Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Эта женщина была просто невыносима. Вся промокшая, замёрзшая до ужаса, она наотрез отказывалась от попыток Бенкендорфа предложить ей мундир. Никогда генерал не сомневался в своих способах работы, но тут задумался: то ли он перегибает, то ли она — истеричка. — Софи! — Бенкендорф увидел, как женщина в красном платье в ужасе выбежала из дворца, перевела взгляд на него и секундная растерянность сменилась уверенностью. — Позвольте, что это за беспредел? Как сложно работать с этими женщинами, особенно если ты хорошо воспитан! Не отпихнешь ведь и не отмахнешься. — Мари, всё хорошо, не волнуйсяю Но Валович не слышала этих слов. Она накидывала на Аракчееву её шубу, стараясь плотнее укутать. — Софи, ты вся мокрая, ты замёрзла. Впервые Софья Алексеевна почувствовала такой стыд. Ей было стыдно перед Марией Семёновной: та так волновалась за неё! Аракчеева никогда не хотела, чтобы кто-то сокрушался о ней, и никому не хотела причинять неудобства. — Мари, — девушка обняла окаменевшими от мороза руками Валович. — Не волнуйся, прошу. Возвращайся и не беспокойся обо мне, пожалуйста. Казённая карета оказалась теплой. Снова неизвестность, причем ещё страшнее, чем в Петербурге. Можно уже создавать новый вид пыток. Только Бенекндорфу было комфортно в тишине, нарушаемой лишь стуком колес. Он выжидал, как хищник, наблюдал за каждым ее движением, за каждым вздохом. " Эта ссыльная барышня неглупа, — думал он, с интересом рассматривая Софью. — И это неудивительно. Она — поэт, посвятила себя литературе. А литература все же учит понимать человека лучше, чем любая психология». Спустя полчаса таких гляделок, глаза начали слипаться. Девушка мечтала о сне, чтобы забыть всё. Но как можно заснуть под таким надзором, да ещё и осознавая, что её знакомых и товарищей сейчас держат бог знает где и делают с ними бог знает что. — Уважаемый Александр Христофорович, — кажется, она никогда не перестанет разговаривать с ним в язвительном тоне. — Так кого вы изображали на маскараде? Или вы всё-таки имели наглость нарушить правила? «Нет, серьезно? — с удивлением подумала Софья. — В такой момент я спрашиваю его о костюме?» Скупая полуусмешка отразилась на строгом лице. У него не было цели учавствовать в маскараде, так что и костюм его фактически состоял из одной маски. — Сами придумайте ответ. Прошу вас, займите свой ум хоть чем-то, кроме дерзостей. Ответ нашелся сразу. — Я догадалась, вы — Аид, — уверенно сказала девушка. Её уставший, но всё ещё горящий взгляд был направлен в окно, на бескрайние поля, укрытые снегами. Начала подниматься метель. Софи вздохнула, представляя, как там сейчас холодно и как при этом тепло в карете. — Вы как Аид — разрушаете жизни, разбиваете мечты, убиваете надежду и душите веру… Глаза снова закрылись. Сопротивляться сну уже не было сил. И она забылась. Снилось детство, ещё до переезда в Петербург. …— Вот сидит большая кошка Смотрит кошка мне в окошко… Маленькая девочка сидела на слишком большом для неё стуле и привольно болтала ногами. Женщина средних лет в переднике и платочке расчесывала длинные волосы девочки. Большая серая кошка спрыгнула с широкого подоконника и мягкой походкой прошлась по комнате. За окном бушевала вьюга. Сквозь щели был слышен её тихий свист. Из-за горящих в комнате свечей окно казалось совсем чёрным. У маленькой девочки оно вызывало ужас и вместе с тем странное притяжение. Свечи уже горели еле-еле, лишь одна свеча у святого образа горела так же ярко. На душе было очень спокойно. Дома было тепло и не страшно, а снаружи бушевала природа. Скоро спать. На плечи малышке накинули колючую шаль. — Колется, — недовольно поморщилась девочка и потянулась к шали руками, чтобы снять. — Панночка, шо ш вы, вон які холад, нават дарогі не відаць. Змерзнете як малпа! — всплеснула руками женщина и поправила на ней шаль. — Як малпа, — хихикнула девочка и сильнее заболтала ногами. Острый молодой взгляд зацепился за образ в красном углу. Девочка сорвалась со своего стула и побежала босыми ногами по холодному полу, потянулась к дверной ручке, неловко отворила дверь… …Темная спальня, освещаемая лишь двумя свечами. На большой кровати лежала женщина с правильными, красивыми чертами лица. Такие же светлые волосы разбросаны по подушке. В углу, рядом с кроватью, в кресле сидел мужчина. Его важное и хмурое лицо было обращено лишь к этой женщине. На его ещё молодом лице уже пролегли глубокие морщины. Весь вид его внушал страшное спокойствие, которое многим знакомо. Карие глаза метались по лежащей, словно ища надежду. — Сонечко моё, — голос с лёгкой убаюкивающей хрипотцой явно был рад девочке. Малышка, не раздумывая, подошла к кровати и с детским интересном разглядывала маму. С трудом она влезла на кровать и забралась под одеяло. Ноги приятно согрелись от теплой перины. Нежные руки обхватили её и поглаживали по белокурой голове. Она лежала на груди у мамы, ей тепло. Девочка поглядывала в темное окно и сильнее прижалась к матери. Всё казалось такое таинственным и манящим. Мужчина тяжело вздохнул, закрывая руками лицо. — А ты нейкі вершык сегодня написала? Девочка звонко, но уже устало засмеялась. Так неуместно. — Про кошку и окошко, только что придумала, — и с детской гордостью она улыбнулась маме. Женщина нежно и с невидимой печалью улыбнулась в ответ, смотрела на дочку и гладила её, шепча ей какие-то истории, сказки, целовала в маленький лоб. Девочка заснула. Нет ничего плохого для неё на свете. Есть только большой дом, образок в уголке, папа и мама… Карету сильно тряхнуло. Софи проснулась, поморщилась, снова взглянула в непроглядную тьму за окном. Метель усиливалась. Прищурившись, Бенкендорф посмотрел на девушку, и увидел в вечно дерзких глазах печаль, да ещё какую. «Не будет больше ни теплого дома, ни образков, ни мамы, ничего…», — думала она. Чудны и непредсказуемы наши сны. Сколько бумаги было исписано, сколько опыта многовекового собрано, чтобы постараться разгадать их чудеса. На улице почти ничего не видать, а Софья Алексеевна знала, чувствовала, где они едут. — Вы дерзки, до ужаса своенравны, умпрямы, эмоциональны, а список ваших «приключений» может тянуться до бесконечности. Вы не считаетесь ни с чем, решительно ни с чем. Где-то она уже слышала эти слова. Ах да, они звучали чуть ли не от каждого преподавателя, от Пилецкого так каждый день, даже иногда от вечно смущавшегося директора Малиновского. Потом всё то же Аракчеева слышала у себя за спиной в обществе, часто ей не брезговали высказывать все это в лицо. Задевало? Задевало. Обидно? Обидно. — Сочувствую тому, кто женится на вас. Если, конечно, кто-нибудь женится. Софья привыкла не реагировать на подобные выпады и тихо прятала обиды в отдаленные уголки своей души. Жизнь ведь слишком прерксна, коротка и мимолетна, чтобы лишний раз страдать. — Неужели ваша маменька совсем не занималась вашим воспитанием? — Бенкендорф не осознавал, что и кому он сейчас сказал. От этих слов что-то в душе болезненно лопнуло. Множество разных чувств охватило девушку: возмущение, горе, отчаяние… Мужчина опешил, когда Аракчеева встала и настойчиво постучала в стену кареты за его спиной. Осознавала ли она, что делает? Вряд ли. Карета резко остановилась, и сразу же Софья вылетела из неё, а Бенкендорф за ней. — Это поразительна наглость! — Бенкендорф принял сию выходку за попытку побега. — Я просто хочу ответить вам на ваш вопрос. Бенкендорф удивленно вскинул брови: что Аракчеева этим хотела сказать? Только на раздумья времени не было. Поэтесса сошла с дороги и стремительно направилась к двум высоким деревьям. Снег лежал на облысевших ветвях словно крона. Генерал ускорил шаг, не выпуская из виду беглянку. — Александр Христофорович, я хочу сделать вам приятный подарок: ответить, наконец, на ваш вопрос честно и прямо. Только что подавленный вид сменился такой же подавленной оживленностью. Когда они подобрались ближе, то Бенкендорф увидел небольшую плиту с крестом, стоявшую между двумя высокими деревьями. На всегда непроницаемом лице генерала промелькнуло замешательство, которое он ненавидел. Замешательство делало его уязвимым. Подойдя к памятнику, Софья стряхнула снег и встала рядом.

«Бронислава Константиновна Аракчеева

1779–1805г.г».

Гласила надпись на могильной плите. В этот миг Александр Христофорович почувствовал то, что привычно чувствует каждый живой, приходя к мёртвому. Он внезапно ощутил острый укол жалости в сердце. Взгляд переместился с памятника на Софью Алексеевну. Та смотрела прямо, не отводя взгляда от Бенкендорфа, лишь шмыгала изредка носом. — Все замечания и предложения по поводу моего воспитания можете высказать здесь и сейчас. Однако, боюсь, вы немного опоздали, — сухо сказала девушка. Бенкендорф на секунду опустил голову и вздохнул. — Приношу вам свои соболезнования и извинения. — Не стоит, не утруждайте себя этими приличиями.