Барышня

«Научи меня радоваться лишь только от того, что ты есть на свете,

научи меня плакать, едва заметив слезинку в твоих глазах,

научи меня умирать от одной только мысли, что тебя могло у меня не быть»

Всю ночь Динка не могла уснуть. Поправляла одеяло, укрывала покрывшееся мурашками Светино плечо. Утыкалась носом в Светины лопатки, когда та поворачивалась к ней спиной и дышала, глубоко, пытаясь заполнить все свои лёгкие её запахом. Когда стало светать, Динка, подложив под щёку руку, приподнялась на подушке повыше и просто любовалась спящей любимой, пребывая в таком блаженном состоянии, в котором не была уже многие годы. За окном совсем уже рассвело и Динка тихонько, чтобы не разбудить Свету и не скрипнуть пружинами старой кровати, встала и на цыпочках направилась к двери. — Не уходи, Динечка, — осипшим голосом прошептала Света, увидев, что Динка собирается уходить. — Светуль, мне нужно на работу. А ты сегодня не работаешь? — Да я тоже сегодня работаю, забыла совсем, выходной же был вчера. Динечка, я сейчас воды накипячу, у меня хлеб есть, сахар, позавтракай хотя бы. Или времени нет совсем? — Света вскочила с кровати, огладив помявшееся за ночь платье. — Немножко есть времени. Я хотела ещё к соседке своей забежать, а то волнуется, наверное. Сутки ж целые меня не было. А ей нельзя волноваться, старенькая совсем, сердце больное. Представляешь, раньше весь этот дом ей принадлежал, а теперь только две комнаты. Родных у неё совсем никого не осталось. А мы с ней сдружились, она меня опекает, а я её. Так вот и выживали до вчерашнего дня, цепляясь друг за дружку, — Динка смутилась. Выходило, будто бы она хотела сбежать, не сказав ни слова. — Дина, а ты где работаешь? Я ж ничего совсем про тебя не знаю, как, впрочем, и ты про меня. Как же это я вчера уснула? От переживаний, верно, сон меня сморил. Даже не поговорили совсем, — Света подошла ближе, сомкнула руки вокруг Динкиной талии и уткнулась носом в плечо. — В детском приюте. На проспекте Володарского. Раньше Литейный был, многие и теперь его так называют. Я путалась поначалу со всеми этими переименованиями. Плохо знаю город, не привыкну никак. Это в Москве каждый уголок был знаком. Скучаю по нашему Тверскому, Девичьему парку, булошной. Во снах всё часто снится. — И мне снится, — голос Светы задрожал, но она быстро справилась с нахлынувшими эмоциями. — Динечка, я в больнице сегодня до восьми. А у тебя до скольки работа? — Постараюсь пораньше освободиться. Давай где-нибудь встретимся и вместе пойдём домой? Поговорим по дороге, столько нужно всего рассказать. Четыре года без тебя, Свет! Хочешь, я к больнице приеду? — Ну что ты через весь город будешь мотаться. Давай в Таврическом, часиков в девять? — Неее, я приеду, а уже оттуда, не спеша, можем и прогуляться с тобой, если не сильно устанешь, — Динка обняла крепче и чмокнула Свету в макушку. И нет сил разорвать объятья, отлепиться друг от друга. Не то что до вечера, на секундочку страшно расстаться. — До вечера, Динечка, — шепчет Света. — До вечера, Светуль, — вторит ей Динка. *** Динка влетела в квартиру и без стука распахнула дверь в комнату Варвары Петровны. Обняла старушку и закружила её по комнате. — Откуда ты такая заполошная, Диночка? И ночь не ночевала, а я ждала-ждала тебя и уснула. Ох, отпусти меня, голова закружилась. Расскажи лучше, откуда ты такая счастливая, — женщина ответно заулыбалась, глядя на сияющую Динку. — Варвара Петровна, миленькая вы моя! Я нашла её! Представляете, она в соседнем подъезде живёт! Живая нашлась! — Динка на радостях расцеловала старушку в обе щеки. — Светочка твоя нашлась? Господи, счастье-то какое! Деточки! Я рада, Диночка, рада как! Ты забеги вечером ко мне на минутку, Анна из деревни приезжала, гостинцев привезла. А мне одной куда столько? Подожди, на хоть пряничка, на работе съешь, — и Варвара Петровна протянула Динке два пряника, завернутых в вощеную бумагу. На работе у Динки все спорилось и ладилось как никогда. Из близлежащей деревни добрые люди привезли продуктов и кой-какой одежды. И такую важную вещь, как шерстяные носки, хотя бы зимой ноги у детей мёрзнуть не будут. На всех, конечно, не хватит, но может, откуда ещё что-то перепадёт. Такая помощь, хоть и не постоянная, а временная, была бесценна. Иначе совсем туго бы приходилось и Динкин маленький огородик даже не спас. Она снова задумалась о том, что нужно поговорить с директором и осенью перекопать на территории приюта всё, что свободно от построек. А гулять можно и в Таврический ходить. Да, далеко, зато полноценная прогулка выйдет. — Марта! — крикнула Динка, завидев вдалеке девочку, — зови Артёма и идите ко мне. Казалось, что не прошло и минуты, как близнецы были тут как тут. — Так, держите, — Динка развернула бумагу и протянула детям. — Есть здесь и сейчас, не спешите, не давитесь, аккуратно. Потом водой запейте обязательно. — Пляники, Дина! — мальчик не мог скрыть своего восторга. — Пляники, пляники. Я больше к вам сегодня не зайду, дел очень много. Ведите себя хорошо, воспитателей слушайтесь. Будьте хорошими детьми, но в обиду себя тоже не давайте. Если что, заступайтесь друг за дружку. — Спасибо, Дина! Так вкусно было! — Артём облизал каждый свой пальчик, собирая языком растаявшую глазурь. А у Динки снова защипало в носу глядя на этих воробышков. *** Они со Светой тоже были как два воробышка, только чуть покрупнее. Обе невысокого роста, худенькие, бледные, похожие на девочек подростков, медленно бредущих, взявшись за руки, по набережной Фонтанки. — Искала тебя долго, к тёте твоей бегала, в округе рыскала, никаких следов не нашла. Ну а потом уже, когда мои все умерли, булошную разорили, я тогда и уехала из Москвы. В деревне, в дедовом доме не хотелось оставаться, что я там. Работать нужно было, жить-то на что. Вот и уехала сюда. Сначала дворником работала, комнату получила, а потом в приют попала. Детишки там жалкие такие все. У нас мелюзга одна. Растерянные, одинокие и несчастные. Учусь на курсах, окончу, учителем работать стану. Нравится мне с детьми, они такие настоящие, Свет. Ну что я всё о себе, расскажи как ты. Я ж так и не знаю, что тогда произошло, — в ожидании ответного рассказа Динка посмотрела на Свету. — В ту страшную ночь сначала послышался звук разбитого стекла, а потом уже занялся пожар. Казалось, что заполыхало разом всё вокруг. Мы выбежали на улицу, еле успев одеться. Я схватила первое, что попалось под руку — фотоснимки, которые лежали на столике у кровати. И больше ничего. Люди в военной форме затолкали нас в машины, долго везли куда-то, потом мы оказались в здании, похожем на тюрьму, наверное, это она и была, но где, в каком городе, не знаю. Там мы находились очень долго. Дарья потерялась именно там. Что стало с тётиной семьёй, так и не знаю до сих пор. Мама умерла по дороге в феврале девятнадцатого, а мне вскорости удалось сбежать на разъезде под Красноярском. Солдатик помог. Ванечкой звали. Рыжий такой. Молоденький совсем. Жив ли теперь, и не узнать никак, — Света надолго замолчала, видимо, вспоминая произошедшие тогда события. Динка не торопила, понимала, что воспоминания даются нелегко. — Там, в его семье, под Красноярском, пережила зиму, потом пыталась попасть в Екатеринбург, но власть там менялась со скоростью света: то красные, то белые, то чехи. Так и не попала я туда. Родня ведь у меня там была, ты же помнишь, наверное. Я рассказывала тебе, когда мы познакомились. А весной прошлого года я наконец-то добралась до Москвы. Искала тебя, тётю. Но никого не было. Булошная закрыта, окна и двери заколочены. В тётином доме какая-то советская контора теперь располагается. Приехала сюда, несколько дней прожила в заброшенном доме. Голодно, холодно. С нищими побиралась на паперти возле Казанского. Стыдно до сих пор, сил нет. Ты знаешь, такое отчаяние взяло, что в Неву броситься хотелось. Зашла в больницу, по пути мне попалась. Попросилась взять на работу, хоть кем. Нас же учили в гимназии немного медицинскому делу. Взяли. Сначала санитаркой, потом сестричкам помогать, раненых к нам много везли. А теперь вот и сама уже медсестрой работаю. Документы помогли справить. Сначала при больнице и жила, а в марте этого года наш главврач похлопотал, и мне комнату дали в нашем доме. Так я и оказалась, сама того не зная, по соседству с тобой, — Света говорила медленно и, как показалось Динке, равнодушно и отстранённо, словно перечисляла события, которые случились вовсе не с ней, а с какими-то абсолютно чужими, посторонними людьми. Дальше они шли молча до самого дома и просто крепко держались за руки, время от времени поворачивались, пристально всматриваясь в лица друг друга, чтобы удостовериться, что всё это не чудится, не сон, а самая что ни на есть явь и они снова вместе. — Я к Варваре Петровне на минутку забегу, а потом сразу к тебе или ко мне сегодня пойдём? — спросила Динка, когда они уже пришли к дому. — Давай к тебе потом, — Света смутилась и потупила взгляд. — Хорошо, потом так потом. Ты не скучай, я скоро. — Я всё равно буду скучать. Варвара Петровна дала Динке краюху деревенского пахучего хлеба, кружку земляничного варенья и маленькую кастрюльку супа. Кастрюлька была завернута в газету и старую, уже погрызанную молью шаль. — Возьми, возьми! Голодные небось, ничего не ели целый день. Возьми, Дина, не обижай старуху. Я себе оставила. Кулеш получился отменный, пшенный. Дай Господь здоровья Анне и её родным, не забывают меня, видишь, подкармливают, — женщина вытерла платком красные воспалённые глаза. — А вы мне всё отдаёте! Спасибо, Варвара Петровна! Я в выходной свой забегу, раньше не ждите, — Динка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. — Давай, детка, беги, заждались тебя уже там, поди, — Варвара Петровна махнула в сторону стены в конце коридора. Ужин был просто царским. Света стеснялась и почти ничего не ела из принесённых Динкой продуктов, двигала кастрюльку ближе к ней, приговаривая: «Ты ешь, Динечка, я не хочу, нас в больнице немного кормят». — Даже слышать не хочу твоих отговорок. Прям по тебе видно, как вас там закормили. Кожа да кости! — Динка посмотрела на свои тощие руки, когда передавала Свете хлеб, и прыснула от смеха. — Вот-вот! Кто бы говорил! — Света засмеялась в ответ. Расстелив постель, они долго не укладывались, медлили, отвлекались на разговоры и воспоминания. И уже когда легли, укрывшись одеялом, словно боялись касаться друг друга. Динка несмело чмокала Светино плечо, а Света — её пальцы. Отвыкли. Не знали, можно ли теперь. Давали время привыкнуть друг к другу заново. — Светуль, ты фотокарточки мне завтра покажи, хорошо? — Покажу. — Знаешь, у меня в приюте друзья есть. Артём и Марта. Брат с сестрой — близнецы. Ты, когда у тебя будет выходной, приходи ко мне, я тебя с ними познакомлю. Они тебе понравятся, а ты им. Придёшь? — Приду. — Спросить ещё хотела. Я почему пришла-то. Я ж услышала, как ты плачешь. Моя комната как раз за твоей стенкой. Ты плакала и плакала несколько ночей подряд. Тебя кто-то обидел? — Нет, Динечка, просто так плакала. Тоска такая навалилась. Спи. Всё хорошо. Особенно теперь, — голос Светы был спокойный, но тело предательски задрожало. Она натянула одеяло повыше, укрывшись им почти с головой. «Врёт, — подумала Динка, заметив и дрожь, и нежелание Светы вести разговоры на эту тему, — от простой тоски так горько не плачут». Прошло несколько дней, и Динка, увидев на кухне Светину соседку, решила разузнать у неё, не известно ли ей что-то о причине Светиных слёз. Слишком странно Света себя вела, когда была слишком близко от Динки. Вроде и радовалась, но сама не целовала и от Динкиных поцелуев вздрагивала и старалась увернуться. Позволяла только самые невинные: в плечико, щёчку, макушку. Да ладони не отнимала, когда Динка выцеловывала каждый её пальчик. — Вас, кажется, Галя зовут? Я хотела у вас спросить, — Динка решительно шагнула ближе и понизила голос, чтобы посторонние уши ничего не услышали. Да и если Света зайдёт на кухню, чтобы не поняла и не услышала, что разговор именно о ней. — Мне можно не выкать, чай не кисейная барышня, можно без церимониев, — Галина, закатав рукава просторной цветастой блузы, мыла в тазу посуду. — Это вы на Свету сейчас намекаете? — у Динки в одно мгновение заиграли желваки, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. Стать Светина за четыре года никуда не делась. Спина прямая, подбородок гордо вздёрнут вверх, взгляд прямой и открытый, проникающий в самую глубину души. Какие лохмотья не одень, барышня видна сразу. — Причем здесь Света? Я просто говорю, что из простых я. Мать с батей до сих пор в деревне живут. — Ладно, ладно, не обижайся, обидеть не хотела, — примирительно закивала Динка. — Меня интересует, может, ты знаешь… У Светы недавно ничего не случилось? — Точно не знаю. Скрытная она, молчаливая, но и мы в душу не лезем. Недели две-три назад пришла домой грязная вся, юбка порвана, прям, лохмотьями висит. Ну, я, знамо дело, сразу к ней. Что, мол, да как? Помочь может чем. А она как рявкнет мне — «нет» и знаешь, вот так зырк на меня глазами. Динка знала, как одними глазами Света может метать гром и молнии, поэтому этот «зырк» представила сразу. — Может, обидел кто? — Да тут, знаешь, хулиганьёв да ворья сколько! То провизию отымут, то карточки. Вечерами лучше вообще не соваться на улицу, а Светка, видал, как поздно ходит. Может, и обидел, да разве у неё узнаешь. Динка вошла в комнату и присела на корточки возле постели. Боялась прикоснуться. Не хотелось будить Свету, хотя уже той пора было вставать. Потом всё же коснулась губами тонкой кисти. Света завозилась, но не проснулась. Через мгновение губы дрогнули в улыбке, межбровные складочки разгладились, а дыхание стало лёгким и спокойным. — Светуль, пора вставать. Труба зовёт трудиться! — шептала Динка на ушко. — Динечка, я уже встаю. Да. Вот сейчас только одну минуточку ещё полежу. — Вставай, кипяток готов, стол накрыт, а барышня никак не изволят откушать свой завтрак. Динка, смеясь, дурачилась, а у Светы на душе стало вдруг легко и спокойно, словно она вернулась в недавнее счастливое прошлое.