал на зелёную banquette с изогнутыми ножками. Я подобрала подол и уместилась согласно приказу. Теперь Фриц смотрел на меня сверху вниз своими голубыми глазами. Что крылось в них сейчас? — Как ни прискорбно сообщать, однако, в отличие от некоторых моих людей, сегодня вы повели себя разумно. Не пытались бежать или чинить неприятности, вопреки, быть может, тому, что о вас говорят. Я умею признавать ошибки, фройляйн. И даю вам возможность рассказать всё, что знаете, самостоятельно, без лишних глаз.       — Благода...       — Обойдёмся без этого, — король поднял руку, останавливая мою речь. Я коротко кивнула, делая запоздалые выводы: Фридрих не терпит пустых разговоров.       — Про то, что обо мне говорят... Думают, я совершила поджог? — спросила я прямо. Король не ответил, лишь продолжил прожигать суровым солдатским взглядом. Я усмехнулась. — Ваше величество, за столь короткую свою жизнь я потеряла многих людей. Несправедливо потеряла. Но поверьте, если бы я хотела отправиться на встречу с ними — выбрала бы способ менее долгий и болезненный, чем сгореть заживо.       Фриц всё молчал, но взгляд его переменился. Словно я наступила на что-то столь болезненное, о чём ему совсем не хотелось вспоминать. Он скользнул по моему шраму, а после вновь всмотрелся в глаза, изучая, лгу я или не лгу.       — Кто ждёт вас дома? — вдруг спросил он и прошёл к окну. Вгляделся в волны облаков, охватившие прибоем небо.       — Матушка-императрица. Я ведь фрейлина великой княгини, — пожала плечами я. Фридрих повернул голову, с удивлением хмуря тёмные брови.       — Я имел в виду не это, — медленно процедил он.       — Я знаю, — ответила шёпотом, невидящим взглядом обводя массивный строгий стол. Кажется, король продолжал смотреть на меня ещё какое-то время. Он ничего не сказал. Но всё понял. — Я проснулась от запаха гари, заметила горящую занавесь и потушила водой из графина. После ко мне зашёл господин Карл — чьё имя мне сообщила служанка, — поинтересоваться причиной дыма. После — господин Михаэль с приказом явиться на похороны сардинской вдовы. По окончании погребения меня вернули во дворец.       — Мне совсем не доставляет радости с вами возиться... — прошептал он, обращаясь куда-то в серую пасмурную даль.       — Поверьте, ваше величество, и я не особенно счастлива находиться пленницей при чужом дворе, — Фридрих не ответил, но в глазах блеснули измотанность и раздражение. Ещё долго сидела я на banquette, рассматривая узоры на паркете, слушала тяжёлое дыхание Фрица, всё стоявшего у окна. Он ничего не говорил, и это досаждало больше любых изречений. Но молчание прервалось.       — Зачем вы заступились за моего солдата? — король вдруг повернулся, устремляя на меня заинтересованный, но недоверчивый взгляд. Я в смятении поджала губы и мотнула головой. — Знаете, почему я поверил вам?       — Потому что я не лгала, и вы это заметили? — король усмехнулся.       — Потому что Темпельгоф сказал, что вы в сговоре с этим мальцом. Но это не так. Вы его злите, любой дурак бы заметил. С чем сие связано?       — Там же, в лесу, перед тем, как его выпороли, мальчишка дал мне пощёчину. Так, что я упала наземь, — я поправила крестик на груди и всмотрелась в гладкую ткань banquette. — За то, что приняла его за разбойника, ударила саблей, но промахнулась.       — И в чём ваш резон? — я подняла глаза, встречаясь с его. Он смотрел на меня грозным ястребом, возвышающимся на скале над своими рабами-мышами. Находиться с ним в одной комнате было тоскливо и даже боязно. За все дни, что навалились на меня тяжёлым грузом обстоятельств, каждую секунду бороться не хватало сил.       — Я всего лишь хотела справедливости. Одна пощёчина не стоит жизни человека, — говорить ложь, глядя в глаза, было не сложно. Все лгут.       — И вы решили, что ваш порыв сможет всех спасти? Он ведь ударил вас.       — Гнев, если его не сдержать, нередко наносит нам больше вреда, чем то оскорбление, которое его вызвало.       — Луций Сенека? — король вздохнул, опустив голову, поправил треуголку и сел, наконец, на кресло подле меня. — Всегда апеллируете к книгам?       — Мой отец приучил меня к этому.       — А мой за чтение лишил меня титула... — я поперхнулась, совершенно не готовая к такой правде. Фридрих странно усмехнулся, наблюдая за моим крайним изумлением. — Я не знаю, через что вы прошли, но теперь, когда вы сидите одна, совершенно беспомощная, но продолжаете и продолжаете бороться, мне кажется, неизвестно о вас слишком многое.       — Это намёк на то, что я связана с вдовой не только нелепой случайностью? — спросила я прямо. Он откинулся на спинку кресла и прищурился, словно заглядывая внутрь моих мыслей и помыслов.       — Фройляйн, я не хочу сажать вас в крепость, — болезненная улыбка не сходила с его лица, он смотрел в одну точку, растягивая слова, словно тщательно обдумывая каждое из них. — Я знаю, что это такое. Но мне придётся, если вы дадите хоть один повод. Я не простил вам слухов о вылазке, не стоит обманываться. Однако же...       Король снова замолчал. За окном темнело от надвигавшихся дождевых туч, и комната погрузилась в серую дымку, какая бывает по вечерам при погасших свечах. Один вид её придавал нашему разговору мрака и холода. Я почти не дышала, подалась вперёд, чувствуя, как сердце забилось чаще.       — Кажется, мне лгут все, фройляйн. И есть предатели страшнее пленной русской женщины.