Противостоять Сбросу!

      …Хлопок в ладоши. «Я помню, зачем я здесь!»       Санс поднимается, ему не нужно дышать, заколка едва мерцает, словно сжимаясь от наступающей неизвестности.       Это измерение не имеет имени, ибо ни один язык не способен удержать его суть на кончике слова. Воздух здесь — густая, вязкая субстанция, напоминающая жидкую тьму, которая цепляется за кожу, как паутина из пепла. Света нет. Совсем. Но тьма здесь слишком навязчивая и угрожающая: она пульсирует в такт несуществующему сердцу, обволакивает разум, заставляя его видеть то, чего не может быть.       Пространство изгибается. Стены, если их можно так назвать, состоят из теней, сплетенных в невозможные геометрии — углы, которые сходятся, не сходясь, плоскости, уходящие в бесконечность, но возвращающиеся к началу. Пол? Потолок? Здесь нет верха и низа, только бесконечное падение в стоячем положении. Каждый шаг отдается эхом, вибрация в костях, словно сама пустота шепчет на языке, который забыли боги.       Время здесь течет вспять, застревает, множится. Прошлое и будущее сплетаются в узор из забытых мгновений: обрывки голосов, которых никогда не существовало, запахи распадающихся воспоминаний — горечь металла, сладость гнили. Иногда кажется, что за спиной мелькает силуэт, но, обернувшись, Санс встречает лишь собственное отражение, искаженное до неузнаваемости, будто зеркало поймало его душу в момент, когда та уже начала разлагаться.       Здесь нет чудовищ. Но сама пустота — живая. Она наблюдает. Давит. Судит. Ее взгляд — это холод, проникающий сквозь тело к самому ядру «я», обнажая каждую ложь, каждую слабость, превращая их в зияющие раны. Санс начинает слышать биение собственного сердца — слишком громкое, слишком медленное, будто оно вот-вот остановится, подчиняясь ритму этого места.       А еще здесь есть дверь. Она появляется внезапно — черная, без ручки, с поверхностью, напоминающей кожу мертвого гиганта. Она не ведет никуда. Или ведет всюду. Но когда Санс протягивает руку, дверь растворяется, оставляя на ладони следы, похожие на древние и забытые письмена. Они горят. Они шепчут. Они напоминают: «Ты здесь навсегда».       …Хлопок в ладоши. «Я помню, зачем я здесь!»       Санс хватается за ограждение балкона, едва стоя на ногах. Ему больно. Страшно. Одиноко.       Залы простираются в бесконечность, как чешуя космического змея, сверкающая в ночи. Стены — это спрессованный свет тысячелетий: золото, выкованное из ядер погибших звёзд, мрамор, сотканный из лунной пыли. Своды теряются в вышине, где вместо потолка зияют живые созвездия, каждое — глаз какого-то древнего бога, наблюдающего за танцем. Пол — зеркальная бездна, в которой отражаются не тела, а души: изуродованные, блистательные, вечно голодные. Неужели это тот мир, о котором рассказывал Аллесандр?       Аристократы парят, не касаясь земли. Их фигуры — эталоны невозможной красоты: лица, выточенные из слоновой кости с тенями ночи в глазницах, волосы, струящиеся как реки жидких металлов, одеяния из тканей, которые мерцают, словно крылья ночных бабочек. Их слова рождаются в воздухе сами: звуки арф, вздохи скрипок, звон разбитых сердец. Их символ — солнце, но не живое, а чёрное, поглощающее свет: его лик повторяется на знамёнах, гобеленах, вышитых нитями из расплавленных душ. Эти полотна дышат, шевелятся, рассказывая саги о империях, которые пали, чтобы стать украшением на платье вечности.       Сады замков — лабиринты из хрустальных деревьев, чьи ветви лезвия, а плоды бриллиантовые сферы с галактиками внутри. Между ними бродят тени призрачных слуг, несущих подносы с вином, которое пьянит не тело, а память: первый поцелуй, последний вздох, детский смех, превращённый в яд. Воздух густ от ароматов жасмина, смешанного с запахом гниющих пергаментов, сладость мёда и горечь расплавленного железа.       Но главное — музыка. Оркестры из смертных, рождающихся в вспышках алого света прямо на подиумах. Их пальцы впиваются в струны, губы сливаются с медью труб, тела старятся, морщатся, рассыпаются в прах за такт. Новые музыканты вырастают из их пепла, юные, прекрасные, с глазами, полными ужаса. Их стоны, хрипы, предсмертные хохоты вплетаются в мелодию, создавая симфонию, от которой трескается мрамор: будто сама смерть училась у них гармонии.       Танцующие кружатся в вальсе, что длится дольше, чем жизнь вселенных. Их движения — математическое безумие, спирали, закручивающиеся в чёрные дыры изящества, боли и наслаждения. Каждый жест — ритуал, каждый взмах руки — заклинание, привязывающее их к этому месту. Окна в бездну показывают звёзды, но они ненастоящие — это искры от скрипичных смычков, застывшие в стекле. Двери ведут в другие залы, идентичные этому, только ещё грандиознее, ещё безумнее.       А в центре — трон. Пустой. На его спинке — лик чёрного солнца с тысячью шипами вместо лучей. Иногда аристократы бросают на него взгляд, и тогда их совершенные лица искажает гримаса не только страха, но и голода. Будто трон ждёт того, кто сможет сесть на него, заплатив цену, которую не осилит даже вечность.       Здесь нет монстров. Но каждая свеча в канделябрах — застывший крик. Каждый бокал — череп, позолоченный ложью. Красота этого места — паутина, сотканная из наркотиков и тщеславия. Танцующие уже забыли, кто они. Они — лишь маски, под которыми пустота шепчет: «Кружись. Сверкай. Падай. Повторяй».       …Хлопок в ладоши. «Я помню, зачем я здесь!»       Санс падает на снег и сразу поднимается, подпрыгивая, словно плюшевая игрушка. Сноудин. Его дом. Он не верит своим глазам, отшатываясь и поднимая взгляд.       Снег здесь не падает, а висит, будто вселенная застыла в момент между вдохом и выдохом. Белизна слепит, но не от яркости, а от мертвенной однородности: ни теней, ни переливов, лишь матовая плоскость, уходящая в черноту горизонта. Тьма на краю зрения всего лишь пустота, поглощающая само понятие дали. Шаги не хрустят; снег обволакивает ступни, как вата, пропитанная сахарной ядовитостью, оставляя следы, которые тут же расплываются, словно их стирает невидимая ладонь.       Домики стоят рядами, будто кукольные — аккуратные треугольники крыш, стены, выкрашенные в цвета детских рисунков: ядовито-розовый, синий, словно застывший электрический разряд. У дверей нет ручек, совсем. Гладкие доски с фальшивыми линиями «древесины», нарисованными слишком правильными мазками. Окна светятся белым — не теплым желтым, а стерильным, как свет ламп в морге. Если приглядеться, в стеклах мелькают силуэты, но когда Санс подходит ближе, понимает: это его отражение, только не его настоящего — улыбка шире, глаза пустые, одежда скрывает кости полностью. Глаз мерцает огнём, рождая воспоминания ярости, отчаянья и боли.       Дым из труб струится вверх, но не рассеивается. Он замирает в воздухе, как мазок кисти на картине маслом, сохраняя идеальные кольца. Запах? Мнимый аромат печенья, кетчупа и корицы, который обжигает ноздри химической горечью. Ветер — если это можно назвать ветром — шевелит снежинки, но звука нет. Только тишина, густая, как сироп, давящая на барабанные перепонки.       Санс замечает качели в одном из «дворов». Они качаются сами по себе, скрипят, но скрип этот похож на запись, прокрученную в обратную сторону. Рядом снеговик: идеальные шары, угольки-глаза, морковный нос. Только рот у него слишком большой, растянутый в гримасе, которая не могла быть сделана рукой монстра или человека. А когда Санс отворачивается, ему кажется, что положение угольков изменилось.       Внутри домов (как Санс узнает, подойдя к окну) — мебель: плюшевые диваны, камины с «огнем» из пластиковых язычков. На столах — пироги, покрытые глазурью, которая не блестит. Книги на полках с чистыми страницами, и везде эти окна, светящиеся белизной, за которыми стоит… ничто.       Самое ужасное — тепло. Оно не согревает. Оно обволакивает, как влажная простыня, заставляя пот струиться по позвоночнику, хотя снег вокруг должен означать холод. Санс снимает перчатки, смотрит на кость ладони — она бледнеет, покрываясь инеем, будто скелет не верит в эту мимикрию.       Заколка начинает бешено дрожать и светиться хаотичными вспышками солнечного света, по-настоящему тёплого и мягкого, вырывая Санса из этого кошмара.       «Ало! Проклятый механизм, я приказываю тебе заработать, вызови мне Санса, именем эльсийс…». — Голос Аллесандра, всё такой же нелепый, эмоциональный, забавный, но родной. Это то, что сейчас необходимо, то, что даёт надежду и не даёт сойти с ума. Санс хватает свою заколку и прижимает к черепу.       — Звёздочка, — прошептал Санс, мотая головой, словно отрицая, что сейчас происходит. — Звёздочка, это Санс. Как делишки? Ты меня отвлёк.       — Санс, хвала Солнцу, тебя слышно! Повторяю! Слышно отлично, — слышалось, как Аллесандр что-то усердно щёлкает. — Так вот, ты уже понял, что мы внутри куба, и это всё иллюзии, сейчас я буду объяснять, как выбраться. У нас есть шанс встретиться.       — Встретиться, Звёздочка? — хмыкнул Санс, начиная покачиваться из стороны в сторону, желая покинуть это место как можно скорее. — Но мне тут так понравилось. Знаешь, целая скелетонна кошмаров и подделок моего сознания. Понял каламбур про скелетонну?       Из заколки послышался громкий и истеричный смех, заливистый, но живой. Рубин завибрировал, словно пытаясь оживить скелет Санса.       «Вот он правда настолько редко в своей жизни слышал шуток, что это его рассмешило?».       — Вот смотри, ты должен найти дверь, в которой есть ручка, но не ошибись. Твой же разум может играть с тобой в игры, — голос Аллесандра стал более серьёзным, но сохранял мягкость. — Если ты помнишь все двери в своём мире, то ты разберёшься. Этой двери не было в твоём Подземелье.       — Как ты это понял, Звёздочка? Уже успел потратить пару тысяч лет на анализ? — пошутил Санс, немного прикрыв глаза и успокаиваясь.       Заколка затихла, Аллесандр замолчал, и после недолгой паузы из заколки послышался рычащий голос Майка.       — Бля, братан, ты угадал, сам того не осознавая. Он в этой помойке раньше нас, и ему… Ну как сказать, — Аллесандр попытался отобрать телефон, но Майк удержал лорда. — Разницы ты не заметишь, но давай-ка шевели своей костлявой задницей!       — Понял, Пушистик! Посторожи Аллесандра, я скоро буду. — Санс закрепил заколку на кофте и выдохнул.       Санс внимательно осматривал каждую дверь, проходя по коридорам и улочкам, которые раньше знал как свои пять пальцев. Но теперь они казались ему чужими, словно вырванными из его памяти и перекрученными. Он чувствовал присутствие Аллесандра рядом через заколку, но напряжение не отпускало его ни на секунду.       Нужная дверь выглядела точь-в-точь, как дверь в покои Аллесандра, едва ли она была в Сноудине. Просторная, детализированная, выполненная из вырезанного дерева и с металлическими ручками в форме солнечных лучей. Она стояла посреди снега (если его можно так назвать), но как только Санс открыл её, позади он услышал жуткий и оглушительный вой. Звук въедался в череп, заставлял упасть на колени и схватиться за отверстия для глаз.       …Хлопок в ладоши. «Я помню, зачем я здесь!»       Тот самый хлопок, который сделал Аллесандр на стенах замка Кюжон, чтобы остановить вибрацию и влияние куба. Звук стихает, Санс сразу же впрыгивает в дверь.       Санс рухнул на пол, как мешок костей, выброшенных из невидимой пращи. Каменные плиты лабиринта встретили его с тупой жестокостью — острые грани впились в ребра, но боль была привычной, почти дружеской. Он откашлялся, вставая, и кофта под нагрудником с широкими джинсами, будто живые, зашуршали, цепляясь за шершавый пол. Ткань тянуло вниз, словно сам лабиринт пытался превратить его одежду и броню в саван.       — Эй, Солнечный Чудак, ты уверен, что тут нет лифта? — проворчал он, вытирая пыль с черепа.       Заколка на груди вспыхнула золотым, словно рассерженная. Голос Аллесандра прозвучал механично, будто заученный ритуал:       — Поверните налево. Пройдите семь шагов. Развернитесь на сто восемьдесят градусов. Сосредоточьтесь на трещине в стене.       — Сосредоточься, блин… — Санс фыркнул, но послушно шагнул в указанную сторону. Заколка вибрировала в такт каждому слову лорда, будто нервничала.       Лабиринт сжимался, как горло гиганта, пытающегося проглотить непрошеных гостей. Санс скользил по плитам, кофта цеплялась за выступы, оставляя клочья ткани на камнях. Заколка на груди пульсировала ритмично — золотой свет выхватывал из тьмы трещины, уступы, ложные тропы. Голос Аллесандра звучал в голове, словно тиканье метронома:       «Вправо. Два прыжка. Не дышать три секунды»       Санс послушно замер, когда стена перед ним дрогнула, выпустив облако едкой пыли.       — Эй, Солнечный Навигатор, — процедил он, протискиваясь в узкий проход, — а если я тут застряну, что будешь гравировать на моей могиле? Хочу кетчуп.       Заколка мигнула, будто закатила невидимые глаза. Где-то впереди, за слоем камня, послышался сдавленный смех Майка.       Когда плиты расступились, открыв круглую площадку, Санс едва не рухнул вниз. Пол здесь был усыпан осколками зеркал — каждый отражал искажённые фрагменты: ребро Аллесандра, хвост Майка, собственную ухмылку. В центре, как насмешка, бил фонтан с чёрной жидкостью. Она не падала — зависала в воздухе каплями, образуя статичный узор.       Санс замер, увидев Аллесандра. Его золотые волосы, обычно струящиеся до пояса, теперь превратились в бурлящий водопад из спутанных локонов, скрученных в гигантские узлы, словно клубок змей, застывших за его спиной. Они переплетались в причудливые косы, удерживаемые обломками зеркал и обрывками ткани — явно слепленная наспех попытка укротить хаос.       — Вау, Звёздочка, — Санс присвистнул, кружа вокруг лорда, — ты тут в роли Рапунцель засветился? Или это новый поэтический образ — «грива вечности»?       Аллесандр дёрнулся, как будто его тронули раскалённым железом. Руки его замерли в воздухе, пальцы сжались в судорожном жесте.       — Я… Я не мог их подстричь! — выпалил он, голос треснув на высоких нотах. — Здесь н-нет ножниц, и время… оно… оно течёт как смола, но волосы росли, росли, я…       Он замахал руками, словно отгоняя невидимых ос, и Санс едва увернулся от случайного удара.       — Тысячи лет! — Аллесандр вдруг крикнул, и эхо подхватило это слово, размножив до безумия. — Тысячи лет я искал выход! Пока не появились вы, и… Я нашёл!       Он замолчал, осознав, что Майк и Санс смотрят на него с одинаковым выражением — смесью шока и жалости. Заколка на груди скелета вспыхнула алым, будто стыдясь откровения.       — Время здесь… оно не настоящее, — Аллесандр прошептал, сжимая свои шрамы, будто пытаясь стереть их. — Это не… не затронет вас. Ваши тела… они целы. Думаю. Мы всё ещё внутри куба.       Тишина повисла густо, как смог. Санс шагнул вперёд, костяшки пальцев коснулись спутанных золотых прядей.       — Спасибо, — сказал он тише, чем обычно. — Что не сдался.       Аллесандр вздрогнул, но не отстранился. Его плечи дрожали, будто под невидимой тяжестью. Санс обнял его резко, по-костяшному неловко, но крепко — так, что швы на кофте затрещали. Лорд замер, затем медленно опустил голову ему на ключицу, запутавшись волосами в молниях одежды и ремешках брони.       — Мой… долг, — пробормотал он в ткань.       — Брехня, — Санс хмыкнул, но не отпускал. — Ты просто упрямый поэт.       Рядом грохнулось на колени что-то рыжее. Майк, ударив кулаком в камень, склонил голову так низко, что лисья морда почти коснулась пола.       — Мой лорд, — его голос дрожал не по-лисьи, — я… я недостоин. Вы тут гнили, а я…       — Майк, — Аллесандр попытался высвободиться из объятий, но Санс не пускал. — П-перестань. Ты… лучший рыцарь.       — Лучший? — лис взвыл, бьющий себя кулаком в грудь. — Да я тебя бросил! Тысячи лет один, а я…       — Пушистик, — Санс перебил, не отпуская Аллесандра, — да ты ему сейчас латы слезами зальёшь. Вставай, а то Звёздочка сейчас стихи начнёт сочинять про «о, мой верный плачущий лис», и мы тут все сгинем от стыда.       Майк фыркнул, но поднялся, смахивая лапой по морде.       — Костяшка, я тебя… Буду убивать!       — Знаю, знаю. Потом. — Санс наконец отпустил Аллесандра, но рука его осталась на его спине, чтобы поддержать. — А сейчас, Солнечный Гений, веди нас отсюда. Пока твои волосы всю вселенную не захватили.       Пустота встретила их ледяным дыханием. Пространство здесь было лишено стен, пола, неба — только бесконечная муть, словно взвесь пепла, зависшая в небытии. В центре, как гнойник на теле реальности, зияло отверстие. Черная жидкость в нем не текла, а пульсировала, выплескиваясь ритмичными спазмами. Каждый всплеск рождал на поверхности лица — безглазые, с открытыми ртами, которые тут же схлопывались в ничто.       Аллесандр шагнул вперед, его волосы, скрученные в гигантские узлы, вспыхнули ярче. Золотой свет резал муть, обнажая истинную природу портала: это была рана, края которой шевелились, как мышцы, пытающиеся сжаться. Его латы, безупречные, будто только что выкованные, отражали мерцание, превращая лорда в ходячий маяк.       — Его организм, — голос Аллесандра звучал слишком громко в этой немой пустоте, — будет сопротивляться. Как иммунитет. Мы для этой чужеродной твари словно болезнь. По органам мы выберемся внутрь куба, и окажемся, скорее всего, там же, откуда и попали сюда. Но только внутри…       Майк щелкнул клинком, проверяя баланс. Лисья морда подергивалась — смесь азарта и страха. Санс стоял, скрестив руки, но пальцы его нервно барабанили по локтю.       — Значит, прорвемся, — скелет щелкнул зубами, имитируя улыбку.       — Готовы? — лорд выдохнул, поворачиваясь к порталу.       Черная жидкость закипела, выпустив щупальце из теней. Оно метнулось к ним, но Аллесандр взмахнул рукой — шрамы вспыхнули, разрезав тьму лучом света. Тварь взвыла и отдернулась.       — Дышать нельзя, — он говорил быстро, как заклинание. — Магия куба опасна. Заколка… защитит. Но ненадолго.       Санс кивнул, его взгляд был серьёзным. Его пальцы сжали золотую заколку — она ответила теплом, вплетаясь в его костяную магию.       — Пушистик, не отставай, — бросил он через плечо.       — Сам первый сдриснешь, Костяшка! — рявкнул Майк, но в его голосе не было злобы.       Аллесандр поднял руку, и волосы его вспыхнули ослепительно — узлы расползлись, превратившись в сияющую паутину, которая обволокла их троих.       — Сейчас, — прошептал он.       Санс посмотрел на него — настоящего, нелепого, прекрасного в своем упрямом милосердии — и кивнул.       Чёрная масса сжала их, как гигантская ладонь, выжимающая соки из цитрусового плода. Санс ощутил, как рёбра трещат под напором — жидкость была не водой, а живой тканью, пульсирующей в такт чужому сердцебиению. Света не существовало. Только вибрации, гул, передающийся через кости, как ультразвук смерти.       Аллесандр рванулся первым, его меч вспорол тьму солнечным клинком. Удар встретил сопротивление — стенка куба сжалась, выпустив струю едкой слизи. Вещество вскрылось, обнажив мышечные волокна, переплетённые с жилами чёрного кварца, но рана тут же закрылась, вытолкнув их обратно в пучину.       Майк, изогнув тело в броске, всадил клинок в трепещущую плоть. Щит его работал как таран — каждый удар оставлял вмятины, из которых сочилась серая жижа. Санс видел, как лисья морда скривилась в беззвучном рыке, клыки блеснули во тьме. Сам он собрал магию в кулак — шипы из костей вырвались из пустоты, впиваясь в стенки. Плоть куба завизжала, но не отпустила. Доспех Санса прочно выдерживал удары.       Их швыряло, как мясо в жерле вулкана. Жидкость сгущалась, формируя щупальца с крючьями — одно впилось в плечо Аллесандра, рванув к потолку. Лорд, не издав звука, выжег тварь светом шрамов, но кровь (или её аналог) уже стекала по латам.       Санс пнул стенку, костяная нога пробила желеобразный слой, но глубже не прошла. Магия заколки пульсировала в такт его ярости — золотые нити сплелись с костями, создав шипованный молот. Он бил, пока осколки чёрного стекла не начали крошиться.       Аллесандр, собрав остатки сил, вогнал меч в трещину. Солнечный свет вспыхнул, как сверхновая, прожигая дыру в плоти. Майк, подхватив импульс, вклинил щит в рану, расширяя её.       Но куб не сдавался. Мышцы сжимались, пытаясь раздавить, задушить. Воздуха не было — Санс чувствовал, как магия заколки вытягивает из него резервы, заменяя кислород. Аллесандр, бледный как лунный свет, рубил уже механически, его узлы волос расползались, превращаясь в сияющую сеть, сдерживающую щупальца.       Майк, потеряв меч, рвал плоть когтями. Его рыжий мех слипся от слизи, но глаза горели зверем и воином, знающим, что отступать некуда.       Они бились без слов и почти без надежды. Только ярость, только свет против тьмы. Куб дрожал, его ткани рвались, но срастались вновь. Санс, ловя в глазницах отблеск золотых волн Аллесандра, собрал последние силы — костяная буря вырвалась из пустоты, смешавшись с солнечными лучами.       Они кружились в танце, словно в том видении Санса, в искажённых воспоминаниях Аллесандра. Они видели свои отражения в пустоте, что искажала их души, нашедшие путь к началу разложения. Россыпь бесконечных сплетений затухающих эмоций выливались в безмолвные крики ярости и отчаяния.       На миг показалось, что трещина углубилась. Но тьма сомкнулась, яростнее прежнего. Их швырнуло в стену. Свет погас. Воздух (если он был) заполнил вкус железа. Но руки, мечи, когти продолжали двигаться. Потому что остановиться — значило принять, что эта плоть станет их могилой.       А они ещё не дышали. Пусть через боль, пусть через магию, но они бились и не сдавались.       Куб треснул с звуком разрываемой плоти, и чёрная жижа хлынула наружу, как кровь из раны гиганта. Их вышвырнуло на поле перед замком Кюжон — траву, припорошенную инеем, теперь заляпали клочья слизи. Куб, содрогаясь, рухнул рядом, его поверхность покрылась паутиной трещин и затихла.       Аллесандр лежал на спине, его золотые волосы превратились в грязное месиво, латы блистали под луной и солнечным барьером, как броня падшего ангела. Он смеялся — громко, надрывно, почти истерично, захлёбываясь воздухом и остатками адреналина.       — Мы… мы… — слова тонули в хриплом хохоте.       Майк, весь в чёрной патоке, выл на луну и барьер, тряся кулаками:       — Видели?! Видели это, твари?! Мы — боги!       Санс лежал неподвижно, разбросав кости в траве. Его глазницы тускло светились, следя за световым куполом над замком — золотая сеть, сплетённая из магии Аллесандра, дрожала, но держалась. «Несколько секунд…» — подумал он. Для мира миг. Для него вечность в кишках монстра.       Топот копыт. Златогривый Аркес подскакал к лорду, фыркая и тычась мордой в его плечо. Аллесандр, всё ещё смеясь, обнял коня за шею, оставляя на белоснежной шерсти грязные пятна.       — М-мой друг… — всхлипнул он, и смех перешёл в сдавленные рыдания.       Стражники, стоявшие на стенах, разразились радостными криками. Мечи стучали о щиты, кто-то затянул победную песню — хриплую, неровную, но искреннюю. Холодный воздух жёг лёгкие, но это был сладкий ожог свободы.       Санс приподнялся на локтях, глядя на Аллесандра.       — Ты, — начал он, и даже его голос звучал надтреснуто, — либо гений, либо псих. Или… и то, и другое.       Аллесандр повернул к нему лицо, залитое грязью и слезами. Его шрамы светились слабее, но всё ещё пульсировали, как проводники магии. Его смех сменился тихим прерывистым дыханием. Он смотрел на купол, на замок, на своих солдат — и впервые за тысячи лет (или секунд) его плечи расслабились.       Майк, утихомирив свой вой, плюхнулся рядом, растянувшись рыжей грязной полосой.       Они были живы. И они одержали победу.       "Отблагодарю уже в покоях лорда. И заставлю отрабатывать, за дерзость", - подумал Санс, смотря на Аллесандра с хитрой ухмылкой. - "А то спас всех, и даже меня не позвал, шалун".       "Я помню, зачем я здесь..."