Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

— Уважаемая, если вы считаете, что, раз вы женщина и за вас заступаются Голицына с Жуковским, вы можете себе позволить всё, что угодно, то вы глубоко заблуждаетесь, — сказал Бенкендорф. — Ваша маменька, кажется, из Польши? Сердце у Софьи упало. «Тут как с собаками. Главное — не показывать свой страх» — Да, края, признаться, прекрасные. Она вспомнила, как в детстве бегала по большому полю. Но сейчас она не в детстве и не в Польше. К чему затронули родину её маменьки девушка поняла сразу. — Господин Бенкендорф, какая конкретно строчка моих стихов вас так задела? — Не забывайтесь, Софья Алексеевна, — Бенкендорф обернулся и столкнулся с живым взглядом девушки. — Завтра к обеду будьте готовы. Вы отправитесь в Гродненскую губернию. Не дожидаясь ответа, мужчина спустился по лестнице, оставив Софью Алексеевну наедине со своими мыслями. В ту же ночь она написала Пущину и Данзасу. Первый примчался почти сразу. — Не надо нам было этим заниматься, — мерял шагами просторную гостиную Пущин. — Ванечка, — голос Софьи выдернул молодого человека из беспокойных мыслей. Пущин тут же остановился и взглянул на осевшую в кресле девушку. — Я тебя умоляю, не сокрушайся ты так. Ну съезжу на родину к праотцам, прильну головой к корням, глядишь силой живительной надпитаюсь Пушкин подобного энтузиазма не разделял, но улыбнулся. — Мы должны радоваться, что встречаем столько препятствий. Значит, наши стихи чего-то стоят, значит, их читают, значит, нас там слышат, хоть и не так, как хочется, но всё же…

***

Утро выдалось морально сложным. Прощаться с Аракчеевой пришли Жуковский, Данзас и Дельвиг. — Василий Андреевич, мы перед вами ужасно стыдно, вы за меня заступались… — Жуковский лишь добродушно улыбнулся — Пустое, — и он обнял Софью. Прощание вышло трогательным и искренним. И удивил своим приходом Дельвиг. — Антон! — Дельвиг поднял голову. Он стоял чуть поодаль от остальных и неловко улыбался — Софьюшка, я не смог проститься с Сашей, но не проститься с обоими друзьями я не могу, — он подошёл ближе и протянул ей какой-то свёрток, после чего поспешно обнял подругу. — Недавно я видел профессора Куницына, — шепнул он на ухо. — Он просил тебе передать, — и отстранился. Поняв намек друга, Софья закрыла свёрток шалью. Выехав из Петербурга, поэтесса не знала, что чувствовать. С одной стороны её откровенно сослали, а с другой — значит, её стихи действительно чего-то стоят. Когда пейзаж за окном кареты стал неузнаваем, Софья достала из-под шали свёрток. Развернув, она прочла: — «Конституция Речи Посполитой от 3 мая 1791 года» Приятная теплота разлилась по всему телу. Конечно, ведь иначе профессор не мог. На развороте аккуратным почерком быио выведено: «Дорогая моя Софья Алексеевна! Мне очень жаль, что в наше время ваше образование и так является вещью скандальной, но ещё более я сожалею о том, что не помог вам реализовать себя в нашей науке. Признаться, ставил я всегда на вас и надеюсь, что вы не забываете ни Римского права, ни теорий Джона Лока и Монтескьё, ни уроков философии. Дарю вам эту удивительную книгу с тем, что она ваша соотечественница и в её создании ваши предки принимали непосредственное участие. Мне по сей день стыдно, что я смолчал, и моим ученикам пришлось лицезреть, как меня с позором вышвыривают из учебного заведения. Не позволяйте так с собой обращаться. Мое дело кончено, но не ваше. Жизнь слишком прекрасна, чтобы сожалеть и слишком коротка, чтобы молчать. Это моё последнее наставление вам.

А.П.Куницын »

Слезы потекли сами собой, оставляя на щеках теплые мокрые дорожки. Куницын единственный верил, что её учат не зря. Как-то перед Пилецким он заступился за неё, доказывая, что она не пропащий ребенок. Их первым уроком в лицее было право. С Куницына начался Лицей. Кажется, выпустилась она три года назад и три года назад закончилось её обучение. Но её обучение закончилось именно сейчас, когда первый учитель преподал ей свой последний урок. Небольшой городок европейского типа встретил её пожелтевшими листьями. Это был конец сентября. Софья едва открыла двери кареты, как повсюду раздались голоса. — Шалом алейхем! — раздавалось с одной стороны. — Dzień dobry! — с другой. Это был Город на пересечении всех дорог. Народ тут обитал многонациональный. Софья Алексеевна окунулась в совершенно другую атмосферу. Если бы её семья не имела тут квартиры, то она бы точно сошла с ума в её поиске. Двухэтажный домик практически в центре города. Сам по себе он не был большим: три комнаты на первом этаже и три на втором. Здесь практически ничего не изменилось, однако в комнате было убрано. Конечно, после смерти маменьки отец регулярно занимался их имуществом на её родине. Даже из Англии, даже с большим энтузиазмом, чем Софьей Алексеевной. Почти сразу Софье было доставлено письмо, где ей четко пояснялось, чем она будет заниматься всё время ссылки. Оказывается, даже тут за неё просили. Местный раввин, узнав, что хорошо образованная барышня приезжает сюда и её собираются определять перебирать бумажки в местную концелярию, сразу же обратился, чтобы ей позволили преподавать в школе еврейским детям иностранные языки. И вот только приехавшая мадемуазель шла вдоль мощеной дороги по направлению к указанному адресу. — Добрый день, пани, — улыбчивый старичок с сильным акцентом пригласил её присесть. — Добрый, господин раввин. — Нам сказали, что вы знаете пять языков, — старичок взглянул на неё поверх очков-плошек, ожидая ответа — Да, — кивнула она. — Немецкий, французский, английский, греческий и латынь. Какой надо преподавать? — Все, — усмешка тронула морщинистое лицо. — Не удивляйтесь так — мы очень ценим хорошее образование. Всю ночь Аракчеева перестраивалась на польскую речь. Парочка оставшихся в доме служанок не спали вместе с ней, будучи собеседницами. Место работы оказалось весьма и весьма приличным, как и сами дети. — Dzień dobry, dzieci, nazywam się Sofia Alekseevna, jestem waszą nauczycielką języka obcego (Добрый день, дети, меня зовут Софья Алексеевна, я ваш новый учитель иностранного языка). Софья Алекссевна сначала робела, но постепенно этот страх и стеснение отошли на второй план. Воспитанная только хорошими примерами Куницына, Галича и даже Кошанского, Аракчеева старалась максимально соответствовать своим учителям. Как и в лицее, она скупила в местной книжной лавке книги на иностранных языках, писала Пущину с просьбами прислать ей книг из Петербурга, что-то приносила из дома. Это помогало, но желаемого результата не давало. Будучи человеком ответственным и благодарным, Аракчеева хотела дать этим детям действительно стоящее образование. Поэтому в ход пошел очень интересный метод. На уроках они ходили гулять или занимались какими-то несложными делами: красили школьный забор, полы и подоконники кабинета, но всё это время у них велись бурные разговоры, причем на иностранном языке. Таким образом Софья Алексеевна надеялась убрать языковой барьер. И у неё получилось. После целого дня в школе с детьми, а потом ещё и с их родителями, которые очень интересовались успехами и неудачами своих детей, сил не оставалось совершенно. Вскоре к Аракчеевой заявилась парочка жандрамов и сообщила интересную новость: теперь она должна регулярно и подробно описывать свою деятельность в письмах к господину Бенкендорфу. Тот вызывал неприятные ощущения, поэтому из столь же неприятной проблемы она нашла выход. Она учила детей пяти иностранным языкам, но не русскому. Несколько родителей же приходили к ней просить отдельные уроки по великому и могучему языку. Оказывается, их с Пушкиным популярность дошла и до этих мест. Так что ребята, с которыми она занималась русским, в наказания за проступки писали под диктовку эти письма. А проступки и непоседливых ребят были регулярно. Потом Софья Алексеевна их подписывала и отправляла. С удовольствием потом она представляла, как Бенкендорф сокрушается над этими листками. И Бенкендорф сокрушался, теряя самообладание. Через день ему приносили письма от ссыльной поэтессы, в которых он не мог ничего разобрать. Половина слов была написана на русско-польском языке, смешанном с диалектными словечками, причем ещё и очень кривыми русскими буквами. Каждый раз он проклинал тот день, когда отдал приказ, чтобы Аракчеева ему обо всем отчитывалась. Пока Бенкендорф ночами бился над этими манускриптами, Софья Алексеевна ночами посвящала себя поэзии…