Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Работа в конлелярии убивала. Бесконечный шелест бумаг, их сортировка, отчёты ради отчётов. Мадемуазель старалась не терять присутствия духа. Это было видно по её письмам, по новым полученным от неё произведениям. Понятно, что её хотят сломать. Только не дождутся. Не всё в Петербурге проходило цензуру. Всё чаще рукописи возвращались в черной папке, при открытии которой в глаза первым делом кидались буквы: "Печатать не дозволено". Тогда Софья Алексеевна оскорблено смотрела на эти слова и принималась писать ещё больше, наполняя каждую строку протестом. Конечно, некоторые произведения печатались, но их становилось всё меньше и меньше. Невозможность реализации своего таланта заставляла поэтессу впадать в отчаяние. Однако видела это только ее прислуга. Будь на то воля Бенкендорфа, он бы вообще ничего не читал и сразу ставил красный штамп "Не прошло цензуру". Но народ ждал новых произведений своих кумиров. И работало это как бомба замедленного действия. Скупо, но печатался и Пушкин, и Аракчеева. Но исключительно с целью сглаживать общественную обстановку. Опасность крамолы Аракчеевой заключалась в том, что эта крамола не была настолько явной, как у Пушкина. С женской аккуратностью мадемуазель расчищала почву, ненавязчиво приучала читателя к свободной литературе, к таким же мыслям. Беря в руки листы с размашистым изящным почерком, генерал чувствовал, с какой пылкостью и без страха всё писалось. Чем дольше длилась ссылка, тем больше забывался страх перед кабинетом в Петропавловской крепости. "Забывается маде муазель, забывается", - качал головой Бенкендорф, читая очередное письмо Аракчеевой, в котором она как бы нечаянно оставила небольшой листочек: " Да и чему нас может научить какой-то трус, Который очень поздно, по ночам устав Обнимает не жену, а полицейский устав..." Бенкедорф хмыкнул, свернул листок и спрятал в внутренний карман мундира. В последнее время девушка отдавала все силы их тайному обществу. Конечно, это было не то, чего она действительно хотела, но всё же. От его членов она узнала, что активный участник "Союза Спасения" в Петербурге - её друг Пущин. Приятно было знать, что даже на расстоянии они что-то делают вместе. Однажды вечером ,идя на очередное собрание, Софья Алексеевна заметила нескольких мужчин, стоявших как бы невзначай недалеко от их места встречи. "Добрый вечер, господа жандармы" - сомнений в том, кто это, не возникало. Липкое, противное ощущение слежки. Причём такой, когда тебя не трогают, а дают унизительный обман свободы. Софья сидела на собрании, как на иголках, и в конце концов не выдержала. - Господа, - обратилась она. - А вы не думали, что за нами могут следить? В комнате повисла напряжённая тишина. - Мы поступаем неосмотрительно, собираясь в одном и том же месте в одно и тоже время. Тишина продолжалась. - Ежели так, то что вы предлагаете? - наконец спросил кто-то. - Давайте недели на две-три наши собрания отложим, а потом встретимся снова, но уже, к примеру, в пятницу и часов в восемь. - Даже если и следят, почему вы думаете, что им будет дело до нас? - Любезный, мы оказались не в том положении. Эти края относительно недавно стали частью империи, причем сопровождалось это активной борьбой населения. И мы под особым контролем. И, если что, наши собрания будут прикрывать первыми, - вздохнула девушка и оглядела присутствующих, ища в них хоть чего-то. Желательно, поддержки. Согласны были не все, но они, скорее просто, не хотели признавать сказанного. - Это громкие заявления. Я считаю, надо продолжить встречи как всегда. Посмотрим две недели, что будет, тогда и решим. На это заявление Аракчеева лишь прикрыла глаза, покачивая головой. Эти три недели собрания она не посещала. Вновь встретиться было уже не суждено.

***

Прошло почти две недели. За это время ей три раза возвращали рукописи с резким "Печатать не дозволено", "Не пройдено цензурой". Мир сжался до дороги от дома до канцелярии и обратно. Девушка часто сидела у столовой на первом этаже и тупо смотрела в окно, будто это могло её как-то спасти. И спасло. Однажды вечером блеснул в этом окне знакомый силуэт, раздался звонок в дверь. Орыся, горничная, побежала открывать. - Софи! - воскрикнула влетевшая в комнату Валович. Не снимая шубы, она кинулась обнимать Аракчееву. - Ты выглядишь устало, как будто тебя мучают. - Почти так и есть, - улыбнулась Софи всё так же, как и раньше. Валович сообщила приятную новость: их пригласили на маскарад к богатой и знатной семье Радзивиллов. Отказываться Мария Семёновна не собиралась и позволять это Софье не собиралась тоже. Теперь вечерами она опять бывала за городом в поместье Валовичей. Строгий муж Марии, вопреки ожиданиям, был не против видеть опальную поэтессу в их доме так часто. Настал долгожданный день. Софи любила маскарады. Во время маскарада ты словно другой человек, у тебя другие проблемы и другие мысли. Маскарады очищали ум от лишних тревог. Всю дорогу Мария Семёновна рассказывала Софи о семье Радзивиллов, о том, какие балы и маскарады они обычно устраивают. Масштаб действительно восхищал. Было волнительно. И волновались дамы так по-детски, предвкушая веселое событие. Темой маскарада была античность,мифология дневней Греции. Пани Валович вдохновилась музой истории Клио. На ней было платье из красного шелка со свободными белыми рукавами. Черные как смоль волосы были закручены в аккуратные локоны и лежали на её тонких плечах. Аракчеева же выбрала для себя Аполлона. Мария Семёновна была в восторге от такого необычного выбора. Всё-таки Валович предполагала, что барышня выберет женского персонажа, однако идея с Аполлоном ей понравилась, и она даже помогла девушке с нарядом. И вот Софи ехала в карете вместе с Валович. Под теплой шубой на ней платье из белого шелка, через правое плечо перекинута такая же ткань золотого цвета и всё это туго перетянуто на талии, подчёркивая красивую фигуру Аракчеевой. Всё это было дополнено украшениями из жемчуга. Непослушные светлые волосы были собраны, открывая шею. - В Петербург вернёшься уже женой, - наклонилась ближе к ней Валович, когда они подъезжали. Узнав, что жениха у Софи нет, пани очень хотела устроить её счастье. Карета остановилась, девушки надели маски и вышли на колючий декабрьский мороз.