Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

— Вы забываетесь, Аракчеева, — холодный голос, казалось, проникал под кожу. Бенкендорф был в маске и своем черном мундире. Подмечая это, захотелось рассмеяться, в чем Софья Алексеевна себе и не отказала. — Вы не соответствуете тематике маскарада. — То же самое могу сказать о вас. Вы не соответствуете… — Чему? — оборвала его мадемуазель. — Вашему мнению?! Установленным кем-то рамкам и тираническим правилам?! Мужчина стоял недвижимо, всё так же глядя куда-то вперёд. — Вас не будут вечно спасать ваши друзья. Вы забываете, а может и не знаете, что каждое слово имеет цену. — Вы мне будете о ценности слов рассказывать?! — возмущенно воскликнула Софья и случайно привлекла внимание некоторых гостей. — Если хотите быть задержаны прямо сейчас, то продолжайте кричать. Пренебрежительный и осуждающий взгляд ничуть не пугал. На продуктивный разговор Александр Христофорович мог даже не надеяться. Каждое его слово для Аракчеевой — красная тряпка для быка. — За что задержана, позвольте узнать? У вас нет оснований. Презумпция невиновности! Слышали о таком? Хотя, вероятно, вы и о теории естественного права не слышали. Множество вечеров Софи прокручивала в голове различные варианты их неизбежной беседы с Бенкендорфом. И каждый раз думала, что надо быть умнее и молчать, но пылкий характер не позволял. Многолетняя военная служба приучила Бенкендорфа к терпению. Однако рядом с этой барышней даже его титаническая выдержка трещала по швам. Это стало очевидным ещё с их первой встречи. Пары продолжали кружиться, Бенкендорфа не было видно и Софья с облегчением надеялась, что он куда-нибудь смылся. И всё же она думала о причине посещения им столь отдаленных уголков империи. Музыка предыдущего танца стихла, устапая место новому. Объявили мазурку. Только Софи решили присесть, как её сильной хваткой взяли за руку и вывели к центру зала, к другим парам. — Не буду я с вами танцевать… — возмущение быстро пресеклось властной рукой на тонкой талии. — Не всегда приходится делать то, что хочется, — он говорил с ней так обыденно, что аж бесило. Бенкендорф знал, от чего закипает эта своенравная мадемуазель, так что с удовольствием наблюдал за каждой реакцией, за каждым её сопротивлением. Это была его маленькая компенсация за те письма-отчеты. Генерал двигался слишком идеально, фигуры выводил точнее профессионального танцора. — Вы ведь не танцы со мной танцевать приехали. Софья была не уверена, что по-настоящему хочет знать ответ. Сейчас была весьма приятная для Софи фигура, когда джентльмен должен был встать на одно колено, а дама оббежать вокруг него. — Убежден, что не все стихи и произведения, что я видел — это всё, что вы написали. Вас печатают местные частные издательства, и даже не думайте отнекиваться, — он поймал её руку, вставая, и закрутил, прижав к себе. — А также нам стало известно о существовании некоего кружка предателей и заговорщиков в данной губернии. Вот это заставило сердце сжаться. Аракчеева слушала дальше. — И если вы, мадемуазель, думаете, что присутствие в нём единственной дамы осталось незаметным, то вы ошибаетесь. Фигура сменилась, но Софья всё также была близко к нему. — Однако вам повезло. Но не радуйтесь раньше времени. Доказательств точных, что это вы, нет. Однако в домах всех участников были найдены ваши стихи, которые не прошли цензуру, либо же вообще мной не были читаны. Софи знала, что они были не подписаны. Он блефует, старается заставить бояться. Ладно, в этот раз у него получилось. Отвратительно, когда людей, находящихся в твоём окружении, обвиняют, сажают. Она не может больше находиться рядом с ним, не хочет, ей плохо, страшно, противно! Ещё и эти перепады: то обвиняет, то доказательств нет. Расслабиться не даёт совершенно. — Вы либо арестовывайте, либо в покое оставьте, — зло процедила сквозь зубы Софи. Бенкендорф не удостоил ее ответом. Музыка наконец закончилась. В груди что-то сжималось, сердце нещадно билось, качая кровь так, что звенело в ушах. На все еще ватных ногах Софья сорвалась с места и побежала прочь. Одна дверь, другая. Пестрые комнаты сменяли одна другую. Морозная свежесть, обдавшая разгоряченное лицо. Ей не холодно. Огромный дворец остаётся позади, впереди парк с высокими деревьями. Их густые кроны создают мрак, в котором обычно страшно, но не сейчас. Оказывается, не всегда страшно в темноте. Куда чаще страх ходит вокруг тебя, там, где светло. Вот полянка, луна освещала снег, тот зачаровывающе блестел, но сейчас Аракчеева этого не замечала. Ноги опять перестали слушаться, что-то словно ударило в грудь. Софи повалилась в мягкий снег, тяжело дыша. «Я сейчас умру». Ее голова кружилась и болела, приятный холод становился болезненным. Снег начинал обжигать. Сил хватило лишь на то, чтобы перевернуться. Надо встать. Перед глазами небо. Бескрайнее, бесконечное, чистое. Полнолуние. — Принесла нелёгкая, на полную луну… «Царица-ночь, сокрой меня, Окутай саваном своим. Лучом своим пьяни, луна, От страхов всех осовободив. Целуй меня, мороз, нещадно Беспамятно и безоглядно, Чтоб боли не было, тревог, Из сердца выбить чтоб порок… Иль дар » Строки рождались почти мгновенно. Они занимали воображение, грели душу. — Было задержано девятнацдать ваших… полагаю, товарищей. Неужели бог всё-таки ниспослал вам разума оборвать с ними отношения? — его равнодушная фигура отбрасывала на неё тень. — Однако я надеюсь, вы осознаёте всю серьезность происходящего. Она не ответила. — Задерживать вас, к сожалению, пока не могу, но побеседовать хотелось бы, только чтобы вы были более разговорчивы Опять тишина. Генерал не привык так долго говорить, не получая ответа. Горячие слезы потекли на замерзающие щеки. — Со своими товарищами я буду до конца. Вам этого не понять, — хриплый, но уверенный в своих словах голос заставил Бенкендорфа насторожиться. — И вы правы, у меня стихи не только про Крит. Я вам даже зачитаю. Он жестокий страж, Верный царский паж, Блюдет закон, Не знает он Чувств свободных. В крепости ему чужды Томления святой любви И всё, что трогает живых. Так хотелось задеть Бенкендорфа, хотелось ему также душу наизнанку вывернуть, нажать на больное, сделать неприятно. — Браво, госпожа Персефона, или кто вы там, а теперь вставайте, мертвой вы нам не нужны. — Для того, чтобы стать бессмертной, Персефоне пришлось умереть. И я Аполлон. Она закатила глаза на последней фразе и потеряла сознание.