В ладонях твоих вселенная таится.

Данил всегда знал лишь одно: хочешь чего-то — добивайся, сияй, рви всех, кто мешает, и иди уверенным шагом вперёд, с улыбкой на лице забирая желаемое. И плевать он хотел на то, что вокруг него в последнее время слишком много тех, кто готов преподносить всё на красивом блюдце, глаза бездумно закрывая на любые претензии. Ему хочется всего добиться самому, без чьей либо помощи, чтобы гордиться нужно было заранее. Но когда он встречает Мирослава, о других забывает мгновенно. Они безумно сближаются ещё в Академии, раскрепощая друг друга и не могут начать день без чужого сообщения. Когда их берут в основу счастливый комок адреналина из горла не вылазит ещё около полугода, и если у Дани нет проблемы это показать, рассказать и вечной улыбкой на лице поставить точку, у Миры всё в трижды сложнее. Высокий уровень — огромные нервы. Профессиональные игры — поток вечного стресса по венам вместо крови. Главные претенденты на победу — взрыв, который перемешивает все эмоции. И Мирославу эта собственная эмоциональность не нравится. Себя губить — другим прокладывать путь к успеху. Мирослав относительно стабилен, его мрачное лицо без эмоций стабильнее в разы. Выход на высшие турниры принёс всемирную славу, тысячи заголовков, оживление комьюнити и совершенно новых серьёзных соперников для игроков. Для Данила выход принёс гораздо больше, чем всё перечисленное сверху. Все источники и соцсети буквально кишили новостями, в которых первым словом стоял лишь один никнейм: Donk. И Мирослав смотрел, следил, надзирал, надеялся, что совсем ещё юного парня это на дно не утянет и не сломит. Но, как оказалось, сломить такого молодого, совсем ещё сиплого и хрупкого Данила было сложнее в разы. На его тонкие, словно хрустальные плечи валились и валились сложности, но то, как он с гордо поднятой головой отвечал на любые переживания, выбивало весь кислород у Миры мгновенно: — Хочешь чего-то добиться — забери, а мнение остальных меня волнует не так сильно. — отвечал совсем привычно, плечами пожимая. Мирослав не спорил. Никогда. Дальше турниры идут уже как что-то привычное и нужное, как то, без чего жить сложнее. Их постоянно селят вместе, рутина внезапно становится общей и ранее нужные вопросы по типу: — Дань, ты во сколько обычно в душ ходишь? Мне нужно понимать, на какое время ставить тренировки. *** — Мирослав, какой чай ты любишь? Мне нужно знать, чтобы не обделять тебя... *** — Дань, не могу говорить по телефону, занят сейчас, давай потом перезвоню? — и раньше с того конца трубки слышались скомканные извинения, а после куча нецензурной брани, потому что он всё ещё не сбросил звонок. Но сейчас же после слов "не могу сейчас", слышатся лишь громкие гудки, оповещая о том, что Данил понимает всё с половины незаконченной фразы. И вовсе становятся не нужны. Они привыкают к друг другу, быстрее чем когда-либо. И Данил, наверное, сам не понимает, когда и как появляется тягучее приторное чувство в груди, когда он видит Мирослава. Когда после тяжёлого изнурительного дня юноша с прикрытыми глазами восстанавливает силы лежа на диване, у Дани из ниоткуда появляется безумное желание упасть на него сверху, уснуть крепким сном, перед этим желательно уткнуться носом в шею и зарыться тонкими пальцами в чуть видные кудри. Не понимает и что делать с горящем чувством под рёбрами, когда Мир совсем привычно отбивает ему кулачок или удосуживается обнять после очередного выигрыша над командой. В такие моменты Дане отчётливо кажется, что земля под ногами проваливается, а его тело медленно и постепенно становится ватным до состояния слякоти. Это странно. Это по-новому. Смешным всё перестаёт казаться, когда Данил садится и думает. Остаётся один на один со своими мыслями, без наушников, без кого-либо рядом, остаётся один. Окно открыто нараспашку, ледяной ветер давно пробил на вечные мурашки, а легкая домашняя футболка с растянутым горлом совсем не спасает. Тонкие мускатные волосы развивают потоки морозного воздуха, ведь за окном — март, весна по ощущениям совсем не скоро. Улица оживлённая, обычная, такая как и всегда — шумная, весёлая и по-ночному мягкая, Данил ёжится сильнее. Себя руками обнимает, дотрагиваясь ледяными подушечками пальцев до оголенного горла, обводит линию челюсти с глазами прикрытыми вспоминая, как его точно так же трогал Мирослав. Гладил вскользь, пальцами такими же ледяными касался совсем невесомо, словно и вовсе не дотрагивался, когда в порыве ласки обнимал его в отеле. И Даня думает-думает-думает. С мысли очевидной не сбиваясь. Она одна бьёт, словно барабанный звон по черепу, заставляя мурашки пробежаться за ухом. Щелчок пальцев, дрожащие ресницы, удар под рёбра и мгновенное осознание. Щелчок. Распахнутые в шоке глаза. Дыхание рвущееся от одного только шепота. Ему, Господи, нравится Мирослав. Даня рот резко закрывает рукой, а второй сильнее до побелевших костяшек вцепляется в подоконник. И, наверное, сказать "нравится" абсолютно неправильно, потому что он влюблён самой молчаливой и горькой любовью. Он влюбился в самого молчаливого парня с самой горькой судьбой. Как же, сука, страшно. *** Даня план действий продумывает за секунды, не сомневается даже, но ошибиться тоже не боится. Расходится со своими же принципами и понимает, что такое "влюбиться" слишком рано. План расписан. Точки поставлены. Остаётся только действовать. Пропасть между нами — десять шагов. Я готов сделать все десять, но сделаешь ли хоть один ты? Пропасть между нами — вечность. Готов ли ты терпеть меня столько? Данил делает первый шаг. Неуверенный, хрупкий, сложный, но делает. И задерживает привычное рукопожатие на пару секунд дольше, чем обычно. Своих же действий пугается, но руку не убирает. Взгляд нечитаемый на себе ловит и мгновенно впадает в ступор, блеск льдин в чужих янтарных глазах наблюдая. Мирослав на него смотрит — изучает. Дане кажется, что в глазах его есть что-то, что убьёт когда-то и его в точности до действий. Руки расцепляются также быстро, как и встретились — Мир идёт дальше, у Данила внутри что-то трещит и рушится со звуком оглушительным. И вот какая это эмоция, м? Даня мысленно Мирослава молит о каких-то действиях, хотя бы о словах. Буквально пару слов, пожалуйста, и земля перестанет уходить из-под ног. На ладони пламенем горит след чужой огромной руки, Даня нервно жмёт плечами. Не ясно. Ладно. Хорошо. Допустим. Лучше так, чем никак. Лучше вечная тишина в ответ, чем слова осуждения. Господи. Данил делает второй шаг. Страшный, мелкий, совсем глупый, но делает, смелостью свои действия назвать боится. И молча на обеде пихает Мирославу какой-то батончик с мюслями, потому что сам якобы наелся. Когда пальцы их соприкасаются, он отчётливо чувствует, как искры тока бегут по ним. Мир на него вновь смотрит вопросительно, гладит руку большим пальцем совсем вскользь, но умудряется даже улыбнуться, ответить слишком тихо: — Спасибо, — и посмотреть на чужие губы так, что сердце пропускает парочку ударов точно. Потом таскает этот батончик весь день в излюбленной чёрной куртке, а под вечер сидя в практисе, съедает на глазах у всех. И, казалось бы, что такого? Никто даже внимания должного не обратил, но у Дани за это мгновение ладошки вспотели так, что пришлось их неуклюже вытирать о заношенную ткань джинс на бёдрах. Томный взгляд Мирослава в этот момент он не заметил. Либо же попытался не заметить. Так, ну, уже лучше... Продолжаем? Господи, не убей себя, ради всего святого. Что, какие опасения? Мы это уже прошли, идём дальше. Данил делает третий шаг. Смелый, резвый и, наверное, даже задорный, срываясь с места. И когда узнаёт, что Мир приболел после матча, первый несётся в его комнату, на все нервные вопросы организации махая рукой. Сидит всю ночь рядом, на все упреки также лишь тихо закрывает тёмно-карие глаза, в ладони чужие складывая таблетки одну за другой. Гладит по коротким жестким кудрям, когда парень во сне дурном слишком сильно ворочается и смотрит совсем жалобно, стараясь влагу с собственных глаз смахнуть. Прикладывает прохладные ладони ко лбу и щекам, одним движением пальцев разглаживает хмурые брови. Одной рукой на широкой груди успокаивает сбитое дыхание и шепчет о том, что ещё рано, когда Мира охрипшим до страшного голосом спрашивает время: — Сколько времени? — сипит по-страшному, чужую руку на своей груди накрывает, стараясь её тепло перенять. Ластится словно брошенный бездомный кот, которому ласку заполучить важнее всего в жизни. Даня мгновенно к нему подлетает, на кровати проезжается и гладить тяжело вздымающуюся грудь не перестаёт. Вторую руку на лоб кладёт нежно, почти невесомо, с температуры чужого тела охая. — Рано ещё, Мир... Рано. — брови сами по себе встают наподобие крыши домика. — Спи, ещё можно... — А ты? — он на подушке удобнее ложиться на бок, чужую руку к себе непроизвольно прижимая ближе, обнимает совсем искренне. Смотрит на Даню по-щенячи, глаза у него блестят и непонятно, от влаги или же от температуры. — А я тебя охраняю. — теплый смех заполняет комнату за мгновение, им обоим становится лучше в разы. — Дань, ложись спать тоже, пожалуйста, — шепчет совсем нежно, пальцами непроизвольно поглаживая запястье чужое. — Мирослав... — Нет, я даже слушать не буду, ложись, — и он обнимает его второй рукой. Легко, мягко, но тянет на себя сильнее. Утыкается носом в яремную впадину, слегка ведёт вверх, запахом чужим надышаться не может. Крышковец пальцы путает в его кудрях, глаза распахивает и дышит через раз, чувствуя мурашки, что бегут целыми кучками вдоль спины. Дане такое поведение Мирослава непривычно до ужаса, ведь парень сколько себя помнит тактильность не очень любил. Или не хотел любить. А сейчас сам ближе жмется и на малейшие негодования, брови свои вечно хмурые лишь сильнее напрягает. Температура играет с Миром в злую шутку. Вау, да это прогрессом назвать тяжело, это целый переворот! Окей, играем дальше. И так... Данил делает четвёртый шаг. Ранимый, осторожный и одновременно с этим капризный. И после проигранной карты со слезами на глазах кутается в объятиях Мирослава, попутно одним ухом слушая Сергея. Всё это — абсурд, и Даня, наверное, даже не пытается слушать наставления тренера. Всё, что его беспокоит сейчас — широкие ладони Мирослава, что так правильно лежат на его плечах и пояснице. На них никто не косится, на них сейчас всем абсолютно всё равно. Всех волнует турнир, остаток матча и личная статистика, кареглазого мальчишку волнует лишь крепкая спина Миры, которую обхватывать своими тонкими ладонями безумно приятно. Плахотя ему не слова ни сказал, когда он резко полез обниматься, ни сказал и после, когда все пятнадцать минут буквально баюкал его. Мир молчит опять. Нервы Данила тянутся словно резина. После этого он почему-то стал играть гораздо-гораздо лучше. Даже так. Мирослав, а мы и дальше будем играть в молчанку? Как смешно то. Ладно, допустим. Продолжим? Данил делает пятый шаг. Уверенный, привычный, совсем легкий, но делает. И в автобусе садится всегда к Миру, чтобы после удачного выступления сладко уснуть на его плече. Закономерность или чья-то очевидная наглость — не понятно, но для Дани лишь важен глубокий вздох Мирослава, когда он ложится на него вновь. Мир моментально расслабляется и сам слегка наклоняется, чтобы юноше было удобнее. Один раз даже мягко закидывает руку на чужие плечи, накрывает сустав полностью и буквально заставляет упасть себе на грудь. Дышит равномерно, засматривается в окно, порой взглядом обводя мягкие черты чужого, ещё совсем юного лица. Крышковец совсем по-детски подкладывает ладонь под щёку, мирно вздыхает, неосознанно сжимается и жмется ближе, носом утыкаясь в острую ключицу. Тепло. И Мир чуть удивленно глаза прикрывает на это, но гладить по всей руке перестаёт, просовывая ладонь под неё, на рёбрах плотно укладывая. Комфортно. На них никто внимания опять же не обращает, задние ряды автобуса — личная атмосфера. Её рушить — себе хуже делать, поэтому всепоглощающая тишина аж пищит в ушах. Вакуум. Это приятно, это нежно. Это так, как очень давно хотел Даня. Мирослав — спокойствие. Он для Дани личный спасательный круг. Через время обоим проснуться придется. И этот момент окажется не менее сказочным. — Дань, просыпайся, мы подъезжаем уже, — нежно гладит его по боку и на ухо шепчет, губами почти-почти касаясь. Мурашки толпой бегут по спине до затылка. — М? — игра в дурочкá — это вообще самое любимое и профессиональное, что в таких ситуациях умеет Даня. Как же всё привычно. — Чего, Мир? — — Открой глаза, пожалуйста. — упрямый тон даже старательно скрыть не получается и якобы спящий парень лишь тихо хихикает на весь этот абсурд. Светит ямочками на щеках и приоткрывает один глаз, щурясь от яркого закатного солнца. — Ты внатуре идиот, Дань. Не спал же ты, что развалился на мне тогда? — Ты тёплый и удобный, я прекрасно подремал! — тыкает нагло пальцем в чужой нос, смехом собственным заливаясь. — Это просто замечательно! Ну а теперь, будь добр, слезь с меня и пойдем уже на выход! — улыбается, но встать всё же заставляет. Ухмылку и насмешливый взгляд Бориса никто, почему-то, не заметил. Мирослав, родной, это можно считать как самый огромный намек, который ты только делал? Да? Нет? Опять тишина... Как знаешь, а мы продолжим. Данил делает шестой шаг. Неожиданный, непозволительный, ни капли не робкий. И позволяет себе смотреть на Миру дольше чем нужно и можно. Плюёт на десятки камер, зрителей и мнение людей, только чтобы смотреть на столь острый и аккуратный профиль Плахоти всегда. Это завораживает. — Мирослав, блять. Я твоей линией челюсти торты резал, чë такая острая-то? — тыча телефоном с открытой на нем фотографией парня с турнира, парирует Крышковец и возмущенно откидывается обратно на диван. Смех Мирослава услышать безумно необычно. Но как же, Господи, приятно. — Дань, ты как до этого додумался вообще? — Ещё скажи, что я не прав... — ответом служит мягкая ладонь на голове, волосы расчесывая. Данил млеет мгновенно. Без лишних слов, мы просто наступим на те же грабли и молча продолжим. Вау. Данил делает седьмой шаг. Резвый, практичный, смелый до чертиков. И на отпуске всегда пишет ему первый, с надеждой и без предлагает сыграть всегда. Радуется, словно самый счастливый человек на планете, когда Мир без особого сопротивления соглашается и улыбку с лица не стягивает до самого конца. Постоянно ругается, что Мир даёт мало информации, упрекает его, а сам ухмылку хитрую даже спрятать не может. На самом же деле просто хочет слушать его уставший после тренировок голос постоянно. Пытается все раны душевные до переломов костей залечить, исправить и слушает-слушает-слушает его. Как шарманку на повторе запуская. Иногда стримить без камеры очень и очень здорово. Дань, живи, дыши. Продолжай добиваться и мы продолжим с тобой же. Данил делает восьмой шаг. Уставший, долгий, совсем убитый. И умоляет организаторов поселить его в одной комнате с Мирославом, обособляя это обычной привязанность, что осталась ещё с академии. Они вечно говорят о жеребьёвке, что не от них это зависит, но терпят каждый раз. Данил неосознанно обижается. — Мирослав, мы на завтрак опаздываем, просыпайся! — юноша за плечи его трясёт, по кровати матая туда-сюда. — Ну значит опоздаем... — мычит он, глаза стараясь от пелены сна оттереть. — Бля, ну Мирик! Значит и спи дальше, я пойду без тебя... — обиженно кидает Даня, переставая мучить сонного соседа. — Данил! Ладно-ладно, дай мне две минуты... Зато вместе, да, Дань? Хочешь ещё продолжать? Ты невыносим... Продолжаем. Данил делает девятый шаг. Горький, до страшного обидный, совсем неподходящий. И одним густым вечером приходит к Мирославу в комнату, с мокрыми глазами и дрожащими до ужаса руками, потому что идти куда-то ещё — нельзя. — Данëк, что же ты не спишь, м? — шепчет в тишину коридора, ладонь аккуратно укладывая на чужом затылке. Чувствует всем телом, как парень дрожит, как он потихоньку теряет связь с миром и разрушается внутри. Смерть. — Ми-ир, мы же так отыграли из-за меня, я испортил абсолютно всё... Ребёнок. Выдыхает мерно. Волнуется. — Дань, пойдем, пойдем ляжем, — гладит по голове, руку спускает на плечи и помогает пройти в номер, за талию придерживая. У юноши ноги подкашиваются сразу, он глухо охает, телом падает на Мирослава, пальцы сжимая сильнее на его кофте. Мирослав — последняя надежда. Он для Дани свет в кромешной тьме. — Я с тобой, слышишь? Ты молодец, молодец, Дань. Тишина заглушит все слёзы в ту ночь. — Мирик, спасибо тебе... Боль. Ужас. Счёт заканчивается, а понятного — ничего. Господи... Данил не успевает сделать десятый шаг и словно с вышки падает в рыхлый сугроб из самобичевания и слёз горечи, задыхаясь в апатии и панике каждый Божий вечер. Потому что взаимности — нет, и быть не может. И это ощущается по-новому, странно, открыто. У того самого окна, стоя у которого стало ясно всё, он начинает проводить гораздо больше времени. Только теперь он не дышит грудью полной, не заламывает пальцы от нервов и не хочет спрятаться от осознания. Теперь голова лежит на ладонях постоянно, слезы пряча в сгибе локтя. Теперь трясёт здесь не от холода улицы, а мороза безумного исходящего от человека, который лишь вечно спрашивал и спрашивал, что же случилось. Успокаивал, изматывал своим непривычным любопытством. А Данил молчал. Отмахивался и совсем не заметил, как они быстро поменялись ролями. Мгновение — жизнь. Разность — привычка. Любовь — смерть. По щеке катится первая слеза. Но шагов ведь девять, где же ещё один? Десятый происходит совсем неожиданно и Мирослав влетает в него сразу за все десять, буквально валя с ног. Шаг, длинною в чужую жизнь. Всё происходит очень быстро и непривычно. Казалось бы, глубокая ночь, поедающая до костей, неудачные хлопья снега в конце марта и бесконечный поток мыслей, что в голове путаются и мешаются, что здесь может быть хорошего? Как из этой непроглядной тьмы выбраться хоть на мгновение? Данил не знал, Мирослав действовал. Тёмный, совсем тихий и спокойный холл ночью более приятен в трижды. Даня не знает, почему он именно тут, здесь просто дышать на капельку легче. Панорамные окна, сквозняк, тихо жужжащий кондиционер где-то вдалеке и одинокий парень на диване, до которого прикоснуться было страшно. Его, наверное, потеряли ещё давно, сейчас об этом думать не хочется. Крышковец закрылся в себе до ужаса, играть стал хуже, перестал высыпаться, на любые вопросы о состоянии отмахивался и чуть ли не ядом плевался. Не хотел он так, но жизнь играет с ним в абсолютно смертельную шутку. — Почему всё так? — локти на ногах дрожат, вес собственной головы на ладонях не выдерживая. Отчаяние. — Почему именно я? — шёпот, тишину разбивающий на осколки стекла. Тяжко. Размеренные шаги около входа он не слышит, но слишком отчётливо чувствует присутствие кого-то рядом. Страшно, блять. Теплая ладонь на плече ощущается совсем правильно, но прикосновение — удар током. Данил знает кто это. — Дань... — Мирослав, уйди, — рычит в ответ он, перебивая наглухо. Дёргает плечом, скидывая руку чужую. — Нам не о чем говорить. Плахотя губы поджимает, присаживается рядом совсем тихо, почти неосознанно. От него жаром веет за километр. — Нам есть о чём поговорить, — привычно кладёт ладонь на чужую спину, полностью накрывая. — Просто ты слишком упрямый. — Не трогай меня, — цедит сквозь зубы, ладонями сильнее на глаза до ярких пятен давит. — А раньше ты первый лез обниматься... Дышит грустно, говорит в пустоту. Мирослав ведь тоже не железный. — Знаешь, Дань, я никогда в полной мере не пойму, что с тобой, но... — он делает глубокий вздох, глаза в пол уводя. — Но я бы очень сильно хотел знать, что же с тобой такое. Я хочу, чтобы ты улыбался опять. Щелчок. Осознание, как солёная карамель между рёбер. — Мирослав, сейчас вот только честно, ты нахуя со мной вообще возишься? Тебе правда делать нечего или ты в героя играешь? — резко подрывает голову, волосы назад зачесывает и дышит громко через нос. Мир на него смотрит строго, почти насмешливо, Даня теряется окончательно. Поджимает ноги, закусывает щеку изнутри и вновь глаза закрывает, ну не может он так просто смотреть на него. Данил тонет с горлом в блеске чужого янтаря. Но Мирослав... Улыбается? И Улыбается дóбро, поднимает брови, даже ровный рядок зубов оголяет. Какая это эмоция, простите? — Дань, — кладёт руку на щёку, большим пальцем поглаживает. — Мы оба идиоты конченные. И целует в краешек губ. Взрыв, словно взорванная звезда. Словно вселенная, растекающаяся по небытию. Десятый шаг получается очень и очень твёрдым. Данил замирает, неосознанно кладёт свои руки на крепкие запястья и смотрит абсолютно ошарашенно. У Мирослава в глазах вселенская любовь и нераскрытое счастье, Даня не может держать дыхание прямым. — Сделай так ещё раз, — шепчет прямо в губы, да так, чтобы услышал исключительно Мирослав. Мир целует его вновь. Полноценно, с напором, совсем нежно и так безумно правильно, что у Дани бегут мурашки поперёк позвоночника. Юноша вплетает одну руку в чужие короткие волосы, пальцами зарывается и жмется как можно ближе. Он ведь мечтал. Аффект осознания проходит очень скоро. — Мир... Поцелуй выходит смазанным, смешным, но безумно важным для них обоих. Поцелуй — шаг. Шаг размером в пропасть. — Я люблю тебя, Дань, пиздец как. Звонкий смех застывает в ушах Мирослава на несколько секунд дольше. — Ты бы только знал, как я люблю... — Я знаю. И знал всё это время. — он хило жмёт плечами, ближе подтягивая парня. — И всё время молчал?! Боже, Мирослав... Тихий смех Плахоти звучит усладой для ушей. — Пошли спать. Пора лечить твою голову бессонную. — тихий скрип дивана — последнее, что услышит сегодня холл. А вот их номер будет каждый день ловить десятки, если не сотни слов любви и благодарности, что от стен будут отскакивать и под кожу лезть. Неважно сколько шагов сделаете вы, нужный человек всегда найдет вас и вы это отчётливо поймёте, просто поверьте мне. У них всё точно будет прекрасно, можете даже не переживать.