Этюды на двоих

Ризли медленно покачивался в кресле, держа в руках кружку с горячим чаем. Аромат черного чая с легкой цитрусовой ноткой наполнял комнату, смешиваясь с приглушенным шипением кассетного магнитофона. Лента внутри устройства шуршала, воспроизводя знакомую до дрожи мелодию. Это был он. Где-то в старом зале, под светом прожекторов, этот же звук рождался под его пальцами. Сейчас музыка звучала приглушённо, с лёгким шипением времени, но всё равно живая. Ризли закрыл глаза. И вот он снова там. Сцена. Его руки зависают над клавишами, а в груди разливается знакомая дрожь — не страх, а предвкушение. Он касается инструмента — и первые звуки выплывают в тишину, осторожные, робкие. Постепенно движения становятся увереннее. Музыка растёт, разрастается, заполняет собой всё пространство. Ризли не просто играет — он рассказывает. О страхах, о радости, о чём-то невыразимо личном. В какой-то момент он уже не замечает себя, не думает о зале — есть только звук, чистый и яркий. А потом… Щелчок. Кассета доиграла до конца. Ризли медленно открывает глаза, делает глоток уже остывшего чая и улыбкой проводит взглядом старую ленту. В груди остается теплое, ностальгическое послевкусие. Он ставит кассету на повтор. --- Нёвиллет снимает плёнку с нового холста и ставит его на мольберт. Он делает шаг назад, опускается на край кровати и долго смотрит на пустую поверхность. Чистый холст — он всегда вызывал волнение, но в последнее время это волнение сменилось чем-то другим. Страхом. Парень встаёт, начинает мерить комнату шагами, перекатывая в пальцах девственно чистую кисточку. В голове роятся идеи, но стоит подойти ближе, как они исчезают, оставляя пустоту. Он делает шаг вперёд, затем снова отступает. — Почему этот страх вернулся?.. Нёвиллет бросает кисть на стол и проводит пальцами по вискам. Может, начать с наброска? Карандаш — не так страшно. Он берёт его, подносит к холсту, но в этот момент... --- Ризли устало провёл рукой по лицу, закрывая глаза. Звук сменился помехами, а после исчез. Комната погрузилась в тишину, но внутри него словно продолжала звучать несостоявшаяся часть мелодии. Только теперь она звучала иначе — прерывисто, глухо, с горькими нотами воспоминаний. Авария. Мелькание фар. Скрежет металла. Удар. Боль, переходящая в оглушающую пустоту. Потом больничная палата, стерильный запах антисептиков, чужие голоса. И осознание — правой руки больше нет. Ризли сжал левую ладонь в кулак, будто мог вернуть контроль над потерянной частью себя. Он бросил взгляд на пианино. Оно стояло в углу, покрытое лёгким слоем пыли, как реликвия из другой жизни. В той жизни его пальцы без устали бегали по клавишам, а теперь… Ему всегда казалось, что инструмент ждёт его — терпеливо, без упрёков. Но каждый раз, когда он смотрел на клавиши, его охватывало удушающее чувство невозможности. Раньше он мог играть часами, растворяясь в музыке. Конечно, работа не всегда позволяла проводить за инструментом столько времени, сколько хотелось, но после смены он всегда находил способ коснуться клавиш, пусть даже на несколько минут. Ему говорили, что можно научиться играть левой. Что есть техники, адаптации, что талант не пропадает, если продолжать искать пути. Но он не мог. Каждый раз, когда он садился перед клавишами, его охватывало странное чувство — не только утраты, но и предательства. Как будто музыка принадлежала тому, прежнему Ризли, а он теперь — просто человек без руки, пытающийся выдать себя за кого-то другого. Он научился жить с потерей, адаптировался, нашёл другую работу. Люди говорили, что он справляется. Но никто не знал, что в глубине души он так и не смирился. Ризли опустил взгляд. На коленях всё ещё лежала старая грамота, которая вызывала болезненное чувство ностальгии. Пальцы вновь скользнули по выцветшим буквам. В груди разлилось странное ощущение — не тоска, а что-то другое. Желание. Желание снова почувствовать себя живым, полноценным. Он снова попробовал включить магнитофон, но его упрямство не давало результата. Возможно, со второй конечностью Ризли мог бы починить его. --- Из соседней комнаты раздаётся музыка. Резкий звук нарушает тишину, в которой он привык работать. Он вздрагивает, рука дёргается. Нёвиллет смотрел на грубую, неровную линию на холсте, будто на порез на тонкой ткани. Она не должна была быть такой. В его воображении всё было иначе: четко, сдержанно, идеально. Но рука дрогнула, и теперь перед ним была лишь ошибка. Он медленно опустил карандаш, взгляд бегал между линией и пустотой вокруг неё. "Испорчено", — мелькнула первая мысль. Всё снова возвращается к одному – к разочарованию. Из другой комнаты донеслась музыка. Вначале — плавные, спокойные ноты. Но затем мелодия резко изменилась: внезапный всплеск, мощный, почти агрессивный. Это были помехи. Такая "мелодия" ударила его по нервам, заставила напрячься. Рука сама собой сжалась в кулак. От гнева ли? Или от чувства, которое он не мог выразить словами? Ему нужно работать. Ни музыки, ни искусства. Только порядок. Нёвиллет отодвинул мольберт, развернулся к столу. И не заметил, как в груди снова поселилась пустота. Музыка прекратилась. Тишина, которую он так любил, стала давящей. Он ещё раз посмотрел на испорченный холст и накрыл его тканью.