Часть 9: в темнице сырой
30 марта 2025 г., 00:17
Бенкендорф думал: почему он вообще пошел за ней, а не просто вернул обратно в карету или ещё лучше: не оставил там? Так бы и проблем меньше было.
Карета остановилась неожиданно.
Старик-кучер с длинной густой бородой отворил дверь:
— Барин, буран, не паедуць лошади дальше.
Аракчеевой было абсолютно все равно, а вот господин Бенкендорф явно начал раздражаться.
— Что это за место? — обратился он к кучеру.
— Новогрудок, — как бы между прочим ответила Аракчеева и, приняв поданную кучером руку, вышла из кареты.
Неказистое, если не сказать противное, полицейское отделение уездного городка вызвало одинаковые эмоции у Бенкендорфа и Софьи Алексеевны.
Высокий полицейский надзиратель с припухшим заспанным лицом вышел им навстречу. — Кому тут не спится? — но всё его недовольство быстро улетучилось при виде генерал-адъютантского аксельбанта.
Издав странный глухой полукашель, мужчина поклонился.
— Чего изволите, ваше превосходительство?
— Где у вас тут допросная? — Бенкендорф по-хозяйски оглядел отделение в поисках подходящего места.
Мутноватые глаза полицейского переместились на Софью.
— Позвольте узнать, кого допрашивать изволите?
Наклонив голову, генерал окинул быстрым взглядом Софью.
— Вы же сказали, что задерживать меня оснований нет! — возмутилась она.
— Я не намерен с вами объясняться.
— Однако обязаны, — возразила Софья, но её уже вели вдоль по коридору.
Маленькая комнатка с низким потолком и низкими же окна предстала взору девушки.
Ещё только в таких условиях она не ночевала.
А Бенкендорф же, естественно, скрывая усталость, дал понять, что в тишине они не посидят.
Толстая черная папка, которая всё время пути лежала на сидении рядом с генералом, с громким хлопком была кинута на выцветший стол.
Формат такого общения стал привычен и знаком, так что без лишних указаний Софи села напротив Бенкендорфа.
Из папки он достал две перевязанные стопки бумаг.
Аракчеева понимала, что это за бумаги.
— Это, — он указал он на первую. - То, что было прислано в Петербург и не прошло цензуру, однако было найдено в домах задержанных. А это, — кивнул он на стопку значительно больше. — То, что не было прислано вами в Петербург.
— И что дальше?
— Половина данной, — он не хотел использовать термин «литературы», — писанины хуже того, что не прошло цензуру. Оно ещё и было напечатано! Литература эта возмутительна и непотребна.
- Это я от вас уже слышала.
Бенкендорф взглянул на неё поверх очков, желая услышать что-то помимо дерзостей. Вглядываясь в девичий силуэт, всегда собранный и хладный разум Бенкендорфа допустил оплошность. Сказалась невероятная усталость.
Сейчас он почему-то не думал о ней как о крамольной поэтессе, как о «преступнице» в его понимании. Он вдруг отметил, какое у неё здоровое, красивое тело с гармоничными формами, пухлые губы и милый румянец на щеках. Во всем ее виде он вдруг нашел некое очарование. Он даже залюбовался вдруг ее выбившимися из прически прядями, наспех надетой шубой... Но особенно его волновал ее взгляд - то растерянный, то дерзкий. Вся эта её «дикая» внешность очень подходила к этому месту, да и с местными дамами у неё были некие сходства. Всё-таки черта национальная.
Всё это вызывало в нем приятные ощущения, таинственное притяжение, как и сама эта мадемуазель. Если ещё и углубиться в черты её характера…
И вот так разглядывая её, генерал встретился с яркими зелёными глазами, которые своей яркости и в темноте почти не теряли. Привычной дерзости в них не было. Она смотрела с каким-то снисхождением.
— Вы так оскорбились, что я вам почитать их не прислала? — она звонко рассмеялась. — Признаться, таких ярых поклонников своего творчества я ещё не встречала.
Бенкендорф не стал возражать: пусть посмеётся.
— А вообще, Александр Христофорович, я не скажу вам ничего нового. Вы и так всё знаете, мои взгляды вам предельно понятны и известны. Даже, кажется, вы их лучше меня знаете. Да, я знаю этот кружок неравнодушных, я в нём участвовавала согласно своим возможностям.
Её не перебивали, слушали внимательно, даже не записывая.
Она продвинулась ближе, заставив Бенкедорфа затаить дыхание.
— Скажите лучше мне вы́, что я могу для них сделать.
Софья Алексеевна прекрасно понимала, что её не сошлют на каторгу, она в выигрышном положении: она женщина, дочь военного министра, человека, имеющего большое влияние.
Шелестнула бумага, что-то щелкнуло.
Перед Аракчеевой оказались лист бумаги, чернильница и перо.
— Пишите прошение на Высочайшее имя.
